ГЛАВА XVI

Атланта, Джорджия

Воскресенье, 11 мая, 8.35

Рейчел остановила машину у подъезда дома своего отца. Утреннее небо в середине мая было ослепительно голубым. Дверь гаража была поднята, «олдсмобиль» стоял снаружи, роса блестела на его вишневой полированной поверхности. Картина была странная, так как ее отец обычно ставил машину в гараж.

Дом немного изменился со времени ее детства. Красные кирпичи, белая отделка, угольного цвета кровля. Магнолия и кизил росли перед входом, посаженные двадцать пять лет назад, когда их семья въехала сюда. Теперь они разрослись, как и остролист с можжевельником, окружающие фасад и боковые стены. По ставням был виден возраст дома, мох медленно подбирался к кирпичам. Внешний вид здания требовал заботы, и Рейчел мысленно взяла себе на заметку поговорить об этом с отцом.

Рейчел припарковалась, дети выскочили из машины и побежали вокруг дома к задней двери.

Она проверила машину отца. Не заперта. Она покачала головой. Он просто отказывался запирать что-либо. Утренняя «Конститьюшн» лежала на крыльце, она подошла и подняла ее, затем прошла по цементной дорожке к задней части дома. Марла и Брент звали Люси во дворе.

Кухонная дверь была также не заперта. Над раковиной горел свет. Насколько ее отец был беспечен по поводу замков, настолько же он психовал по поводу света, зажигая его, только когда это было абсолютно необходимо. Он бы непременно выключил его прошлым вечером, перед тем как лечь спать.

Она позвала его:

— Папа? Ты здесь? Сколько раз мне еще повторять тебе, чтобы ты запирал дверь?

Дети звали Люси, потом протиснулись сквозь открывающиеся в обе стороны двери и побежали в столовую и гостиную.

— Папа? — позвала она громче.

Марла вбежала обратно в кухню:

— Дедушка спит на полу.

— О чем ты?

— Он спит на полу возле лестницы.

Рейчел кинулась из кухни в прихожую. Неестественный угол, под которым была повернута голова ее отца, свидетельствовал о том, что ее отец не спал.

* * *

— Добро пожаловать в Музей высокого искусства, — приветствовал стоящий на входе человек каждого проходившего в широкие стеклянные двери. — Добро пожаловать. Добро пожаловать.

Люди продолжали проходить по одному сквозь вертушку. Пол ждал своей очереди.

— Доброе утро, господин Катлер, — сказал человек на входе. — Вам не нужно было ждать. Почему вы сразу не подошли?

— Это было бы нечестно, господин Браун.

— Членство в совете должно давать некоторые привилегии, разве нет?

Пол улыбнулся:

— Наверное. Меня здесь должен ждать репортер. Мы договаривались встретиться с ним в десять.

— Да. Он ожидает на главной галерее с самого открытия.

— А они точно здесь?

Пол устремился туда, его каблуки цокали по отполированной террасе. Четырехэтажный атриум был открыт до потолка, полукруглые пешеходные проходы опоясывали стены на каждом этаже, люди ходили вверх и вниз, и шум от негромких разговоров наполнял воздух.

— Почти наверняка. Это нечто вроде частной тюрьмы. Гораздо безопаснее, чем держать их где-то в другом месте. Именно здесь находились остальные.

Катлер не мог придумать лучшего времяпрепровождения в воскресное утро, чем пойти в музей. Он не часто ходил в церковь. Не то чтобы он не верил. Просто его больше привлекали творения рук человеческих, нежели размышления о некоем всемогущем существе. Рейчел была такая же. Он часто думал, не влияет ли негативно их безразличное отношение к религии на Марлу и Брента. Может, детей нужно было приобщать к вере? Так он ей и сказал. Но Рейчел не согласилась. Пусть они сами решают, в свое время. Она была убежденной атеисткой.

— Как же все это могло произойти?

Это был их обычный спор. Один из многих.

— Мани захватил их на больничной парковке. Возможно, ему помогали парни Ламейсона. Оживленное место, полнейшая неожиданность — что они могли предпринять?

