Я перевел взгляд на Спрингфилда:

– Кажется. Что это было?

— Я собираюсь в магазин. Думаю, мне понадобятся черные брюки, черная футболка и черные ботинки. И черная ветровка — размера XXXL, чтобы сидела мешком. Что скажете?

— Нам все равно, — пожал плечами Спрингфилд. — Когда вы вернетесь, нас здесь уже не будет.

Постижение. Когда ты вошел во Врата – произошло то же самое. Только ты этого не почувствовал. Я сделал все грубее. Нарочито грубее.



Я пошел в тот же магазин на Бродвее, где покупал рубашку перед рандеву с Элспет Сэнсом. Там я нашел все, кроме носков и обуви. Черные джинсы, черную футболку и черную ветровку на молнии, топорщившуюся на животе пузырем.

Голова кружилась. И кружились, метались, заставляя сжиматься сердце, воспоминания. Тени воспоминаний…

Идеально — если Спрингфилд понял намек.

Я переоделся в примерочной, выбросил старые вещи и заплатил продавцу пятьдесят девять долларов. После чего отправился в обувной. Там я взял пару черных ботинок — высоких, крепких и на шнурках — и пару черных носков. Еще около сотни баксов.

Вечер уже окутывал город темным покровом, когда я вернулся в гостиницу. Я поднялся в номер, сел на кровать и стал ждать.

Я ждал около четырех часов. Я думал, что жду Спрингфилда. Но оказалось, что ждал я Терезу Ли.



Ли постучала, когда до полуночи оставалось восемь минут. В руке у нее была черная спортивная сумка. Нейлон-баллистик. По тому, как сумка оттягивала ей руку, я сделал вывод, что внутри что-то тяжелое.

— Ты в порядке? — спросила Ли, ставя сумку на пол.

— А ты?

Она кивнула:

— Мы все снова на работе. Как будто ничего не произошло.

— Что в сумке?

— Понятия не имею. Какой-то мужчина доставил ее в участок.

— Спрингфилд?

— Нет, он назвался Браунингом. Он передал сумку мне, сказав, что ради предотвращения преступления я должна гарантировать, что она ни в коем случае не попадет к тебе.

— Но ты все равно ее принесла?

— Я ее охраняю. Так надежнее.

Дорте ходила от балкона до Лариной железной кровати, даже не взглянув на часы, не зная, утро сейчас или вечер. И когда она наконец села, то вспомнила, что уже давно не отмечала крестиком прошедшие дни.

— Конечно.



Ли присела на кровать. В ярде от меня. А может, и ближе.

— Ты не пойдешь туда! — сказала мать и спрятала лицо в полотенце.

— Мы обыскали те три старых особняка на 58-й.

— Дорогая, ты все понимаешь превратно! Эта девушка — моя соотечественница, и я помогаю ей учить русский, — немного надменно ответил отец.

— Это Спрингфилд сообщил вам о них?

— Вчера сосед делал намеки. Это так унизительно…

— Он сказал, что его зовут Браунинг. Наш спецназ устроил облаву пару часов назад. Хоцев там нет.

— На что он намекал?

— Знаю.

— На то, что ты любишь молоденьких девушек.

— Они были там, но успели уйти.

Отец раздраженно фыркнул, потом отложил шляпу и обнял мать. Покачал ее в своих объятиях, как качал Веру, когда та ушибалась. Мать попыталась освободиться, но было видно, что ей этого совсем не хочется.

— Знаю.

— Правильно! Я люблю мою молодую красивую жену! И буду говорить это каждому встречному и поперечному. И соседям тоже.

— Откуда?

— Не валяй дурака!

— Хоцы сдали Леонида с подельником. Следовательно, они перебрались в другое место, о котором эти двое не знают.

— Я и не валяю. Я говорю серьезно. Ты оставила все, чтобы выйти за меня замуж, а этим не шутят. Как ты могла подумать, что я когда–нибудь забуду об этой жертве?

Она посмотрела на меня:

— Мужчины такие легкомысленные…

— Ты найдешь их?

— Ты несправедлива ко мне. Я не прощу, если ты будешь считать меня легкомысленным человеком! У тебя для этого нет никаких оснований. Ты знаешь, что до тебя я был неравнодушен только к одной женщине, но она умерла.

