– Чрезвычайно важны, – подтвердил молодой человек.

– Очень хорошо, но скажите мне, в какую сторону намерены вы отправиться, уехав отсюда?

– Признаюсь вам откровенно, впрочем вы уже это знаете, друг мой и я отыскиваем богатства и потому все дороги для нас хороши, тем более, что мы по преимуществу должны рассчитывать на случайность.

– Я с вами согласен, – отвечал дон Тадео, улыбаясь, – но послушайте: в Вальдивии у меня есть большое имение, куда я сам намерен скоро поехать. Что вам мешает отправиться в эту сторону, а не в другую?

– Ничего решительно.

– Мне теперь нужен надежный человек, которому я мог бы дать поручение в Ароканию, к главному вождю народа той страны. Если вы поедете в Вальдивию, вам придется проехать Ароканию во всю длину; хотите взять на себя это поручение?

– Почему же, – отвечал Валентин, – я еще никогда не видал дикарей и не прочь узнать о них что-нибудь.

– И прекрасно... стало быть, это решено... вы завтра едете, не правда ли?

– Завтра? Нет, позвольте сегодня, через несколько часов: солнце скоро взойдет.

– Справедливо. В таком случае в минуту вашего отъезда, мой управляющий вручит вам от меня письменную инструкцию.

– Ну вот я превратился в посланника! – сказал Валентин смеясь.

– Не шутите, друг мой, – заметил серьезно дон Тадео, – поручение, которое я вам даю, щекотливо, даже не безопасно, не скрываю этого... если у вас отнимут бумаги, которые вы будете везти, вы подвергнетесь большому риску... Что вы на это скажете?

– Где опасность, там и удовольствие... а как зовут того, кому я должен вручить эти бумаги?

– Видите ли, эти бумаги двух сортов: одни касаются только вас; дорогой вы прочтете их и узнаете некоторые вещи, которые вам необходимо знать для успеха данного вам поручения.

– Понимаю, а другие?

– Другие должны быть отданы в собственные руки Антинагюэлю, то есть Тигру-Солнцу.

– Забавное имя! – сказал Валентин смеясь. – Но где же я встречу этого господина, с таким грозным именем?

– Я и сам этого не знаю, – отвечал дон Тадео.

– Ароканские индейцы, – перебил дон Грегорио, – народ кочевой, и потому у них часто трудно найти тех, кого ищешь.

– Ба! Я его найду, будьте покойны.

– Мы совершенно в вас уверены.

– Через несколько дней, как я уже вам сказал, я сам еду в Вальдивию, потому что имею намерение поместить в тамошнем монастыре молодую даму, которую вы так храбро спасли. Я буду ждать вашего ответа в Вальдивии.

– Извините; но я совсем не знаю, где Вальдивия, – заметил Валентин.

– Не беспокойтесь, вам всякий укажет дорогу, – отвечал дон Грегорио.

– Благодарю.

– Теперь послушайте, если вы вдруг вздумаете переменить ваши намерения и согласитесь остаться с нами, то помните, что мы братья и без всякого опасения сообщите мне о ваших новых планах.

– Не могу сказать вам ни да ни нет; я со своей стороны буду очень рад видеться с вами как можно чаще.

Обменявшись еще несколькими словами, они расстались.

Через несколько часов, когда взошло солнце, Луи и Валентин, получивший от управляющего бумаги, выехали, в сопровождении Цезаря, из фермы на великолепных лошадях, которых заставил их принять дон Тадео. В ту минуту, когда они выезжали из ворот, Луи повернул голову, как бы затем, чтобы бросить последний взгляд на те места, которые он оставлял навсегда и которые сделались для него так памятны. Одно окно тихо отворилось и показалось очаровательное заплаканное личико молодой девушки. Друзья почтительно поклонились, окно затворилось, и Луи глубоко вздохнул.

– Прощай навсегда! – прошептал он.

– Может быть и не навсегда! – заметил ему Валентин.

Молодые люди пришпорили лошадей и скоро исчезли за поворотом дороги.

Дня через четыре дон Тадео и дон Грегорио также уехали в Вальдивию, куда повезли донну Розарио. Между тем враг, от которого они считали себя избавленными, не умер. Кинжал Мрачных Сердец поразил не вернее пуль Бустаменте. Несмотря на ужасную рану, полученную генералом, он, благодаря правильному лечению, а в особенности своему крепкому сложению, скоро начал выздоравливать.

Дон Панчо и Красавица, объединенные личной ненавистью к своему врагу, готовились отомстить дону Тадео самым жестоким образом. Бустаменте ознаменовал свое выздоровление репрессиями против всех подозреваемых в связях с доном Тадео, имение которого было конфисковано, многие были брошены в тюрьму. Потом, когда Бустаменте вообразил, что все эти жестокости должны были отнять последние силы у его врага и что ему нечего уже бояться ни дона Тадео, ни его партизан, он оставил Сантьяго под предлогом поездки в провинции республики, и вместе со своей любовницей отправился в Вальдивию.

ГЛАВА XVI

Встреча

Так как главные события этой истории будут происходить в Арокании, мы считаем необходимым представить читателю некоторые сведения о том народе, который один из всех народов, встреченных испанцами в Америке, сумел сохранить неприкосновенной свою свободу и территорию.

Ароканы или молучосы живут в прекрасной стране, находящейся между реками Биобио и Вальдивией и защищаемой с одной стороны морем, а с другой высокими Кордильерскими горами. Таким образом они занимают территорию Чилийской республики, от которойуе остались независимыми, как мы уже сказали.