Он прошелся по главной галерее, выставленные здесь картины были образчиками того, что находилось в остальном здании. Репортер, худощавый проворный человек с бородкой и фотоаппаратом, висящим на правом плече, стоял перед большой картиной, написанной маслом.

Ричер поехал дальше. «Прелюд» нельзя было назвать запоминающийся машиной, но Ричер не хотел слишком часто показываться в одном и том же месте. Он свернул за угол и остановил машину в четверти мили от «Новой эры». Он молчал. Сказать было нечего.

— Вы Гейл Блэйзек?

Зазвонил личный телефон Нигли. Она ответила. Выслушала. Отключилась. Закрыла глаза.

Молодой человек обернулся и кивнул.

— Мой человек из Пентагона, — сказала она. — Ракеты только что выехали из ворот базы в Колорадо.

— Пол Катлер. — Они обменялись рукопожатием, и Пол показал на картину: — Она прекрасна, не так ли?

— Последняя работа Дель Сарто, как мне кажется, — ответил репортер.

Глава 70

Пол кивнул:

«Если у Махмуда есть еще и ракеты, то все настолько серьезно, что нам одним не справиться. Нужно будет сообщить куда следует и отойти в сторону».

Ричер посмотрел на Нигли. Она открыла глаза и повернулась к нему.

— Нам удалось уговорить частного коллекционера предоставить ее на время вместе с несколькими другими прекрасными полотнами. Они на втором этаже вместе с остальными работами итальянцев четырнадцатого и восемнадцатого веков.

— Сколько они весят? — спросил Ричер.

— Я учту, что их надо будет посмотреть перед уходом.

— Весят?

— В фунтах и унциях.

Катлер взглянул на большие настенные часы. 10.15.

— Я не знаю. Они новые, я их никогда не видела.

— Тогда сделай предположение.

— Извините, что опоздал. Почему бы нам не побродить здесь, пока вы задаете свои вопросы?

— Наверное, они тяжелее «стингеров», ведь они способны на большее. Однако пуск ракеты осуществляется человеком, а значит, ее вес не должен превышать его возможностей. Ну а в ящиках, с пусковыми установками, запасными частями и инструкциями… Скажем, по пятьдесят фунтов каждая.

— Это шестнадцать с четвертью тонн.

Молодой человек улыбнулся и достал диктофон из сумки на плече. Они пошли по широкой галерее.

— Грузовик с полуприцепом, — подытожила Нигли.

— Приступлю сразу к делу. Как давно вы состоите в совете музея? — спросил репортер.

— Средняя скорость на автостраде — пятьдесят миль в час?

— Наверное.

— Уже девять лет.

— На север по двадцать пятой автостраде до двадцать восьмой, затем на запад до Невады — это примерно девятьсот миль. Значит, у нас есть восемнадцать часов. Даже двадцать, ведь водителю нужно отдыхать.

— Вы коллекционер?

— Но они не поедут в Неваду, — возразила Нигли. — Невада — это фальшивый след. Они намерены использовать эти штуки, а не уничтожать их.

Он усмехнулся:

— Так или иначе, в радиусе восемнадцати часов езды от Денвера нет ни одного значительного населенного пункта.

— Едва ли. У меня есть только пара картин маслом и несколько акварелей. Ничего существенного.

Нигли покачала головой.

— Мне говорили, что ваши таланты лежат в сфере организации. Администрация превосходно отзывается о вас.

— Это безумие. Мы не можем ждать двадцать четыре часа. Или даже восемнадцать. Ты сам сказал, что могут погибнуть десять тысяч человек.

— У нас есть время.

— Я люблю свою волонтерскую работу. Это место особенное для меня.

— Мы не можем ждать, — повторила Нигли. — Грузовик легче остановить на выезде из Денвера. Он может направляться куда угодно. Например, в Нью-Йорк. В аэропорт Кеннеди или в Ла Гуардиа. Или в Чикаго. Хочешь представить себе, что произойдет, если «Маленькое крыло» применят в аэропорту О\'Хара?

Шумная группа подростков устремилась из мезонина в галерею.

— Не хочу.

— У вас образование в сфере искусства?