— Как у них с наличными?

Мать выглянула из–за полотенца и хотела улыбнуться, но у нее получилась лишь жалкая гримаса. Никто из них не обращал внимания на то, что Вера и Дорте сидят на лестнице и слышат каждое слово.

— Мы не можем их отследить. Они перестали пользоваться кредитками и банкоматами шесть дней назад.

— Что же мне теперь делать? — спросила мать и отошла к столу. Там она занялась яблоневыми ветками, которые срезала для выгонки.

— Что еще предпринимает ваш отдел по противодействию терроризму?

— Не знаю. Но если тебе это неприятно, я лучше не буду туда ходить.

— Розыск, — ответила Ли. — Совместно с ФБР и Минобороны. Улицы патрулируют шестьсот сотрудников.

Мать с такой силой ткнула ветку в тонкую вазу, что удивительно, как стекло не треснуло.

— Круто.

— Все поймут, что это из–за твоей ревнивой и несносной жены.

— Говорят, все это связано с каким-то файлом, пропавшим из Пентагона. Записанным на флешку.

— Поймут или нет, к делу не относится. А вот твои чувства касаются меня весьма близко.

— Вроде того.

— Ты считаешь меня дурой?

— Ты знаешь, где флешка?

— Нет! Но я понимаю, что ты не доверяешь моей любви.

— Почти.

— Думаешь, мы стоим друг друга? — спросила мать, безуспешно разглаживая скатерть обеими руками.

— Так иди и возьми ее. А Хоцами пусть занимаются те, кому это положено.

— Нет! Ты гораздо лучше. Просто у меня хорошо подвешен язык.

Я промолчал. Ли поняла, что меня не переубедишь.

— Посмотри! Из почек капает нектар, хотя они еще не раскрылись, — мечтательно сказала мать и взяла ветку. Потом она закрыла глаза и сунула палец в рот.

— Когда планируешь приступить? — спросила она.

Отец подошел к ней и тоже попробовал нектар. Вдруг он как будто что–то вспомнил. Через мгновение он направился к своему креслу, сел и поставил ноги на скамеечку.

— Через два часа. Плюс еще два, чтобы отыскать их. И атаковать в четыре утра. Мое любимое время. То, чему мы научились у русских. Самый лучший момент, чтобы застать врага врасплох.

— Вера! Сбегай к Ванечке и скажи, что я сижу, поставив ноги на скамеечку, и не могу к ней прийти, пусть она сама придет сюда!

— Пропавший файл имеет отношение к Сэнсому?

— Ты хочешь, чтобы я солгала? — удивленно спросила Вера.

— Отчасти.

— А разве ты сама не видишь, как я сижу?

— Он знает, что файл у тебя?

— Вижу, но это только половина правды.

— У меня его нет. Пока. Но я знаю, где он.

Отец задумался, потом пригладил пальцами усы.

— А Сэнсом об этом знает?

— Вера, ты слышала наш разговор с мамой? Что, по–твоему, правда? Разве с маминой точки зрения правда не в том, чтобы я туда не ходил?..

Я молча кивнул.

— Да, но… — пробормотала Вера и быстро взглянула на мать.

— Значит, ты заключил с ним сделку, — сказала Тереза Ли. — Он вытаскивает нас с Догерти и Джейкобом Марком, а ты приводишь его к пропавшему файлу.

Тогда Дорте спрыгнула с лестницы и бросилась к двери.

— Папа, это правда! Я пойду и скажу ей это!

— Вообще-то идеей было вытащить из дерьма меня.



— Похоже, для тебя номер не сработал. У федералов ты по-прежнему на крючке.

Дорте шла по улице, где овощи продавали прямо на тротуаре. Она промышляла так уже не раз, там редко кто–нибудь их сторожил. Если она была спокойна и сосредоточена, ей это удавалось. Крупной картошки ей хватало на два раза. Самые крупные картофелины были обернуты серебряной фольгой. Помидоры и яблоки легко спрятать в сумку. С бананами дело обстояло хуже, они продавались большими гроздьями. Сегодня она была такая вялая, что ей удалось унести только головку цветной капусты и два яблока.

— Зато сработал с Управлением полиции Нью-Йорка.

— Так же, как и для нас троих. Спасибо, Ричер.