Тот, кто вообразит, что эти индейцы – дикари, грубо ошибется. Ароканы заимствовали из европейской цивилизации все что могло быть полезно их образу жизни, не заботясь об остальном. С самых отдаленных времен, этот народ составлял нацию сильную, тесно соединенную, управляемую законами мудрыми и строго исполняемыми. Первые испанские завоеватели очень удивились, встретив в отдаленном уголке Америки могущественную аристократическую республику и феодализм, организованный почти по одному образцу с тем, который тяготел над всей Европой в XIII столетии.

Мы приведем здесь некоторые подробности правления ароканов, которые сами величают себя окасами – свободными людьми. Эти подробности о народе, слишком мало известном до сих пор, должны, мы убеждены в этом, заинтересовать читателя.

Благоразумие ароканов превосходно обнаруживается в правильности политического деления их страны. Арокания разделена от севера к югу на четыре области, называемые: Languem-Mapus – край приморский, Telbum-Mapus – край плоский, Inapire-Mapus – край под Андами и Pire-Mapus – край в Андах. Каждая Utal-Mapus – область – разделяется в свою очередь на пять Allaregues – провинций, составляющих девять Regues – уездов.

В приморском краю заключаются страны: Ароко, Туканель, Илликура, Бароя и Нагтолтен; в плоском – Пурен, Анкот, Магеквай, Максиквина и Репокура; в крае под Андами – Хакайко, Марбен, Колгоя, Кехерегвай и Кванагвай. Наконец край в Андах заключает все Кордильерские долины, в которых живут пуэльчесы, воинственные горцы, прежде составлявшие племя, союзное с ароканами, но теперь управляемое собственными законами.

Главные вожди ароканов – токи, апоульмены и ульмены. В каждой области есть четыре токи; под их начальством находятся апоульмены, а затем следуют ульмены. Титулы эти наследуются и переходят по мужской линии от отца к сыну. Мозотоны, то есть вассалы, свободны; только в военное время они обязаны явиться по первому призыву вождя; впрочем, в этой стране – и это составляет ее силу – все мужчины, которые в состоянии носить оружие, воины.

Читатель легко поймет что значат в Арокании вожди, если мы скажем, что народ считает их первыми лицами страны. Впрочем, когда случалось, что некоторые токи хотели распространить свою власть, народ всегда умел удержать их в границах, предписанных древними обычаями.

Общество, нравы которого так просты, которое управляется мудрыми законами, непобедимо: испанцы испытали это несколько раз. Несколько раз пытаясь завоевать этот маленький уголок земли, они наконец сознались в бесполезности своих усилий и безмолвно признали себя побежденными, отказавшись навсегда от намерения завоевать ароканов, с которыми, по необходимости, заключили союз и теперь спокойно проезжают через их земли в Сантьяго или Вальдивию.

Карампанья, что на ароканском наречии значит Убежище львов, очаровательный источник, полуводопад, полурека, спускающийя с неприступной вершины Андов и прихотливыми изворотами теряющиия в море, в двух милях к северу от Ароко. Ничто не может быть прекраснее берегов Убежища львов, покрытых лесом, яблонями, обремененными плодами, и богатыми пастбищами, где пасутся на свободе животные всякого рода. Наконец высокие горы, покрытые зеленью, у подножий которых построены хижины с выбеленными стенами, ярко блистающими на солнце, очень оживляют этот очаровательный пейзаж.

В одно прекрасное утро, в июле, прозванном индейцами аэнантой – месяцем солнца, два всадника, сопровождаемые великолепной нью-фаундлендской собакой, черной с белым, ехали рысью по берегу реки по тропинке, едва проложенной между высокой травой. Эти люди, в чилийских костюмах, вдруг явившиеся посреди дикой природы, описанной нами, составляли своей наружностью и одеждой контраст со всем их окружающим, контраст, которого они, вероятно, не подозревали, потому что ехали так же беззаботно по этой варварской стране, усеянной опасностями и бесчисленными засадами, как будто бы проезжали по дороге из Парижа в Сен-Клу.

Эти два человека, которых, без сомнения, читатель уже узнал, были граф Луи де Пребуа-Крансэ и Валентин Гиллуа, его молочный брат. Они постепенно проехали Молэ, Талку, Кончепчьйон. Почти целых два месяца они были в дороге, в тот день 14 июля 1837 года в одиннадцать часов утра мы встречаем их в Арокании, путешествующих философически, с их собакой Цезарем, по берегу Убежища львов.

Молодые люди провели ночь в брошенном замке, который попался им на пути, и на восходе солнца снова пустились в путь. Поэтому они начали чувствовать аппетит. Осмотрев то место, где они находились, они приметили группу яблонь, пересекавших жгучие солнечные лучи и представлявших им приличное убежище, в котором они могли отдохнуть и пообедать.

Они соскочили с седел и сели под яблоней, пустив лошадей щипать молодые ветви. Валентин палкой сбил несколько яблок, развязал большие холстинные карманы, которые привязывают за седлами, и вынул из них сухари, кусок соленого сала и козий сыр. Потом молодые люди начали весело есть, братски разделяя свою провизию с Цезарем, с важностью сидевшим перед ними и следовавшим глазами за каждым куском, который они подносили ко рту.

– Приятно отдохнуть, – сказал Валентин, – когда с четырех часов утра скачешь верхом!

– Я немножко устал, – заметил Луи.