— Каждая минута промедления усложняет поиски грузовика.

Катлер покачал головой:

— Перед нами моральная дилемма, — сказал Ричер. — Два человека, которых мы знаем, или десять тысяч неизвестных нам людей.

— Не совсем. У меня степень бакалавра по политологии в Университете Эмори и несколько курсов по истории искусств. Затем я выяснил, чем занимаются историки искусств, и пошел в юридическую школу.

— Мы должны кому-то рассказать.

Он пропустил историю о том, как его не приняли с первого раза. Не из тщеславия — просто спустя тринадцать лет это уже не имело значения.

Ричер ничего не ответил.

Они обошли двух женщин, восхищавшихся картиной, изображавшей святую Марию Магдалину.

— Мы должны, Ричер.

— Сколько вам лет? — спросил репортер.

— Они могут нас не послушать. Они не стали слушать, когда их предупреждали об одиннадцатом сентября.

— Сорок один.

— Ты хватаешься за соломинку. Они изменились. Мы должны кому-то рассказать.

— Вы женаты?

— Мы расскажем, — пообещал Ричер. — Но не сейчас.

— У Карлы и Дейва появится больше шансов, если на их стороне будет пара отрядов быстрого реагирования.

— Разведен.

— Ты шутишь! Их спишут на неизбежные потери.

— Я тоже. Как вы справляетесь с этим?

— Нам даже не перебраться через ограду. Диксон умрет, О\'Доннел умрет, десять тысяч невинных людей умрут, и мы умрем.

Катлер пожал плечами. Необязательно как-то комментировать это.

— Ты хочешь жить вечно?

— Справляюсь.

— Я не хочу умирать сегодня. А ты?

На самом деле развод означал неприбранную квартиру и ужины либо в одиночестве, либо в компании деловых партнеров, за исключением двух дней в неделю, когда он ужинал с детьми. Общение было ограничено деятельностью Государственной коллегии, что было единственной причиной того, что он работал в стольких комитетах, чтобы занять свое свободное время и выходные, когда он не встречался с детьми. Рейчел хорошо относилась к его визитам. Пожалуйста, в любое время. Но он не хотел мешать ее общению с детьми и понимал ценность порядка и необходимость постоянства.

— Мне все равно.

— Может быть, вы расскажете немного о себе?

— Серьезно?

— Прошу прощения?

— Так было всегда. Почему теперь я должен думать иначе?

— Я часто прошу об этом людей, которых интервьюирую. Они могут сделать это гораздо лучше, чем я. Кто знает вас лучше вас самого?

— Ты псих.

— Когда администратор попросил меня поучаствовать в этом интервью и показать вам музей, я думал, статья будет о музее, а не обо мне.

— А ты взгляни на ситуацию с другой стороны.

— Так и есть. Для воскресного выпуска «Конститьюшн». Но мой редактор хочет разместить на полях статьи информацию о важных людях. Живые люди, скрывающиеся в тени выставок.

— Это как?

— А кураторы?

— Может быть, ничего плохого не произойдет.

— Администратор сказал, что вы здесь одна из центральных фигур. Тот, на кого он может по-настоящему рассчитывать.

— Почему?

Катлер остановился. Что он мог рассказать о себе? Пять футов десять дюймов, темные волосы, карие глаза? Телосложение человека, пробегающего три мили в день?

— Как насчет обычного лица, обычного тела и обычной личности? Надежен. Человек, с которым вы пойдете в разведку.

— Может быть, мы победим. Ты и я.

— Человек, который проследит, чтобы вашей недвижимостью управляли надлежащим образом, когда вас не станет?

— Здесь? Может быть. Но потом? Об этом можно только мечтать. Мы понятия не имеем, куда направляется грузовик.

Пол не говорил раньше, что работает адвокатом по наследственным делам. Очевидно, репортер хорошо подготовил домашнее задание.

— Мы можем узнать позднее.

— Что-то в этом роде.

— Ты так думаешь?

— Вы упомянули разведку. Вы служили в армии?

— У нас это всегда хорошо получалось.

— Да, после призыва.

