А вот другой эпизод. Мессинг и мама сидели в издательстве, в комнате. Их разделял стол, так что непосредственного телесного контакта между ними не было. Речь зашла о сыне одной из знакомых матери, которому тогда было всего четыре года. Он вошел в состояние транса и произнес: “Он у нее такой большой, крупный, он очень талантлив… Нет, неталантлив, он гениален… Я должен с ним поговорить”.

Когда это предложение передали матери мальчика, она запротестовала: “Нет, нет, не надо…” Она предчувствовала, что нельзя человеку предсказывать его судьбу. Когда мальчик вырос, он с сожалением говорил своей маме: “Эх, мама, почему же ты не дала нам встретиться!”».

Эпизод с походом в ресторан запечатлен и в романе Михаила Голубкова «Миусская площадь», где Валентина Алексеевна Голубкова послужила прототипом одной из героинь — редактора издательства «Культполитпросвет» Антонины Грачевой: «Тоня видела этого человека впервые — небольшого роста, даже маленького, с густой черной седеющей шевелюрой, с большим тонким носом правильной формы, с резкими мимическими морщинами, пересекающими щеки от носа до уголков рта. Манера подносить руку к лицу, когда говорит, к подбородку, будто все время в каком-то изумлении, а в каждом слове — восторг или ужас… Черные воспаленные глаза, то усталые, то вдруг невероятно яркие и буквально обшаривающие собеседника. Вот и сейчас они заискрились, загорелись, и отказаться от ужина просто невозможно, — Мессинг вскочил, подбежал к загончику редакционной комнаты, где висели пальто, схватил Тонино, приподнял за плечи, подавая даме. Но идти, честно говоря, все же не очень хотелось: появиться в ресторане с этим дедушкой, который к тому же еще и на голову ниже? И какой-то весь такой странный, и не спутник для ресторана, честное слово…

Однако пальто само уже каким-то непонятным образом наделось, вот издательский коридор с коварной ступенькой, а потом пологим спуском, который заставляет прибавлять шаг, затем бежать, и вот уже морозный мартовский воздух и вечерняя наледь, и приходится держаться под руку, чтобы не упасть, правда, не вполне ясно, кто кого держит…

Странная пара — стройная молоденькая женщина в элегантном приталенном пальто зеленого мягкого ратина и беретке в цвет, из-под которой озорно выбивались темно-русые густые волосы, и пожилой человек, всклокоченный, без шапки, возбужденный, дико жестикулирующий свободной рукой и бесперечь что-то громко говорящий, в черной драповой куртке, расстегнутый, с выбивающимся шелковым шарфом — миновали проезд Сапунова, свернули налево, уперлись в Красную площадь, пустынную и продуваемую колючими поземистыми порывами, затем направо, спустились мимо дома, где коротал свои ночи заточенный Радищев, предвкушая путешествие из Москвы в Сибирь, прошли мимо Воскресенских ворот, хранимых какой-то московской генетической памятью и вроде бы даже видимых в неверном мерцающем свете качающегося фонаря, и оказались на Манежной — прямо перед гостиницей “Москва”…

Все это — проход по морозным улицам, странный спутник, ресторанный зал, сразу же обдавший шумом и папиросным дымом и напомнивший не то вокзал, не то станцию метро “Маяковская”, причем сходство подчеркивалось колоннами, мозаикой на потолке, красным и светлым мрамором стен и пола, лишь белая массивная лепнина, столы с белоснежными скатертями и оркестр на отдаленной эстраде определяли некоторое отличие, — все это лишало вечер реальности и напоминало внезапное перемещенье в зазеркалье, как в современной сказке с точно очерченным социальным конфликтом, только что сданной молодым автором в редакцию детской литературы…

Сразу же выяснилось, что Вольф Григорьевич весьма и весьма неплохо ориентируется в меню, напечатанном на великолепной атласной бумаге крупным квадратным шрифтом, напоминавшим славянскую вязь. И вдруг вся неловкость исчезла: Тоня нашла для себя оправдание — даже перед лицом метрдотеля, взиравшего на них с вершины социально-ресторанной иерархии. Ну в самом деле, не такая уж и нелепица пойти с автором в ресторан. В конце концов, Борис Александрович все вопросы решает именно таким образом. И неплохо решает! А вопросов у нас к Вольфу Григорьевичу очень много. Пусть расскажет, почему он отклонил трех литзаписчиков, которых ему предложил Боб? А? Почему? Сам написать не может, а от помощи отказывается! И почему вроде бы согласился на ее кандидатуру? Почему вдруг такое доверие? И будет ли подписывать с нами договор? И осознав свою роль представителя крупного советского издательства, ведущего непростые переговоры с автором ну очень нужной книги, Тоня почувствовала себя чуть более уверенно в этом огромном шумном дымном зале с десятиметровыми мозаичными потолками.