Уже дома Дорте пожалела, что из–за своей вялости не стащила также молока и хлеба. Но их продавали только внутри в магазине. Она со стыдом вспомнила, как в одном крохотном магазинчике она подошла к холодильнику, где стояло молоко.

— Если ты хочешь что–то купить, поставь это сюда на прилавок! — раздался на весь магазин голос продавщицы, и все головы, как по команде, повернулись к ней.

С тем магазином было покончено. Больше она туда не ходила. Унести хлеб, не заплатив за него, было почти невозможно. А он, как нарочно, благоухал, чтобы мучить людей. В последние дни она так настойчиво пыталась забыть о существовании хлеба, что ей не хотелось ничего другого. У смуглого лавочника на улице стояли только газеты. Но она вообще не хотела красть у него. Они как будто договорились, что она ничего не крадет, но просматривает газеты, лежавшие на подставке. Во всяком случае, он не делал ей замечаний, хотя дверь была открыта и он видел ее. И никогда не удивлялся, что она покупает только молоко.

В тот вечер Дорте сварила себе суп. Красивые маленькие кусочки цветной капусты плавали в подсоленной воде. Она ела медленно, чтобы подольше растянуть удовольствие. Какой смысл начинать красть, если у тебя потом все равно будет рвота?



— Пожалуйста.

Три раза ее отказались взять на работу, хотя она могла предъявить паспорт. Оставалось либо надеяться на чудо» либо искать клиентов. Тем временем деньги на билет домой постепенно таяли. В списке все кафе и магазины были уже вычеркнуты. Последним остался большой киоск. Девушка, стоявшая там за прилавком, сказала Дорте, что у них убирает большая фирма, и, пожав плечами, повернулась к следующему покупателю. У Дорте возникло неодолимое желание залепить ей оплеуху. Лара сказала бы, что глупо сдаваться в городе, где столько еды, денег и мужчин. Если у тебя не хватает смелости, значит, нужно стать смелее!

— Как Хоцы планируют выбраться из страны?

Дорте надела юбку, желтый джемпер, джинсовую куртку, кружевные колготки и накрасилась так, как ее учила Лара. Потом встала в очередь, стоявшую в ночной клуб, хотя знала, что за вход туда нужно платить. Она пропустила вперед целующуюся пару, потому что за ними в очереди стояли два молодых человека. Один был пьян и повис на ограждении от улицы. Другой, на вид добрый, уговаривал товарища взять себя в руки, а то их не пропустят.

— Не думаю, что это входит в их планы. Слишком поздно. Поезд ушел пару дней назад. Сейчас у них всего один путь — довести дело до конца. Победа или смерть.

— Угостишь меня? — улыбнулась ему Дорте.

— Пойти на верную гибель?

— А ты что, не можешь заплатить сама? — удивился он.

— То, что они умеют лучше всего.

— У меня нет денег. — Она слегка прислонилась к нему.

— Твоя мама знает, где ты? — презрительно спросил пьяный.

Тереза Ли встала с кровати. Она сказала, чтобы я звонил ей в любое время, когда мне понадобится ее помощь, и, пожелав удачи, вышла из номера. Черная сумка осталась на полу рядом с ванной.

— Заткнись! — скомандовал другой и повернулся к Дорте. — Хорошо, но ты идешь только со мной!



— Согласна! — ответила Дорте и встала рядом с ним, словно они были парой. Он обнял ее, защищая от холодного ветра, но ногам это не помогло. Полагаться на лето в этой стране было глупо. Она постукивала ногами, чтобы согреться.

Я приподнял сумку, прикинул вес. Фунтов восемь, не меньше. Я перенес сумку на кровать, расстегнул молнию.

Очередь двигалась медленно, как улитка. Парень, обнимавший ее, спросил, как ее зовут, где она живет и еще что–то, чего она не поняла, потому что он говорил очень быстро. Она ответила, что ее зовут Анна.

Первым, что я увидел, была картонная папка.

— А меня Артур! — крикнул он ей в ухо. Они уже подошли к охраннику, и тот сказал, что Дорте еще рановато ходить по ночным клубам.