— Настолько хорошо, что ты готов поставить на кон десять тысяч жизней против двух?

— Сколько времени вы работаете юристом?

— Да, я на это надеюсь, — ответил Ричер.



— Раз уж вы знаете, что я адвокат по наследствам, думаю, вы также знаете, сколько времени я практикую.

Он проехал милю на юг и припарковался у тротуара рядом с магазином, в котором продавали мотоциклы «харлей». Отсюда был хорошо виден белый вертолет «Новой эры».

— Вообще-то я забыл спросить.

— Какая у них может быть система безопасности? — спросил Ричер.

Честный ответ. Что же, это справедливо.

— При обычных обстоятельствах? — уточнила Нигли. — Детекторы движения на ограде, большие замки на всех дверях и охранник в будке двадцать четыре часа в сутки. Обычно им ничего больше не требуется. Но сегодня все будет иначе. Ты не должен об этом забывать. Они знают, что мы все еще в городе. Здесь наверняка собралась вся охрана «Новой эры». Они нас ждут.

— Семь человек.

— Я работаю в «Приджен и Вудворт» уже тринадцать лет.

— Семь, о которых мы знаем. Возможно, их больше.

— Возможно.

— Ваши партнеры прекрасно отзываются о вас. Я разговаривал с ними в пятницу.

— К тому же они находятся за оградой. А мы — снаружи.

— Позволь мне побеспокоиться об ограде.

Катлер приподнял брови в замешательстве:

— Сквозь нее не пробиться.

— Никто мне ничего не говорил об этом.

— А нам и не потребуется. Для этого есть ворота. В какое время становится совсем темно?

— Я просил их не говорить. По крайней мере до конца сегодняшнего дня. Я хотел, чтобы наш разговор был импровизацией.

— Скажем, после девяти, чтобы уж наверняка.

Вошли еще посетители. Зал заполнялся людьми, и становилось шумно.

— Они не вылетят до темноты. У нас есть семь часов. Семь из двадцати четырех.

— У нас никогда не было двадцати четырех часов.

— Пойдемте в галерею Эдвардса. Там меньше народа. У нас там выставлены прекрасные скульптуры.

— Вы выбрали меня командиром. Если я сказал, что мы располагаем двадцатью четырьмя часами, значит, так оно и есть.

Он показал дорогу.

— Они могли уже убить их обоих.

Солнечный свет вливался в помещение через высокие толстые стекла и кружевом ложился на белый мраморный пол. Огромная гравюра украшала дальнюю северную стену. Аромат кофе и миндаля доносился из открытого кафе.

— Однако они не стали стрелять в Ороско, Франца и Суона. Их пугает баллистическая экспертиза.

— Великолепно, — сказал репортер, глядя вокруг. — Как это назвали в «Нью-Йорк таймc»? «Лучший музей, построенный городом за это поколение»?

— Это безумие.

— Я не намерен потерять еще двоих, — повторил Ричер.

— Нам был приятен их энтузиазм. Это помогло наполнить галереи. Меценаты сразу почувствовали себя уверенно в общении с нами.



Впереди по центру атриума стоял отполированный монумент из красного гранита. Катлер инстинктивно направился к нему, он никогда не проходил мимо, не остановившись на минутку. Репортер последовал за ним. Список из двадцати девяти имен был высечен в камне. Его взгляд всегда притягивала надпись в центре:


ЯНСИ КАТЛЕР
4 ИЮНЯ 1936 — 23 ОКТЯБРЯ 1998
ПРЕДАННЫЙ ЮРИСТ
ПОКРОВИТЕЛЬ ИСКУССТВ
ДРУГ МУЗЕЯ


Они еще раз объехали вокруг «Новой эры», быстро и не привлекая к себе внимания, и закрепили в памяти расположение зданий и всего остального. Ворота находились посередине одной из сторон квадрата. Главное здание стояло прямо напротив ворот, в конце короткой подъездной дороги. За ним — остальные три: одно рядом с вертолетной площадкой, другое чуть в стороне и последнее на отшибе, примерно в тридцати ярдах от других сооружений. Все четыре здания стояли на бетонных площадках. И все были обшиты серым гальванизированным металлом. Никаких вывесок или названий. Ни единого дерева, ни малейших попыток как-то украсить территорию. Лишь неровная порыжелая трава, посыпанные гравием дорожки и парковка.