Мессинг сделал заказ — и как-то сник, успокоился, устал. Вскоре принесли закуску — пополам разрезанные яйца с красной и черной икрой вместо вынутого желтка, белые соленые грибы и моченые яблоки, петрушка, сельдерей, укроп, солености — всего немного и очень изысканно. Столь же строгий, как и метрдотель, официант тут же открыл бутылку белого грузинского вина, налил совсем немного в стакан Мессингу. Тот попробовал без всякого интереса и кивнул. Официант наполнил оба бокала и с достоинством удалился. Сделали по глотку.

— Вольф Григорьевич, а вы позволите вопрос? Почему вы отказались от литзаписчиков, которых вам предлагало издательство раньше?

— Очень просто, Тоня. Вы же, наверное, понимаете эту мою странную особенность — иногда я знаю мысли других людей, даже если этого не хочу. Просто знаю, и все.

— Вы их слышите? Или видите какие-то образы? Или читаете, как по книге?

— Нет. Просто знаю, и все. Не слышу, а просто знаю. Я это не могу объяснить. Даже себе, а не только кому-нибудь… И с этим бывает очень трудно жить. Вы не поверите, но это так. Я, например, не женат. И я боюсь, что по этой-таки причине.

— И что про тех журналистов?

— Ничего. Они смотрели на меня не так, как мне бы хотелось. Один сразу же стал думать, как сможет на мне заработать много денег. Очень много, и больше его ничего не интересовало. Как он меня для этого может использовать, сильно со мной подружившись. А второй был еще лучше — смотрел на меня как на макаку, которой дан странный дар, а она не знает, что с ним делать, и разъезжает по гастролям, как будто в бродячем цирке. И стал подумывать, не сделаться ли ему моим антрепренером. Третьему очень хотелось раскрыть мою черепную коробку и посмотреть, что и как там устроено. Или, в самом крайнем случае, сдать для опытов в институт нейрохирургии. Оказывается, есть такой. Я даже знаю, где. Где-то в Ямских-Тверских переулках. Так вот, этот третий оказался большим сподвижником науки. Тоня, ну как можно работать с такими людьми, если я не хочу быть материалом для науки? После мой смерти — пожалуйста, сколько угодно изучайте, какие хотите ставьте опыты, но пока я еще живу на белом свете — увольте! Помилуйте! Никаких опытов. Как вы думаете, я-таки не кролик и не собака Павлова!

— А… тот молодой журналист? Ну, с которым мы сегодня виделись? Как он вам показался?

— Не уверен. Не знаю… — Мессинг задумался, поднес левую руку к подбородку, глаза на какой-то миг обратились куда-то в другую реальность, будто он вернулся на пару часов назад, мышцы лица напряглись, складки еще жестче очертились. Рука погрузилась в волосы, пальцы оказались где-то за ухом, будто там располагалось колесико радиоприемника, который он пытался настроить на нужную волну. — Не знаю… посмотрим. По-моему, он просто испытывает ко мне симпатию. Просто как к человеку… И мне он тоже симпатичен. Не хочет ни денег, ни опытов. По-моему, таким и должен быть писатель. Ну а я могу-таки рассказать ему много очень даже интересных вещей! И вам тоже, Тоня! Ведь я виделся со многими очень интересными и очень великими людьми мира! — Мессинг волновался, и Тоня заметила, как усиливается его акцент, не то еврейский, не то польский, когда новая волна сменяет эмоциональный спад. — Например, я видел Эйнштейна! Так же, как вижу вас. И Зигмунда Фрейда! Вы знаете, кто такой Фрейд? Нет? О, это человек, нашедший у всех у нас в голове такие страшные вещи, что лучше бы и не искал. Тем более не хочется про эти вещи говорить с такой красивой и обаятельной женщиной! Тем более, что никто не знает, есть ли они на самом деле. Так вот, Фрейд всегда ходил в черном сюртуке и с зонтиком. А Эйнштейна знаете? Ну да, конечно. Так вот, Эйнштейн позволил мне выщипнуть у него из уса три волосинки! Три волоска! Я их довольно долго хоронил их у себя, но потом потерял, кажется, в Америке… А еще Эйнштейн играл на скрипке вполне сносно, и его об этом просил Фрейд, когда я приходил к Эйнштейну, а у него в это время уже гостил Фрейд…