Двадцать один лист компьютерных распечаток. Иммиграционные бланки. Две женщины, девятнадцать мужчин. Все — граждане Туркменистана. Все въехали в США из Таджикистана три месяца назад. На каждом бланке — цифровое фото и отпечатки пальцев. Фотографии были цветными. Я без труда узнал Светлану и Лилю Хоц. И Леонида с его подельником. Остальных семнадцать я видел в первый раз. На четырех уже стояла пометка «Выбыл». Я выбросил их бланки в ведро и разложил на кровати оставшиеся тринадцать.

— Не глупи! Это моя девушка, ей почти двадцать! — галантно возразил Артур и подтолкнул ее к двери. В ту же минуту его товарища вырвало на башмак охранника. Раздались крики, брань, а Дорте с Артуром тем временем проскользнули внутрь.

— Пусть сам выкручивается как знает! Мне уже осточертело вытаскивать этого алкаша, — с отвращением сказал Артур, протащив Дорте сквозь грохот басов и истерику гитар. Никакой группы на сцене не было. Звук лился из динамиков.

Все тринадцать лиц выглядели усталыми. Невысокие, судя по направлению взгляда в объектив, жилистые, ближневосточный тип, сплошь кости, мышцы и жилы. Я всматривался, изучая каждого, с номера один по номер тринадцать, пока их лица не впечатались в мою память.

Мало сказать, что все столики и стулья были заняты. Люди со стаканами пива, открыв рты, стояли чуть ли не на головах друг у друга. Почти все были моложе тридцати.

Затем я вернулся к сумке.

Пахло чем–то похожим на мочу или блевотину. Артур увидел какого–то знакомого и подтолкнул Дорте дальше, к молодому парню с внешностью кинозвезды. Оба закричали что–то, но она не поняла.

Как минимум, я рассчитывал на сносный пистолет. Как максимум — на короткий ПП. Я не зря намекнул Спрингфилду насчет мешковатой куртки. Я надеялся, он поймет.

— Свейнунг! Я нашел девчонку! Чертовски хороша! Анна! — проревел Артур в конце концов и толкнул приятеля в грудь стаканом с пивом.

Он понял. Более чем. И превзошел все мои ожидания.

— Не могла взять сумку поменьше? Ты что, продаешь травку на килограммы? — надменно спросил Свейнунг.

Теперь я знаю тебя гораздо ближе. Я тебя постиг – и смогу объяснить. Представь, что ты взял в руки бумажный самолетик. Размахнулся и отправил лететь… Так действуют кабины геометров. А теперь представь, что вначале ты развернул сложенный лист бумаги. Прочитал все, что было на нем написано. Сложил заново. Это – Врата Тени.

Он дал мне пистолет-пулемет с глушителем. Немецкий «Хекклер и Кох МП-5СД». Укороченная модификация классического МП-5. Без приклада. Пистолетная ручка, спуск, изогнутый магазин на тридцать патронов и шестидюймовый ствол с двухкамерным глушителем. Калибр девять миллиметров, быстрый, точный и тихий. Просто класс! ПП был с черным нейлоновым ремнем, предусмотрительно подтянутым почти на минимум.

К счастью, разговаривать в этом гаме было невозможно. Дорте показалось, что они не поняли, что она иностранка. Ей оставалось только растягивать уголки рта и ждать. Чего ждать, она и сама не знала. Еды тут никакой не было. Только грязь от чипсов на столиках. Золотистая картошка лежала, как маленькие кораблики, вытащенные на берег из пивного болота. Или падали на пол и погибали под шаркающими подошвами.

С левой стороны ПП находилось комбинированное приспособление — предохранитель и переключатель режимов стрельбы. Белая точка — предохранитель, один маленький белый шаблон в форме пули — для стрельбы одиночными, три пули — для очередей по три выстрела и длинная цепочка маленьких белых пулек — для автоматического огня. Я перевел фиксатор в режим очередей по три выстрела. Мой любимый.

Девушка с золотым пояском на спущенных до неприличия джинсах прижималась всем телом к молодому человеку, стоявшему у стойки. Над джинсами было голое тело. Груди наполовину вывалились из крохотного топика, словно она уже обслужила первого клиента. Но что–то в ее движениях подсказало Дорте, что если эта девушка и была шлюхой, то денег со своих клиентов она не брала. Танцующих было столько, что невозможно было пройти, не прижавшись к кому–нибудь или не наступив ему на ногу. К счастью, они с Артуром и не пытались танцевать.