МАРЛИН КАТЛЕР
14 МАЯ 1938 — 23 ОКТЯБРЯ 1998
ПРЕДАННАЯ СУПРУГА
ПОКРОВИТЕЛЬ ИСКУССТВ
ДРУГ МУЗЕЯ


— А где «крайслеры»? — спросил Ричер.

— Ваш отец состоял в совете, не так ли? — спросил репортер.

— Разыскивают нас, — ответила Нигли.

— Он прослужил в нем тридцать лет. Помогал собирать средства для строительства. Моя мать тоже активно участвовала в этом.

Они поехали обратно в больницу в Глендейл, и Нигли взяла со стоянки свою машину. Они остановились возле супермаркета. Купили пачку деревянных кухонных спичек и две упаковки воды «Эвиан», двенадцать литровых бутылок, обтянутых пластиком. Второй раз они остановились возле магазина по продаже запчастей для автомобилей. Там они приобрели пятигаллонную канистру из красного пластика и набор тряпок для мытья машины.

Он стоял молча и благоговейно, как всегда. Это был единственный существующий мемориал его родителям. Самолет разбился далеко над морем. Погибло двадцать девять человек. Весь совет директоров музея, их жены и несколько сотрудников. Тел не нашли. Никаких объяснений причин взрыва, за исключением односложного заявления итальянских властей об ответственности сепаратистской террористической группировки. Целью взрыва на борту самолете посчитали итальянского министра по вопросам древностей. Янси и Марлин Катлер просто оказались в неправильном месте в неправильное время.

— Они были хорошими людьми, — сказал он. — Нам всем их не хватает.

Затем они заехали на бензоколонку и заполнили баки своих машин и канистру.

Пол повернулся, показывая репортеру путь в галерею Эдвардса. С другого конца атриума к нему подбежала помощник куратора:



— Господин Катлер, подождите, пожалуйста.

Из Глендейла Ричер и Нигли поехали на юго-запад до Силвер-Лейк. Ричер позвонил Нигли по телефону и сказал:

Женщина спешила к нему, на ее лице было озабоченное выражение.

— Нужно заехать в мотель.

— Вам только что звонили. Мне очень жаль. Ваш бывший тесть умер.

— Они могут все еще наблюдать за мотелем, — возразила Нигли.

* * *

— Именно по этой причине мы туда и наведаемся. Если нам удастся сейчас вывести одного из них из игры, впоследствии у нас будет на одного противника меньше.


«Дело о присылке от Прусского короля в дар к государю Петру I Янтарного кабинета,
1717 года генваря 13

Графу Бестужеву-Рюмину — в Мемель, январь 1717
MONSEUR.
Когда будет прислан в Мемель из Берлина от графа Александра Головкина кабинет янтарной (который подарил нам королевское величество прусской) и оный в Мемеле прийми и отправь немедленно через Курляндию на курляндских подводках до Риги сбережением с тем же посланным, который вам сей указ наш объявит, и придайте ему до Риги конвой одного унтер-офицера с несколькими драгунами…
Петр».


— Их там может оказаться несколько.

ГЛАВА XVII

— Тем лучше. Повеселимся.

Атланта, Джорджия

Вторник, 13 мая, 11.00

Бульвар Сансет проходил через Силвер-Лейк, южнее водохранилища. Это была очень длинная дорога. Ричер выехал на нее и двинулся на запад. Через шесть миль, не сбавляя скорости, он промчался мимо мотеля. Нигли следовала за ним в двадцати ярдах на своей «хонде цивик». Ричер свернул налево и остановился в квартале от мотеля. Отсюда можно было кружным путем подойти к заднему входу в мотель. Они зашагали по узкому переулку, держась в пятнадцати футах друг от друга. Зачем делать из двух людей одну цель? Первым шел Ричер, правой рукой сжимая рукоять лежащего в кармане «глока».