– Мой бедный друг, ты не привык так, как например я, к продолжительным поездкам; дурак я, что не подумал об этом.

– Ба! – отвечал Луи. – Уверяю тебя, что я начинаю свыкаться с нашей жизнью... Притом, – прибавил он со вздохом, – физическая усталость заставляет меня забывать...

– Справедливо, – перебил Валентин, – я рад слышать от тебя это... я вижу, что ты становишься мужчиной.

Луи печально покачал головой.

– Нет! – сказал он. – Ты ошибаешься; только так как против болезни, терзающей меня, нет лекарства, я стараюсь покориться необходимости.

– Да! Надежда – основа основ любви; когда надежда существовать не может, любовь умирает.

– Ас нею умирает и тот, кто ею живет, – заметил молодой человек с меланхолической улыбкой.

Наступило молчание; Валентин первый заговорил:

– Какой прекрасный край! – вскричал он с энтузиазмом, проглатывая огромный кусок сала.

– Да, но дороги трудные.

– Кто знает? – сказал Валентин. – Может быть, эти дороги ведут в рай! А ты, Цезарь, – прибавил он, обращаясь к собаке, – что ты думаешь о нашем путешествии, мой милый?

Собака замахала хвостом, устремив на хозяина свои умные глаза. Но вдруг она перестала жевать, подняла голову, навострила уши и глухо заворчала.

– Молчать, Цезарь! – сказал Валентин. – Ты знаешь, что мы в пустыне, а в пустынях не бывает никого!

Цезарь однако не унимался.

– Гм! – сказал Луи. – Я не разделяю твоего мнения, Валентин, и думаю, что американские пустыни обитаемы.

– Может быть, ты и прав.

– Во всяком случае нам следовало бы принять некоторые предосторожности.

– Сейчас узнаем, – сказал Валентин и, обратившись к собаке, прибавил: – А! Ты не хочешь замолчать, Цезарь... Это становится невыносимо; посмотрим, что рассердило тебя? Ты почуял оленя что ли? Это было бы кстати для нас.

Он встал, бросил вокруг себя вопросительный взгляд и тотчас же наклонился схватить свою винтовку, сделав знак Луи, чтобы и он сделал то же самое.

– Черт побери! – сказал он. – Цезарь был прав... Посмотри, Луи!

Граф устремил взор в ту сторону, куда указывал Валентин.

– О! – сказал он. – Это что такое?

– Гм! Кажется нам придется подраться.

– Пожалуй! – отвечал Луи, заряжая винтовку.

Десять индейцев, вооруженных с ног до головы, верхом на великолепных лошадях, остановились в двадцати пяти шагах от путешественников, хотя те не могли понять, как они успели подъехать так близко, не будучи примеченными.

Ароканские воины, неподвижные и бесстрастные, не делали ни малейшего движения, но смотрели на обоих французов с таким вниманием, которое Валентин, не весьма терпеливый по характеру, начал находить чрезвычайно неуместным.

ГЛАВА XVII

Пуэльчесы

– Э! Э! – сказал Валентин, свистнув своей собаке, которая немедленно стала возле него. – Эти молодцы, кажется, вовсе не имеют дружелюбных намерений; неизвестно, что может случиться.

– Это ароканы, – сказал Луи.

– Ты думаешь? Как же они безобразны!

– А мне напротив они кажутся очень красивыми.

– Во всяком случае пусть начнут они.

Опираясь на ружье, он ждал. Индейцы разговаривали между собою, все продолжая смотреть на молодых людей.

– Они вероятно совещаются, под каким соусом съесть нас, – сказал Валентин.

– Совсем нет.

– Ба!

– Они не людоеды.

– А! Тем хуже. В Париже все дикари, которых показывают на площадях, людоеды.

– Сумасшедший! Ты даже сейчас шутишь.

– А тебе хочется, чтобы я плакал? Мне кажется, что наше положение и без того невесело, чтобы мы старались еще омрачить его.

Индейцы были по большей части люди не молодые, а лет сорока и сорока пяти в костюме пуэльчесов, самой воинственной нации в Верхней Арокании. Они были одеты в пестрые плащи; их головы были обнажены: волосы, длинные, прямые и жирные, были перевязаны красными лентами, а лица расписаны красками. Оружие каждого состояло из длинного копья, ножа, заткнутого в ножны из невыделанной бычьей кожи, ружья, висевшего на седле, и из круглого щита, обтянутого кожей и украшенного лошадиными и человеческими волосами.

Тот, который казался вождем, был человеком высокого роста, с выразительными жесткими и надменными чертами лица, от товарищей его отличало только длинное перо, прямо воткнутое на левой стороне головы в ярко красную ленту, стягивающую волосы.

Посоветовавшись с товарищами, вождь подъехал к путешественникам, управляя лошадью с неподражаемой грацией и опустив копье в знак мира. В трех шагах от Валентина он остановился и сделал ему, по индейскому обычаю, церемонный поклон, то есть приложив правую руку к груди и медленно наклонив два раза голову.

– Братья мои иностранцы, – сказал он по-испански, – но не презренные испанцы. Зачем находятся они так далеко от людей своей нации?

Этот вопрос, сделанный горловым акцентом и выразительным тоном, свойственным индейцам, был совершенно понят молодыми людьми, которые, как мы уже заметили прежде, бегло говорили по-испански.

– Гм! – заметил Валентин своему товарищу. – Как любопытен этот дикарь, не правда ли?

– Все-таки отвечай ему, – сказал Луи, – это ни к чему нас не обязывает.