– И ты испугался, что кто-то прочел все мои мысли?

Я положил оружие на кровать.

— Чертов кабак! И чертов грохот! — крикнул им Свейнунг. — Валим отсюда!

Нет. Это неудивительно. Любой разум, превосходящий тебя как минимум на порядок, мог совершить постижение.

Про патроны он тоже не забыл. Тридцать штук. Хотя тридцать — это не много. Для пятнадцати человек.

Артур запротестовал. Он заплатил за вход, значит, уходить нельзя. Они начали препираться, но когда Свейнунг, пожав плечами, хотел уйти, Артур быстро допил пиво и подтолкнул Дорте к выходу.

Значит?

Я проверил сумку еще раз.



Да. Постигли и меня.

Но больше патронов не было. Зато был своего рода бонус.

36

Нож.



Как интересно. Куалькуа привык взирать на мир, ничего не требуя взамен, но и ничего не отдавая… ничего настоящего, отдельные особи-клеточки – не в счет.

«Бенчмейд-3300». Черная фрезерованная рукоятка. Автоматический размыкающий механизм. Запрещенный во всех пятидесяти штатах — если только вы не военный и не сотрудник правоохранительных органов, коим я в данный момент не являлся. Большим пальцем я нажал спуск — лезвие молниеносно выскочило из рукоятки. Обоюдоострый клинок, копьевидное острие. Четыре дюйма длиной.

Нетвердо держась на ногах, Свейнунг жарил отбивные. Его родители уехали отдыхать во Францию. Парни только что проглотили по таблетке и запили ее водой. Дорте повезло: они тоже хотели есть. Она поняла, что Артур уже бывал здесь. Знал, что уборные есть и на первом и на втором этажах. Он облегчился, не затворяя дверь, им на кухне было все слышно даже через несколько комнат. Дом был огромный. Дорте первый раз попала в дом, где было столько мебели и разных вещей. Бра, украшения, картины, подсвечники, зеркала, позолоченные рамы, люстры, большие растения — даже на полу в холле стоял в горшке большой куст. Пахло чем–то дурманящим — не то духами, не то какими–то благовониями.

Я закрыл нож и положил рядом с ПП.

К отбивным Свейнунг толстыми ломтями нарезал хлеб. Все расположились на кухне вокруг большого стола. Пахло пригоревшим мясом, растительным маслом и чем–то еще. Очевидно, мусором, который слишком долго пролежал в мусорном ведре, стоявшем в углу. Неожиданно Дорте почувствовала тошноту. Но она обмакнула в жир кусочек хлеба и заставила себя медленно его съесть. Она уже очень давно не ела горячей пищи. Голод мучил ее, особенно по ночам. Снотворное у нее давно кончилось.

На порядок, Петр! Пойми. Есть грубая сила – даэнло, хикси, торпп. Есть гениально организованная раса – счетчики. Но они слишком цепляются за индивидуальность. Они не пошли по пути слияния разумов. Среди всех рас есть отдельные индивидуумы с огромным мыслительным потенциалом. Их запас знаний может быть ничтожен, зато они наделены способностью к синтезу нового. Но меня постиг цельный разум – подобный моему, но неизмеримо превосходящий. Вывернул, поглотил и отпустил. Предпринимать что-либо было поздно. Если бы я знал заранее…

В сумке оказалось еще две вещи. Черная кожаная перчатка — на крупную левую мужскую руку. И моток черной изоленты. Я положил все в ряд с ПП, магазином с патронами и ножом.

Несмотря на дурноту, ей хотелось молока. Она произнесла слово «молоко». Оно прозвучало, как вздох беззубой старухи. Но Свейнунг понял ее, принес пакет молока из большого холодильника и бросил его на стол. Дорте успела заметить, что белое, освещенное чрево холодильника битком набито всякой едой. Она выпила стакан молока и попыталась есть отбивную, прислушиваясь к тому, что делается у нее внутри. Там словно сидел какой–то грызун, который приказывал ей есть побольше и тянул за кишки, если она ела недостаточно быстро.

– Ты бы убил себя. Тот кусочек, что живет в моем теле. И вместе со мной, вероятно.