Петра Борисова похоронили в 11 часов утра, весеннее утро было облачным, мрачным и холодным, необычным для мая. На похоронах было много людей. Пол вел церемонию, представив троих давних друзей Борисова, которые произнесли трогательные речи. Затем он сказал несколько слов от себя.

Рейчел стояла впереди, рядом с ней были Марла и Брент. Скромный священник из православной церкви Святого Мефодия отпевал усопшего, Петр был его постоянным прихожанином. Церемония была неторопливой, все плакали, хор исполнял произведения Чайковского и Рахманинова. Погребение состоялось на православном кладбище рядом с церковью, дорожка из красной глины и бермудского стекла вилась под тенью раскидистых платанов. Когда гроб опускали в могилу, раздались последние слова священника:

Он медленно ступил на парковку перед отелем со стороны двух мусорных контейнеров. Ничто не привлекало внимания. Восемь машин, пять с номерами других штатов, и ни одного синего «крайслера». Никто не прятался в тени. Ричер двинулся направо. Он знал, что отстающая на пятнадцать футов Нигли свернет налево. Эти действия были отработаны много лет назад. Направо для Ричера — буква «р» в его фамилии, и налево для Нигли — буква «л» из ее фамилии. Он обошел здание с правой стороны. Все на своих местах. Ничего подозрительного. Никого нет ни в вестибюле, ни в прачечной. Через стоянку он видел одинокого портье за столиком.

— Ибо прах ты и в прах возвратишься.^[17]

Ричер осмотрел улицу. Все спокойно. Мимо проезжали машины, но они не вызвали у него тревоги. Он вернулся на парковку и подождал, пока Нигли завершит обход мотеля со своей стороны. Она проверила тротуар и улицу. Ничего. Нигли покачала головой, и они направились в номер О\'Доннела разными путями, все еще сохраняя дистанцию в пятнадцать футов.

Замок в номере О\'Доннела был взломан.

Хотя Борисов и принял полностью американскую культуру, он всегда сохранял религиозную связь с родиной, строго придерживаясь православной веры. Пол не помнил, чтобы его тесть был чересчур набожным человеком, просто он свято верил и превратил эту веру в праведную жизнь. Старик много раз упоминал, что хотел бы быть похороненным в Белоруссии, среди березовых рощ, топких болот и полей синего льна. Его родители, братья и сестры лежали в братских могилах, знание их точного местонахождения умерло вместе с офицерами СС и немецкими солдатами, убившими их. Пол думал о том, чтобы поговорить с кем-нибудь в государственном департаменте о возможности похоронить старика на родине, но Рейчел отвергла эту идею, сказав, что хочет, чтобы ее отец и мать покоились рядом. Рейчел настояла на том, чтобы все пришли к ней после похорон, и более семидесяти человек в течение двух часов заходили и выходили из дома. Соседи принесли еду и напитки. Она вежливо говорила со всеми, принимала соболезнования и благодарила.

Точнее, замок был в порядке, но кто-то повредил косяк двери. Они использовали монтировку или ломик, чтобы открыть дверь. Ричер вытащил из кармана «глок», стоя с той стороны двери, где петли. Нигли заняла позицию с другой стороны. Она кивнула, и он распахнул дверь ударом ноги, а Нигли упала на колени и вкатилась внутрь с пистолетом в руке. Еще один давно отработанный прием. Тот, кто находился со стороны петель, открывал дверь, а тот, кто стоял с другой стороны, врывался внутрь, стараясь двигаться так, чтобы минимизировать для противника цель. Обычно те, кто прятался в комнате, целились значительно выше, туда, где должен был находиться центр массы.

Пол внимательно следил за ней. Казалось, она неплохо держалась. Около двух часов она исчезла наверху. Он нашел ее в их бывшей спальне, одну. Прошло много времени с тех пор, как он был здесь последний раз.

Однако в комнате никто не прятался.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

В ней было совершенно пусто. Те, кто перевернул ее вверх дном, забрали все бумаги, связанные с «Новой эрой», запасные «глоки», патроны, «хардболлеры» и даже пистолет Саропиана и фонарики. Одежда О\'Доннела была разбросана по номеру. Дорогой костюм вытащили из шкафа, швырнули на пол и потоптались на нем. Вещи из ванной валялись рядом.