Приехала русская уха в глиняных горшочках, но Мессинг не обратил на это ни малейшего внимания, увлекшись прошлым, и Тоня удивилась тому, что встречи с такими людьми странным образом связаны в его сознании не с беседой, не с общением, которое могло бы поразить исключительностью или, напротив, заурядностью, но вроде бы с совершенно пустыми деталями: выщипанными волосками из уса, черным фраком, непременным зонтом. А Вольф Григорьевич увлекался все больше и больше, он подвинулся к Тоне, гладил ее по руке от ладони до локтя, время от времени пожимал, говорил громко, и бытовые детали, связанные с великими людьми, громоздились одна на другую… Официантка, столь же недоступная, как и ее предшественник, ставила на стол хлебную тарелку с румяными булочками, и ее рука как-то неловко столкнулась с жестикулирующей рукой Мессинга, тарелка упала на стол, не разбилась, зазвенела, булочки покатились по белоснежной скатерти. Официантка не смогла скрыть надменного раздражения, проявившегося в позе, в гримасе, в неохоте, с которой она, выдавив из себя “Извиняюсь”, стала исправлять не то свою оплошность, не то посетителя, но тот не заметил и этого, звон тарелки лишь обратил его внимание на официантку.

— Вы узнали меня? — спросил он. — Я Вольф Мессинг! Вы узнали? — Официантка пожала плечами, навела порядок на хлебной тарелке и удалилась, надменная и не снисходящая до узнавания. Мессинг опешил. — Вы узнали меня? — громче сказал он, обращаясь к людям за соседними столами. — Я Вольф Мессинг! Вы узнаете меня? Вы видели мои сеансы? Мои психологические опыты? Вы узнали?

За соседними столами притихли разговоры, только один совсем уж пьяный полковник с погонами, напоминающими недожеванный бутерброд, продолжал что-то монотонно бубнить своему краснощекому молодому соседу, насмерть задушенному узеньким сереньким галстуком. Несколько глаз с интересом наблюдали за странной сценой, пока вроде неопасной, не грозящей дебошем, но кто знает… И от странной близости этого человека, продолжающего гладить руку, и от внимания случайных зрителей, праздных, равнодушных, подвыпивших, Тоне захотелось пропасть, исчезнуть из этого прокуренного вокзала, прикинувшегося рестораном, боже, как неприятно, оказаться бы сейчас либо дома, либо на худой конец в издательстве, в редакционной комнате, откуда вдруг так неожиданно сорвались и оказались тут. Как неприятно, и смотрят все, и этот старик…

Вдруг Мессинг отдернул руку, выпрямился на стуле, приходя в себя от напавшего возбуждения, отстранился от спутницы и, глядя прямо в глаза, произнес:

— Спасибо за откровенность! — Какое-то время посидел прямо, взял ложку и принялся за уху. — Такой же откровенностью отличается и журналист, которого вы представили мне сегодня. Именно поэтому я буду работать с вами. И готов заключить договор — как там это у вас делается? Приятного аппетита! Уха превосходная!»

Можно не сомневаться, что разговор Мессинга с Тоней Грачевой в основном воспроизводит содержание разговоров Мессинга с Валентиной Голубковой и Михаилом Хвастуновым. Но здесь получился один забавный анахронизм. Действие третьей части романа, названной «Солнечная активность в марте», где и происходит встреча Антонины и Мессинга, отнесено к 1952 году. Реальная же встреча Валентины Голубковой с Мессингом состоялась лишь в 1964 году, когда телепат уже овдовел.