Свейнунг и Артур то пили пиво, то бегали в уборную. Когда пиво кончилось, Артур разозлился. Свейнунг куда–то вышел и вернулся с бутылкой чего–то покрепче.

Я засмеялся. Нет, я действительно был доволен.

Тридцать минут спустя, одетый, обутый и экипированный, я сидел в вагоне поезда R нью-йоркской подземки.

— Папаша озвереет, это дорогое пойло! — сказал он равнодушно. Пробка, коротко вздохнув, соскочила с бутылки. Он хотел налить и Дорте, но она отказалась.

– Привык отсиживаться в чужих телах, куалькуа? Поглядывать на мир, копить знания? Бездействовать, наслаждаться покоем… Кончился покой, дружок. Мы теперь на равных… одинаково ничтожны.

— Ты что, пьешь только молоко? — со смехом спросил Артур.

Тебя это не пугает?

Поезда R оснащены вагонами старой модели — со скамейками, обращенными вперед и назад по ходу движения. Но я сидел на боковой, один. Было два часа ночи. Поезд ехал на юг.

— Да! — сказала она.

– С чего бы? Я привык быть слабым.

Свейнунг откинулся назад и от смеха замолотил кулаком по столу. Дорте растянула уголки губ и сделала вид, что ее это не обижает. Но он так легко не сдался, поднес бокал ей к губам и велел сделать глоток.

Покрутив рукоятку крана, я извлек из душа тугую струю теплой воды. С наслаждением окатил себя.



— Да отстань ты от нее! — сказал Артур.

Что ты собираешься делать?

Я вышел на «34-й», сел на скамью в вестибюле станции и еще раз мысленно прошелся по своим теориям. Я прокрутил урок истории от Лили Хоц: Обдумывая наступление, прежде всего следует распланировать свой неизбежный отход. Интересно, прислушались ли к этому совету ее начальники там, на родине? Я был готов поспорить, что нет. По двум причинам.

— Ах ты, говно! — Свейнунг, громко рыгая, схватил ее за подбородок и заставил открыть рот.

– Мыться.

Первая — фанатизм. Идеологические организации не могут себе позволить мыслить рационально. Стоит лишь начать рассуждать трезво, и все их идеи развалятся как карточный домик.

А дальше?

Запах жеваной свинины и пива смешался с запахом крепкого, горького напитка. Дорте сморщилась. Закашлявшись, она сделала глоток в надежде, что Свейнунг сядет и забудет о ней. Тогда она скажет, что ей надо выйти в уборную. Когда между ними будет этот огромный холл, она сможет убежать. Лара бы посмеялась над ее глупостью — дура, на таких парней полагаться нельзя. Ее так мутило, что даже не пришло в голову забрать домой то, что осталось от ужина. Казалось, ей больше никогда в жизни не захочется есть. Но парни не унялись: она должна чокнуться с ними и выпить. Дорте попробовала сделать вид, будто пьет, но Свейнунг заметил это.

– Искать хозяина театра.

И второе — любой план отхода неизбежно несет в себе семена краха. Шестьсот агентов патрулируют улицы. Я мог поклясться, что они ничего не найдут. Поскольку планировщики там, в горах, слишком хорошо знают, что единственный безопасный маршрут — это тот, которого в планах нет.

— Это называется пить? Ну–ка, глотай! — крикнул он и проследил, чтобы она действительно сделала глоток.

Мне кажется, что это – не театр, – ответил куалькуа. И снова замолчал, спрятался в глубине, откуда так неохотно показывался на свет.

Поэтому сейчас Хоцы за бортом. Со всей своей бандой из тринадцати человек. Одни и без всякой поддержки. Они — в моем мире.

— Оставь ее! Девчонка не привыкла к крепкой выпивке. — Артур толкнул приятеля в бок.



Что ж, посмотрим… Я налил в ладонь шампуня, намылился. Не театр? Я думаю иначе. Если всю мою жизнь прочитали в краткий миг гиперперехода, поняли, кто я и откуда, то происходящее может быть лишь экспериментом. Наверное, дед об этом догадался.

Тошнота чуть не задушила Дорте, она попыталась встать, но Свейнунг схватил ее и посадил к себе на колени. В желудке у нее шла борьба между съеденным и выпитым. Устав держать ее, Свейнунг перевалил Дорте, как мешок, обратно на стул. Она пыталась подавить подступающую рвоту, то сгибаясь, то разгибаясь, но это ей мало помогло.