Она сидела очень прямо на краю постели, уставившись на ковер, ее глаза опухли от слез. Он подошел ближе.

В номере Диксон было пусто, вещи разбросаны по полу.

— Я знала, что этот день настанет, — сказала она. — Теперь их обоих нет.

И в номере Нигли.

Она помолчала.

— Я помню день, когда умерла мама. Я думала, что это конец света. Я не могла понять, почему она ушла.

И у Ричера. Складная зубная щетка валялась на полу, раздавленная.

Пол всегда подозревал, что именно в этом была причина ее антирелигиозных убеждений. Обида на Бога, который должен быть милосердным, но который так бездушно лишил девочку матери. Он хотел обнять ее, утешить, сказать, что любит ее и всегда будет любить. Но он стоял, не двигаясь, борясь со слезами.

— Сволочи! — сказал он.

Они с Нигли еще раз осмотрели номера, мотель, а потом и все вокруг в радиусе одного квартала. Никого.

— Она всегда читала мне. Странно, но больше всего я помню ее голос. Такой нежный. И истории, которые она рассказывала. Аполлон и Дафна. Битвы Персея. Ясон и Медея. Всем остальным рассказывали сказки. — Она печально улыбнулась. — А мне мифы.

Это был один из тех редких случаев, когда Рейчел упоминала что-либо конкретное из своего детства. Тема была не из тех, которые обсуждались подробно, и Рейчел с самого начала ясно дала понять, что любые вопросы она считает вторжением к ней в душу.

— Поэтому ты читаешь то же самое детям?

Рейчел вытерла слезы и кивнула.

— Твой отец был хорошим человеком. Я любил его.

— Даже несмотря на то, что у нас с тобой ничего не вышло, он всегда считал тебя своим сыном. Сказал мне, что всегда будет так думать.

Она посмотрела на него.

— Его самым горячим желанием было, чтобы мы снова были вместе.

Моим тоже, подумал Пол, но ничего не сказал.

— Кажется, мы с тобой только и делали, что ссорились, — сказала Рейчел. — Двое упрямцев.

Пол должен был сказать это.

— Мы не только ссорились.

Она пожала плечами:

— В нашем доме оптимистом всегда был ты.

Катлер заметил семейную фотографию, стоящую на комоде. Они сделали ее за год до развода. Он, Рейчел и дети. Их свадебная фотография тоже была все еще там, как и те, что внизу в прихожей.

— Я сожалею о том вечере в прошлый вторник, — сказала она. — То, что я сказала, когда ты уходил. Ты знаешь, какой резкой я иногда бываю.

— Я не должен был вмешиваться. То, что произошло у тебя с Неттлсом, — не мое дело.

— Нет, ты прав. Я отреагировала слишком бурно. Мой характер доведет меня до беды. — Она снова смахнула слезы. — Мне так много надо сделать. Это лето будет трудным. Я не планировала предвыборную гонку в этот раз. А теперь еще и это.

Катлер не стал повторять очевидное. Ей, конечно же, стоило поупражняться в дипломатии.

— Послушай, Пол, ты мог бы разобраться с папиным домом? Я просто не могу заниматься этим сейчас.

Он протянул руку и легонько сжал ее плечо. Рейчел не противилась этому жесту.

— Конечно.

Ее рука коснулась его руки. Они впервые коснулись друг друга за многие месяцы.

— Я доверяю тебе. Я знаю, что ты все правильно сделаешь. Он бы хотел, чтобы ты управлял его делами. Он уважал тебя. — Она отняла руку.

Катлер тоже. Он начал думать о юридических тонкостях. Все, что угодно, лишь бы отвлечься от этого момента.

— Ты знаешь, где завещание?

— Поищи в доме. Оно, возможно, в кабинете. Или, может быть, в депозитном сейфе в банке. Я не знаю. Он дал мне этот ключ.