– Это правда, мы уже не рискуем подвергнуться большей опасности.

Валентин обернулся к вождю, который бесстрастно ожидал ответа, и лаконически сказал ему:

– Мы путешествуем...

– Одни? – спросил вождь.

– Это вас удивляет, друг мой?

– Разве мои братья ничего не боятся?

– Чего мы можем бояться? – сказал парижанин, приосанившись. – Нам нечего терять.

– А волосы?

Луи расхохотался, глядя на Валентина.

– Уж не насмехается ли над цветом моих волос это гадкое чучело? – заворчал Валентин, раздосадованный замечанием индейца и не поняв смысла его слов. – Подожди немножко! Будьте так добры, поезжайте своей дорогой, господа дикари, – прибавил он вслух, – то, что вы говорите, совсем мне не нравится, знаете ли вы это?

Молодой человек приподнял винтовку и прицелился в вождя. Луи внимательно следил за этим разговором, не говоря ни слова; он впрочем поспешил сделать то же, что и его друг, то есть направил дуло винтовки на индейцев.

Вождь, без сомнения, не совсем понял речь Валентина; однако ж, вместо того, чтобы испугаться угрожающего движения французов, он с минуту смотрел с видом удовольствия на их воинственную и решительную позу, а потом, тихо опустив дуло ружья, направленного против его груди, сказал примирительным тоном:

– Друг мой ошибается: я не имею намерения оскорбить его; я брат его и его товарища; бледнолицые, кажется, ели в то время, как я приехал с моими молодыми воинами?

– Да, вождь, вы говорите правду, – весело перебил Луи, – ваше внезапное появление помешало нам окончить наш умеренный обед.

– Который к вашим услугам, – прибавил Валентин, указывая рукою на провизию, разбросанную на траве.

– Принимаю приглашение, – добродушно сказал индеец.

– Браво! – вскричал Валентин, бросив на землю свою винтовку, и располагаясь сесть. – За стол!

– Да, – возразил вождь, – но с условием!

– С каким? – спросили молодые люди.

– Я дам свою долю.

– Согласны, – отвечал Луи.

– Это будет справедливо, – подтвердил Валентин, – тем более, что мы небогаты и можем предложить вам пищу весьма умеренную.

– Хлеб друга всегда вкусен, – заметил вождь.

– Превосходный ответ! К несчастию, в настоящую минуту наш хлеб заключается в одних испорченных сухарях.

– Я дам своего.

Индеец сказал несколько слов своим товарищам, и тотчас же каждый из них, пошарив в своем мешке, вынул оттуда маисовую лепешку, вяленое мясо и несколько тыквенных бутылок, наполненных хихой, напитком вроде сидра, сделанного из яблок и маиса. Все это было положено на траву перед французами, которые как нельзя более были довольны изобильной провизией, вдруг заменившей их скудную пищу. Индейцы сошли с лошадей и сели в кружок возле путешественников. Вождь их тотчас же обратился к французам и сказал с кроткой улыбкой.

– Пусть кушают мои братья...

Молодые люди не заставили повторить это любезное приглашение. В первые минуты глубокое молчание царствовало между собеседниками; но как только аппетит был несколько удовлетворен, разговор возобновился. Индейцы, может быть, лучше всех людей на свете понимают законы гостеприимства. Они понимают общественные приличия, так сказать, по инстинкту, который заставляет их угадывать с первого раза с неизменной верностью, какие вопросы могут они сделать своим гостям и на какой точке должны остановиться, чтобы не показаться нескромными.

Французы еще в первый раз по приезде в Америку находились в сношениях с ароканами и не могли опомниться от удивления при виде общительности и благородства этих детей природы, которых по рассказам, более или менее вымышленным, они привыкли, также как и все европейцы, считать грубыми дикарями.

– Братья мои не испанцы? – сказал вождь.

Хаттон поправила волосы и направилась к двери. Ричер услышал, как задребезжали тарелки на тележке, потом заскрипело перо — Хаттон подписывала счет. Ричер услышал, как дверь закрылась. Он вышел в гостиную и увидел посреди номера столик на колесах. Официант поставил возле него один стул.

— Один нож, — сказала Хаттон. — Одна вилка. Одна ложка. Мы об этом не подумали.

— Будем есть по очереди, — предложил Ричер. — Так даже романтичнее.

— Я разрежу твой бифштекс, и ты сможешь есть его руками.

— Ты могла бы покормить меня. Нам следовало заказать виноград.

Она улыбнулась.

— Ты помнишь Джеймса Барра? — спросил он.

— Слишком много воды утекло с тех пор, — ответила Хаттон. — Однако вчера я перечитала его досье.

— Насколько хорошим стрелком он был?

— Не лучшим из тех, что у нас были, но и не худшим.

— Именно таким он мне и запомнился. Я только что побывал на той парковке, чтобы еще раз своими глазами увидеть место преступления. Впечатляющая стрельба. Очень впечатляющая. Я не припоминаю, чтобы Барр был так меток.

— Однако оставил очень много улик.

Ричер молча кивнул.

— Возможно, он очень старательно тренировался, — предположила Хаттон. — Барр служил пять лет, но с тех пор прошло почти в три раза больше времени. Не исключено, что его талант стрелка развился позже.

— Может быть, — ответил Ричер.

Она посмотрела на него.

— Ты не останешься, верно? Ты собирался уйти сразу после обеда. Из-за полиции. Думаешь, они снова сюда придут?

— Так и будет, — сказал Ричер. — Можешь не сомневаться.