Телефон в кармане завибрировал. Я открыл крышку.

А геометры, видимо, бежали в страхе перед чужой силой. Тоже ощутили ее – и не рискнули связываться. Как известно, против лома нет приема, окромя другого лома. Весь вопрос в том, могу ли я рассчитывать на помощь?

— Что–то наша девочка заскучала. — Свейнунг толкнул грязную тарелку так, что та проехала по столу. Обглоданное ребро упало на стол, оставив жирный след. После этого Свейнунг одним рывком подтянул Дорте к себе вместе со стулом.

— И где ты? — спросила Лиля Хоц.

Разум, превосходящий куалькуа. Он не может быть человеческим, это придется признать. Так что же – какой-нибудь исполинский мозг в хрустальной цистерне? Компьютер, погруженный в озеро жидкого гелия? Плазменно-нейронная система… что-то вроде искусственно созданного торппа? Разберемся. Если меня не вышвырнули вон, не уничтожили – значит во мне нуждаются. Ну… хотя бы как в игрушке. В любопытном зверьке, ради которого можно построить клетку-планету с куклами-людьми.

— Ну, хочешь меня? — прогнусавил он и засмеялся.

— Я не могу вас найти, — ответил я.

Ты ошибаешься. Эти люди ничем не отличаются от тебя. Они настоящие.

— Размечтался! — сказал Артур. — Девчонка пьяна.

— Я знаю.

Наверное, стоило отнестись к мнению куалькуа внимательнее. Он был в панике – и все же по самой своей природе оценивал ситуацию объективно.

— С чего же это? Литр молока и две капли спирта?

— Поэтому предлагаю сделку. Сколько у тебя наличных?

Но я не мог простить ему… нет, не признание, что он способен уничтожить меня, лишь бы не раскрыться перед неведомой силой. Как раз это я понимал. И готов был признать разумным, даже этичным решением.

Артур что–то сказал Дорте, но она не поняла. Конец он повторил.

— Флешка у тебя?

А вот постижение – дело другое.

— Что ты все время молчишь? Откуда ты?

— Я могу точно сказать тебе, где она.

Амебе куалькуа все безразлично. Мои детские страхи и ссоры, комплексы, преодоление себя. Все равно что мне проблемы линьки рептилоидов и почкования даэнло. Чужому не стыдно излить душу – у них-то ее все равно нет.

— Но в данный момент у тебя ее нет?

— Россия, — ответила Дорте и тут же пожалела об этом. Но им это, по–видимому, было безразлично.

Неприятно вспоминать себя самого. Постигать.

— Нет.

— Тогда что ты показывал нам в отеле?

Неужто там, на донце души, всего-то и есть, что страх одиночества и бесприютности, боязнь показаться таким, каков есть, готовность переступить через себя – и убить? Неужели я – такой?

— А что ты делаешь в Норвегии? Приехала погостить? — Глаза Свейнунга закатились под самый лоб.

— Пустышку.

Не хочу.

Дорте кивнула.

— Пятьдесят тысяч долларов.

Мне тоже было тяжело. Не забывай. У меня есть свои проблемы.

— Чтобы заработать? — спросил Артур почти дружески.

— Сто.

Я запрокинул голову, глотнул теплой воды.

— Заработать? — растерянно спросил Свейнунг и уставился на нее, словно только что заметил.

— У меня нет таких денег.

– Ладно. Мир. Продвижение-к-миру, как говорят геометры. Давай только договоримся…

— Я так и понял, как только увидел тебя! — твердо сказал Артур.

— Вам все равно конец, — сказал я. — Неужели тебе не хочется умереть победителем?

Куалькуа согласен. Как только тебе потребуется помощь, она будет оказана.

Дорте не ответила, она опустила глаза и крепко держалась за сиденье стула. Наступила тишина, если не считать радио, которое все время было включено в какой–то из комнат. Сейчас там передавали поп–музыку, время от времени мужской голос выкрикивал что–то непонятное. Дорте встала.

— Семьдесят пять.