Рейчел подошла к комоду. Снежная королева? Не для него. Он вспомнил их первую встречу двенадцать лет назад на Коллегии адвокатов в Атланте. Пол был тихим юристом, первый год работая в «Приджен и Вудворт». Она была напористым помощником окружного прокурора. Два года они встречались, пока Рейчел не предложила ему пожениться. Вначале они были счастливы, но эти годы быстро пролетели. Что же пошло не так? Почему все не могло снова быть хорошо? Возможно, она была права. У них лучше получалось быть друзьями, чем любовниками.

Но он все же надеялся, что это не так.

Пол взял ключ от банковского сейфа, который она протянула ему, и сказал:

— Не беспокойся, Рейчи. Я обо всем позабочусь.



Катлер покинул дом Рейчел и поехал прямо к Петру Борисову. Поездка по перекресткам многолюдных торговых бульваров и смежных с ними улиц заняла менее получаса.

Он припарковался у подъезда и увидел «олдсмобиль» Борисова, стоящий в гараже. Рейчел дала ему ключ от дома, и он отпер парадную дверь. Его взгляд невольно упал на плитки фойе, а затем устремился вверх по ступенькам лестницы, некоторые из которых были расколоты пополам, а некоторые торчали под неестественными углами. На ступенях не было видно следов от удара, но в полиции сказали, что старик оступился на одной из них, а затем упал и сломал себе шею. Вскрытие подтвердило характер ранений и их очевидную причину. Трагический несчастный случай.

Он стоял неподвижно, странное сочетание жалости и печали сотрясало его. Раньше ему всегда нравилось приходить сюда, разговаривать об искусстве и футболе. Теперь старик умер. Оборвалась еще одна ниточка, связывающая его с Рейчел. Они были друзьями. Они стали особенно близки, когда погибли его родители. Борисов и его отец были хорошими друзьями, их связывала любовь к искусству. Катлер вспоминал теперь обоих мужчин, и сердце его пронзила острая боль.

Хорошие люди ушли навсегда.

Он решил последовать совету Рейчел и сначала поискать наверху в кабинете. Пол знал, что завещание должно было быть там. Он составил его несколько лет назад и сомневался, что Борисов обратился бы к кому-нибудь другому, чтобы что-либо изменить. Копия, безусловно, хранилась в компании в пенсионных файлах, и при необходимости он мог ее взять. Но с оригиналом он мог бы быстрее произвести все необходимые процедуры.

Пол поднялся по лестнице и обыскал кабинет. Журнальные статьи были разбросаны по широкому креслу, еще несколько лежало россыпью на ковре. Он перелистал страницы. Все они были о Янтарной комнате. Борисов часто говорил о ней в течение этих лет, в его словах была убежденность человека, который страстно желал видеть это сокровище восстановленным в Екатерининском дворце. Очевидно, этого было достаточно, чтобы хранить статьи и газетные вырезки тридцатилетней давности.

Катлер обыскал ящики стола и шкафы для документов, но не нашел завещания.

Он просмотрел книжные полки. Борисов любил читать. Гомер, Гюго, По и Толстой занимали полки вместе с томом русских сказок, полным изданием «Истории» Черчилля и «Метаморфоз» Овидия в кожаном переплете. Ему также нравились южные писатели — сочинения Фленнери О\'Коннора и Кэтрин Энн Портер составляли часть библиотеки.

Взгляд Пола привлек плакат на стене. Старик купил его в киоске в парке Центенниал во время Олимпийских игр. Серебряный рыцарь на вставшей на дыбы лошади, меч обнажен, шестиконечный золотой крест украшает щит. Фон был кроваво-красный, символ доблести и храбрости, как сказал Борисов, с белым по краю, олицетворяющим свободу и чистоту. Это был национальный символ Белоруссии, знак независимости.

Очень похоже на самого Борисова.

Борисову очень понравились Олимпийские игры. Они ходили на несколько соревнований и были на стадионе, когда Белоруссия завоевала золотую медаль по женской гребле. Еще четырнадцать медалей было завоевано этой страной — шесть серебряных и восемь бронзовых — за метание диска, многоборье, гимнастику и борьбу. Борисов гордился каждой. Американец по духу, в своем сердце бывший тесть Пола был, без сомнения, белорусом.