— Я не обязана их впускать.

— В небольших городах полицейские делают, что хотят. А если они найдут здесь меня, у тебя будут серьезные неприятности.

— Но только не в том случае, если ты невиновен.

— Однако у тебя нет никаких доказательств, что это так. О чем они и скажут.

— Адвокат здесь я, — сказала Хаттон.

— А я был полицейским, — ответил Ричер. — И я знаю, как они себя ведут. Полицейские ненавидят тех, кто скрывается от правосудия. Такие парни выводят их из себя. Они арестуют не только меня, но и тебя и лишь потом начнут разбираться, что к чему. И разберутся только через месяц. А к тому моменту твою вторую звезду можно будет спустить в унитаз.

— И куда ты сейчас пойдешь?

— Понятия не имею. Но что-нибудь придумаю.



Входная дверь в вестибюле башни из черного стекла была заперта на ночь. Раскин дважды постучал. Сидевший у входа охранник поднял голову. Раскин помахал в воздухе рисунком.

— Доставка, — сказал он одними губами.

Охранник встал, подошел и открыл ключом дверной замок. Раскин вошел.

— Родин, — сказал Раскин. — Четвертый этаж.

Охранник кивнул. В этот день в офис Хелен Родин часто доставляли посылки. Ящики, коробки, даже ручные тележки. И охранника не удивила еще одна посылка. Он молча вернулся к своему столику, а Раскин направился к лифту. Он вошел в кабинку и нажал кнопку с цифрой четыре.

Первое, что он увидел на четвертом этаже, был полицейский, стоявший у двери в офис Хелен Родин. Раскин сразу понял, что это значит. Офис оставался весьма вероятным местом появления Ричера. Из чего следовало, что сейчас его там нет и что он не наведывался сюда за последние несколько часов. Раскин повернулся на каблуках, словно не разобрался в расположении офисов, и направился в соседний коридор. Подождал немного, а потом вернулся к лифту. Он сложил рисунок и спрятал в карман. В вестибюле жестом показал охраннику, что работа выполнена, и юркнул в темноту. На улице он свернул налево и пошел на восток, в сторону отеля «Марриотт».



С кофейником на шесть чашек даже Ричер управиться не сумел. После пятой он признал свое поражение. Хаттон не придала этому большого значения. Он решил, что пять чашек из шести вполне доказали его приверженность к кофе.

— Навести меня в Вашингтоне, — сказала Эйлин.

— Непременно, — ответил Ричер. — Когда в следующий раз там окажусь.

— И не дай себя поймать.

— Даже не думай. Этим парням такое не под силу, — заверил ее Ричер.

Потом он долго смотрел на Хаттон. Чтобы лучше запомнить. Еще один кусочек в мозаике его жизни. Он поцеловал ее в губы и направился к двери. Вышел в коридор и направился к лестнице. На первом этаже свернул к запасному выходу, чтобы не проходить через вестибюль. Дверь за ним захлопнулась, Ричер глубоко вздохнул, вышел из тени и двинулся по тротуару.



Раскин сразу же его заметил. Он находился в тридцати ярдах и быстро шел в сторону «Марриотта». Раскин увидел, как открылась дверь заднего входа в отель. Появился высокий человек. Остановился. Когда дверь захлопнулась, верзила обернулся посмотреть, сработал ли замок. В этот миг отблеск света упал на его лицо. Всего на долю секунды, словно луч фонарика, описавшего широкую дугу. Словно мелькнуло несколько кадров на пленке. Совсем немного. Но для Раскина оказалось достаточно. Человек, который вышел из отеля «Марриотт», был парнем с рисунка. Это Джек Ричер, вне всякого сомнения. Рост, вес, лицо — все соответствовало. Раскин долго и тщательно изучал рисунок.

Поэтому он сразу же скрылся в тень и замер. Он стоял и ждал. Увидел, как Ричер посмотрел направо, налево и быстрой решительной походкой подался на запад. Раскин остался на прежнем месте. Он мысленно считал: один, два, три. Потом вышел из тени, пересек парковку, снова остановился и осторожно посмотрел из-за угла на запад. Ричер находился в двадцати ярдах впереди. И продолжал идти все тем же легким быстрым шагом. И оставался безмятежным. Все еще ничего не замечал. Шагал по средней части тротуара. Он был крупным парнем. Таким же крупным, как Владимир.

Раскин снова досчитал до трех и позволил Ричеру увеличить разрыв до сорока ярдов. Затем двинулся за ним. Не спуская с него глаз, вытащил из кармана сотовый телефон и нажал на кнопку быстрого набора номера Лински. Ричер продолжал идти в сорока ярдах впереди. Раскин поднес телефон к уху.

— Да? — сказал Лински.

— Я его нашел, — прошептал Раскин.

— Где?

— Он идет на запад от «Марриотта». Сейчас на одной линии со зданием суда, но тремя кварталами севернее.

— Куда он идет?

— Подожди, — прошептал Раскин. — Не клади трубку.

Ричер остановился на углу. Глянул налево и повернулся направо в сторону тени под автострадой. Казалось, он все еще не ощущал тревоги. Раскин не спускал с него глаз — между ними оказался мусорный контейнер.

— Он поворачивает на север, — прошептал Раскин.

— И куда направляется?

— Я не знаю. Может быть, к спортивному бару.

— Хорошо, мы поедем на север. Будем ждать в пятидесяти ярдах от спортивного бара, выше по улице. Позвони еще раз через три минуты. И не упускай его из виду.