С чего вдруг симбионт заговорил о себе в третьем лице – не знаю. Может быть, для большей торжественности? Покопался как следует в моей душе, а это даром не проходит.

— Семьдесят пять, и вся сумма сегодня ночью.

— Уборная? — спросила она.

– И Петр Хрумов согласен. Я постараюсь узнать об этом мире все. Чтобы ты перестал бояться…

— Шестьдесят.



— Или наверху, или первая дверь налево, — прогнусавил Свейнунг, словно это был урок, который он отвечал уже сотню раз. Теперь глаза его стали видны немного лучше. «Вот черт!» — услышала Дорте, уже выйдя в коридор.

— Договорились.

Чужой гардероб я перерыл без всякого стеснения. Куалькуа своим постижением снял с меня какие-то въевшиеся запреты. Одежды было много, но часть – слишком большая, а часть явно ношеная. И все же я нашел и белье в запаянных пакетах, и выглядевшие вполне новыми брюки, и свитер. Расцветка мрачноватая, темно-зеленая, но с этим ничего не поделаешь. Армия…

— Где ты сейчас? — спросила она.

Она поднялась на второй этаж и немного посидела. Теперь, уже в уборной, ее перестало тошнить и рвоты не было. То, что Артур догадался, зачем она здесь, нисколько не облегчало ее положения. Нужно было незаметно выйти из дома. Собственно, ей оставалось только бежать. Может, они и не станут ее преследовать. Когда она вышла из уборной, у двери с широкой улыбкой стоял Свейнунг. Никто бы не подумал, что такой красивый человек может оказаться таким жестоким.

Теперь можно было познакомиться с бытом Тени.

— На окраине, — соврал я. — Но я готов встретиться на Юнион-сквер. Через сорок минут.

— Сколько ты берешь?

— Там безопасно?

Минут пять я возился с телеэкраном. Увы, ничего не получилось. Похоже, здесь действительно использовалось управление мыслью. Какой-нибудь хиксоид, возможно, смог бы разобраться, у них такая технология есть. А мне оставалось лишь с сожалением отступиться. Жаль. Просмотр дурацкого ящика – это не самый надежный, зато быстрый способ познакомиться с чужой жизнью.

— Вполне.

— Полторы тысячи, — ответила она, подчеркнув каждое слово.

Книг в комнате вообще не было. Ни электронных, как у геометров, ни обычных. Может быть, Тень и не знала книг, а может, это личная беда покойного Лайда.

— Я буду, — сказала она.

Значит, остается бытовая культура.

— Не дури! Две сотни. Мы же друзья!

— Но только ты, — предупредил я. — Одна.

В ящиках маленького, непонятно для чего предназначенного столика я нашел пачку фотографий. Единственное, в чем они меня укрепили, так это в том, что местные женщины ничем не отличаются от земных. Насчитав шесть подружек Лайда, я отложил стопку. Такой сексуальный ликбез мы еще в школе проходили.

Телефон отключился.

Она покачала головой и хотела пройти мимо. Внизу у лестницы стоял Артур и смотрел на них.

Маленький приборчик с гнездом, куда была вложена прозрачная пластинка, мог оказаться чем угодно. Хоть плейером, хоть карманной кофеваркой, хоть оружием невиданной мощи. Я лишь утвердился в подозрении, что местная техника останется для меня недоступной.



— Нет! — сказала она и пошла вниз.

Нет, это наказание какое-то! У геометров по крайней мере были регрессорские учебники. Пусть в них говорилась лишь часть правды, пусть давался лишь один срез общества – но многое стало ясным…

Я прошел два квартала до северного конца парка Мэдисон-сквер и сел на скамейку. Выудил из кармана визитку Терезы Ли. И набрал номер ее сотового.

— Пятьсот с каждого! — продолжал торговаться Свейнунг.

– Выкинь.

— Это Ричер, — сказал я. — Ты говорила, чтобы я звонил в любое время, когда мне понадобится помощь.

— Полторы тысячи! — жалобно пискнула Дорте.

Все еще держа в руках непонятный приборчик, я повернулся. Снег стоял в дверях. Тоже чистый, благоухающий каким-то резким цветочным одеколоном, в черных брюках и рубашке.

— Чем я могу помочь?

– Все равно иллюзор настроен на Лайда. Да и зачем тебе его сны? Купишь другой.