— Хорошо, — ответил Раскин.

Он отключил телефон, но продолжал держать его возле уха. По диагонали пересек стоянку, немного помедлил у глухой кирпичной стены, а потом выглянул из-за нее. Ричер все еще находился в сорока ярдах и продолжал быстро идти по середине тротуара, размахивая руками. «Уверенный в себе человек, — подумал Раскин. — Быть может, слишком уверенный».



Закончив разговор с Раскиным, Лински тут же позвонил Ченко и Владимиру. Сообщил о месте встречи в пятидесяти ярдах севернее спортивного бара и попросил их приехать туда как можно быстрее. Потом набрал номер Зэка.

— Мы его нашли, — сказал он.

— Где?

— В северной части центра.

— Кто за ним следит?

— Раскин. Они идут по улице.

Зэк немного помолчал.

— Дождитесь, когда солдат где-нибудь остановится, — сказал он. — И потом пусть Ченко позвонит в полицию. У него вполне подходящий акцент. Может представиться как бармен или ночной портье.



Раскин продолжал держаться на расстоянии в сорок ярдов от Ричера. Он еще раз позвонил Лински и больше не прерывал связь. Ричер шел все тем же свободным, размашистым шагом. Его тусклая одежда сливалась с темнотой. Шея и руки загорели, но были вполне различимы. Кроме того, Ричера выдавала полоска белой кожи, обнажившейся после стрижки. Раскин следил именно за этим слабым маячком, находившимся на высоте шесть футов, — белая U-образная полоска поднималась и опускалась с каждым шагом. «Идиот, — подумал Раскин. — Ему бы следовало воспользоваться ваксой. Так мы делали в Афганистане. Впрочем, там у нас часто не было ваксы. Как и стрижек».

Потом ему пришлось остановиться, поскольку это сделал Ричер. Раскин сразу отступил в тень, а Ричер посмотрел направо, свернул налево, в поперечную улицу, и скрылся за углом.

— Он снова свернул на запад, — прошептал в телефон Раскин.

— Все еще идет в сторону спортивного бара? — спросил Лински.

— Или мотеля.

— Нас это в любом случае устраивает. Сократи немного дистанцию. Не упусти его сейчас.

Раскин пробежал десять шагов, но перед поворотом остановился и осторожно глянул за угол. О черт! Ричера нигде не было видно. Поперечная улица была длинной, широкой и прямой, а ее конец освещали фонари четырехполосного шоссе, идущего на север к автостраде штата. Таким образом, Раскин все прекрасно видел. Однако его подопечного не было. Он исчез. Бесследно.

Глава 11

Однажды Ричер прочитал, что парусиновые туфли изобрел какой-то яхтсмен, чтобы было удобнее передвигаться по скользкой палубе. Моряк взял обычные спортивные туфли и при помощи опасной бритвы сделал на гладкой подошве множество небольших надрезов. После длительных попыток он понял, что надрезы должны быть поперечными, волнистыми, рядом друг с другом. И туфли, уподобившись миниатюрной шине, перестали скользить. В результате родилось совершенно новое производство. Постепенно такие туфли стали носить не только в плавании, но и в повседневной жизни. Ричеру эти туфли не особенно нравились, потому что были слишком тонкими и легкими. Однако они не производили шума. Ричер обратил внимание на человека в кожаной куртке, как только вышел из «Марриотта». Да и как могло быть иначе? Между ними было тридцать ярдов, вполне прилично освещенных отраженным светом фонарей. Когда Ричер посмотрел влево, то прекрасно разглядел этого типа. Отметил его подвижность. Увидел, как тот замер на месте, сразу дав понять Ричеру, что это его противник. Ричер спокойно пошел дальше, мысленно изучая образ, запечатленный его ночным зрением. Каков его противник? Ричер сделал два-три шага с закрытыми глазами и сосредоточился.

Белый, среднего роста, среднего веса, красное лицо, светлые волосы с рыжеватым отливом в свете уличных фонарей.

Полицейский или нет?

Нет. Пиджак был прямого покроя, двубортный, из коричневой кожи. Днем бы он казался рыже-коричневым. И еще кожа слегка блестела. В Америке таких не шьют. Их не найти даже на распродаже, где все кожаные вещи продают по сорок девять долларов. Иностранный покрой. Восточноевропейский, как костюм старика, которого он видел на площади. Не дешевый. Просто другой. Русский, болгарский, эстонский — что-то в этом роде.

Значит, этот человек — не полицейский.

Ричер продолжал идти дальше. Он старался двигаться бесшумно, сосредоточившись на звуках, которые доносились до него из-за спины, с расстояния в сорок ярдов. Короткие шаги, толстые подошвы, скрип кожи, скрежет гравия, стук резиновых каблуков. Нет, это не Чарли. Никто бы не назвал такого человека маленьким. Он не слишком высокий, но и не маленький. У него не черные волосы. И это не он убил девушку. Для этого он недостаточно высок и силен. Значит, нужно добавить еще одного. Их не четверо, а пятеро. По меньшей мере. Может быть, больше.

План?

Вооружен ли этот парень? Весьма вероятно, но только пистолетом. Ничего более серьезного у него быть не может. Ричер оптимистично оценивал свои шансы как движущейся мишени на дистанции в сто двадцать футов. Пистолеты хороши для стрельбы в помещении, а не на открытом пространстве. Средняя дистанция для успешной стрельбы из пистолета — двенадцать футов. Тип находился в десять раз дальше. Он, Ричер, успеет услышать щелканье взведенного затвора в ночной тишине и успеет среагировать.

Ну так каков же план? Джеку очень хотелось подкараулить этого парня и разобраться с ним. Просто для развлечения. И чтобы отомстить. Ричер любил месть. «Месть — прежде всего» — его кредо. Покажи им, с кем они имеют дело.

Может быть, сейчас. Или нет, позднее.

Ричер пошел дальше. Старался двигаться бесшумно и ровно. Пусть преследователь привыкнет к определенному ритму. Это как гипноз: налево — направо, налево — направо. Ричер выбросил из головы все мысли и внимал лишь шороху шагов за своей спиной, сосредоточившись на них. Да, он слышал: звуки тихие, но вполне различимые. Налево — направо, налево — направо. Как гипноз! До него долетел тоненький писк набираемого номера на сотовом телефоне. Десять едва различимых сигналов, которые донес до него ветерок.

Он машинально делал следующий поворот, не замедляя шага. На улицах никого не было. Рабочий день закончился, люди разошлись по домам, центр города опустел. Пройдет немало времени, прежде чем здесь вечером снова станет оживленно. Ричер шагал вперед. До него донесся тихий свистящий шепот разговора по телефону. Сорок ярдов. Сотовый телефон. «С кем ты беседуешь, приятель?» Ричер шагал вперед. На очередном углу он остановился. Посмотрел направо, повернул налево и оказался на широкой прямой улице, за углом четырехэтажного здания.

И тут он побежал. Пять шагов, десять, пятнадцать, двадцать — быстро и бесшумно. Мимо первого переулка — во второй, присел на корточки в тени, спрятавшись в сером дверном проеме. Запасной выход из кинотеатра. Потом Ричер лег на живот. Парень в кожаной куртке будет инстинктивно искать вертикальную цель высотой в шесть футов. И не обратит внимания на тень на тротуаре.

Ричер ждал. Он услышал шаги, доносившиеся с противоположной стороны улицы. Его противник видел, как он переметнулся с левой стороны одной улицы на левую сторону другой. А потому подсознательно этот тип будет более внимательно изучать левую сторону и станет искать высокую вертикальную цель на левой стороне улицы и в переулках, сворачивающих налево.

Ричер ждал. Шаги приближались. Уже совсем близко. Наконец он заметил парня. Тот шел по левому тротуару, очень медленно. Вся его фигура выражала озадаченность. Он посматривал то вперед, то налево и снова вперед, продолжая держать сотовый телефон возле уха. Остановился, немного постоял. Глянул налево, потом вперед и назад — через правое плечо, обратил внимание на подъезды и переулки на противоположной стороне улицы. «Стоит проверить? Да!»

Преследующий двинулся назад и вбок, как краб, по диагонали, продолжая смотреть вперед и на правую сторону улицы. Он исчез из поля зрения Ричера, как изображение на пленке, которую крутят обратно. Ричер бесшумно встал и углубился в переулок, где было совсем темно. Найдя толстый вертикальный выступ в стене, скользнул за него, сел на корточки и стал ждать.

На этот раз прошло довольно много времени. Наконец снова послышались шаги. По тротуару. Человек вошел в переулок. Медленно и осторожно. Теперь он передвигался на цыпочках. До Ричера доносилось лишь легкое поскрипывание кожаных подошв по гравию. Эти скрипы словно отражались от стен домов. Парень в кожаной куртке приближался и оказался совсем близко.

Ричер уловил его запах.

Одеколон, пот, кожа. Преследователь остановился в четырех футах от того места, где спрятался Ричер, и принялся без особой надежды вглядываться в темноту. Ричер подумал: «Еще один шаг — и у тебя все будет в прошлом, приятель. Один шаг — и твоя игра закончена».

Но парень повернулся и пошел обратно. Ричер встал и двинулся за ним, быстро и беззвучно. Роли поменялись. «Теперь я иду за тобой. Пришло время охоты на охотников».



Ричер был крупнее большинства других людей и поэтому не отличался особой ловкостью, но, когда требовалось, мог перемещаться бесшумно, и ему обычно удавалось незаметно настичь противника. Этот навык он получил благодаря длительной практике. Осторожность и предвидение — вот что является в этом случае главным. Ты должен знать, когда твоя жертва замедлит шаг, остановится и повернется, чтобы проверить, нет ли слежки. А если ты этого не знаешь, то должен проявить особую осторожность. Лучше надежно спрятаться и отстать еще на десяток ярдов, чем выдать себя.

Парень в кожаной куртке осматривал все переулки и двери по обе стороны улицы. Он действовал не идеально, но вполне логично. Проверив очередной переулок, двигался дальше, делаясь при этом жертвой ошибки, которую совершает большинство людей в подобных ситуациях. «Я еще не завалил дело, он где-то впереди», — думал парень и дважды говорил по сотовому, тихо, но взволнованно — даже шепот не мог этого скрыть. Ричер следовал за ним, переходя от одной тени дома к другой и сохраняя дистанцию, поскольку свет в дальнем конце улицы делался ярче. Парень стал осматривать переулки менее внимательно. Он почти потерял надежду найти Ричера и начал паниковать. Наконец, не доходя двадцати футов до очередного поворота, он остановился.

И сдался. Просто прекратил поиски. Парень в кожаной куртке постоял посреди тротуара, слушая указания по сотовому телефону, что-то ответил, опустил руки и расслабился. Потом быстро зашагал вперед, не стараясь скрываться и идти осторожно. Теперь он был похож на человека, которого интересует одна задача: из точки А попасть в точку Б. Ричер немного подождал, чтобы убедиться в том, что это не ловушка, а потом последовал за парнем, придерживаясь теневой стороны улиц.



Раскин оставил за спиной двери спортивного бара и двинулся дальше. Он уже видел впереди машину Лински. И машину Ченко. Два «кадиллака» были припаркованы у обочины один за другим, сообщники его ждали. Ждали неудачника. Ждали «дыру в воздухе». Раскин огорченно заключил: «Ну вот я и доходился».

Однако Лински воздержался от брани. Главным образом потому, что ругать людей Зэка почти то же, что ругать самого босса, а на это никто не осмеливался.

— Наверное, солдат просто не туда свернул, — сказал Лински. — Может быть, он не собирался сюда идти. Вероятно, пошел назад. Или скрылся в одном из переулков, чтобы отлить. Или задержался, чтобы выследить тебя.

— А ты не провалил слежку? — спросил Владимир.

— Ясное дело, нет, — соврал Раскин.

— Что теперь? — сказал Ченко.

— Я позвоню Зэку, — решил Лински.

— Он будет в ярости, — вздохнул Владимир. — Мы почти добрались до этого парня.

Лински набрал номер. Сообщил плохие новости и выслушал ответ. Раскин внимательно наблюдал за лицом Лински. Однако не смог прочитать на нем ничего. Сработало умение Лински, выработанное долгой практикой и жизненной необходимостью. А сейчас разговор получился особенно коротким: сообщение и ответ. Ничего не понять. Лишь невнятные звуки, донесшиеся из сотового телефона.

Лински закончил разговор.

— Мы будем продолжать поиски, — пояснил он. — В радиусе полумили от того места, где Раскин видел его в последний раз. Зэк посылает к нам Соколова. Шеф сказал, что уверен в успехе — впятером мы обязательно справимся.

— Мы ни в чем не можем быть уверены, — проворчал Ченко. — Если не считать неприятностей и ночи без сна.

Лински протянул ему телефон.

— Ну так позвони Зэку и повтори то, что ты сейчас сказал.

Ченко промолчал.

— Ты возьмешь на себя север, Ченко, — распорядился Лински. — Владимир пойдет на юг. Раскин вернется на восток. Я — на запад. А с Соколовым договорюсь, когда он будет здесь.

Обратно Раскин пошел тем же путем, но теперь торопился изо всех сил. Он понимал, что план Зэка вполне разумен. В последний раз он видел солдата пятнадцать минут назад, а за это время тот не мог пройти больше полумили — ведь Ричер старался двигаться бесшумно. Таким образом, элементарная логика подсказывала, где он должен находиться. Внутри круга диаметром в милю. Один раз они солдата нашли. Значит, найдут снова.

Раскин вернулся на широкую прямую улицу и свернул на юг, в сторону высокой автострады. Он возвращался по своему же пути. Миновал темное пространство под автострадой и направился к пустой стоянке на следующем углу. Он шел поближе к стене и на углу улицы свернул. И тут на него обрушилась стена. Во всяком случае, так ему показалось. Он получил сокрушительный удар сзади, упал на колени, и в глазах у него потемнело. Затем еще один удар, и Раскин упал лицом вниз. Последнее, что он почувствовал перед тем, как потерять сознание, была чужая рука в его кармане, вытаскивающая оттуда сотовый телефон.



Ричер вернулся в темноту под автострадой, сжимая в руке еще теплый чужой мобильник. Он оперся плечом о бетонную колонну, широкую, точно номер в мотеле, и переместился вдоль нее так, чтобы его тело оставалось во тьме, а руки — в свете, падающим от ближнего фонаря. Ричер вытащил из кармана кусок визитки Эмерсона и набрал номер его сотового телефона.

— Да? — произнес Эмерсон.

— Угадай, кто это, — сказал Ричер.

— Это не игра, Ричер.

— Ты так говоришь только из-за того, что проигрываешь.

Эмерсон не ответил.

— Ну, так меня легко найти? — осведомился Ричер.

Ответа не последовало.

— У тебя есть ручка и бумага?

— Конечно есть.

— Слушай и записывай, — сказал Ричер. Он назвал номера двух «кадиллаков». — Я полагаю, что одна из этих машин побывала на парковке до пятницы, именно на ней привезли конус. Вам следует проверить номера, посмотреть запись и задать кое-какие вопросы. Вы обнаружите организацию, в которой состоит не менее шести человек. Я слышал некоторые имена. Раскин и Соколов — обычные исполнители. Затем — Ченко и Владимир, который вполне мог быть тем, кто убил девушку. Он большой, как дом. Еще у них есть некто вроде лейтенанта, чье имя я не разобрал. Ему около шестидесяти, у него старая травма спины. Он беседовал с боссом, которого называл Зэком.

— Русские имена.

— Ты думаешь?

— Кроме Зэка. Что это за имя такое — Зэк?

— Зэк — это прозвище, которое используется как имя.

— Что оно означает?

— Поищи. Почитай исторические книги.

Эмерсон молчал, и Ричер слышал, как тот пишет.

— Тебе бы следовало явиться в полицию, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз, — наконец сказал Эмерсон.

— Еще не время, — ответил Ричер. — Сделай свою работу, и я подумаю о твоем предложении.

— Я делаю свою работу. Ищу человека, скрывающегося от правосудия. Это ты убил девушку. А вовсе не тот парень, большой, точно дом, имя которого ты якобы слышал.