В финале романа Мессинг использует свой дар ясновидения и внушения на расстоянии, чтобы помешать Тоне прийти в издательство, где должен появиться маньяк со скальпелем, чтобы отрубить голову главному редактору.

По воспоминаниям Голубкова, его отец, Михаил Хвастунов, веривший, что Мессинг действительно обладает уникальным даром, «надеялся зафиксировать его экспериментально, предлагал, чтобы с ним поэкспериментировали специалисты. Однако Вольф Григорьевич категорически не хотел, чтобы с ним экспериментировали, и отвергал все предложения Михаила Васильевича. На этой почве между ними произошла размолвка. Мессинг говорил, что после смерти завещает науке свой мозг. Но исследования его мозга ничего уникального в нем не обнаружили».

Бытовало и бытует немало легенд, что Мессинг помогал раскрывать самые громкие преступления, в том числе убийства и кражи. Эти рассказы шли от воспоминаний самого Мессинга и охотно подхватывались его восторженными почитателями. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что дело здесь не в ясновидении или телепатии, а в магическом влиянии на подозреваемых в преступлении самого имени Мессинга. Так, Татьяна Лунгина вспоминала: «Часа за два до моего прихода звонит Мессингу директор одного из крупнейших московских универмагов, которого Вольф Григорьевич и в глаза-то никогда не видел. Но тот представляется его горячим почитателем, не пропускающим ни одного выступления Мессинга, и горячо и взволнованно благодарит его за огромную помощь — предотвращение крупной кражи в его магазине. Просит прийти и получить причитающееся ему вознаграждение — личный подарок директора. С присущим ему чувством юмора Мессинг отвечает в том духе, что, мол, до дня первоапрельских шуток еще далеко, а в штате Уголовного розыска на знаменитой Петровке, 38, он никогда не состоял.

Тогда незнакомец — директор — посвящает его во все подробности проделанной им детективной авантюры, в которой имя “Мессинг” сработало гипнотически и безотказно.

За несколько минут до приезда инкассаторов все отделы универмага сдали свою дневную выручку главному бухгалтеру, конторка которого ютилась у стенки служебного прохода. Приготовив мешки с деньгами к сдаче, тот на секунду отвернулся, чтобы отключить закипевший на электроплитке чайник. И кто-то в мгновение ока стянул одну сумку. Совершенно очевидно было одно: кражу совершил кто-то из своих работников, ибо по тому служебному проходу могли ходить только служащие универмага. Но огромный четырехэтажный магазин имел несколько сотен работников, и десятки из них сновали в те минуты перед окончанием работы по служебному коридору. Подозрение могло падать на кого угодно: от уборщицы до заведующей любой из сорока секций.

Бухгалтер, ни жив ни мертв, сообщил по внутреннему телефону директору о пропаже. Надо отдать должное находчивости последнего. Право, из него мог бы выйти не просто толковый работник торговли, но настоящий Шерлок Холмс. Он сразу смекнул: с момента хищения прошла минута, конторка бухгалтера находится на четвертом этаже. За такой промежуток времени самое худшее — вынос денег за пределы здания — произойти не могло. Ни бегом по лестницам, ни тем более по эскалатору, запруженному в этот час многочисленными покупателями, никто бы выбежать не успел. Значит, деньги при воре или спрятаны в грудах товара.

И тут же по внутреннему селектору репродукторы разнесли слова:

— Граждане! Только что в нашем универмаге совершена дерзкая кража сумки с деньгами. По счастливому совпадению среди наших покупателей оказался всем вам известный Вольф Мессинг. Мной дано распоряжение перекрыть все выходы, в том числе и служебные. Обыскать тысячи людей, из которых виновен только один, мы не имеем права. Но, выпуская всех вас по одному, с вами за руку будет прощаться Вольф Мессинг… Думаю, что нет нужды пояснять, чем все это закончится для похитителя. Поэтому предлагаю взявшему, быть может, по ошибке (?!) деньги незамедлительно их вернуть так, чтобы он остался вне подозрений — если желает…

Минут через пять сумка с деньгами была обнаружена целехонькой и невредимой в подсобном помещении третьего этажа…

— Знаешь, Таня, — сказал Вольф Григорьевич, закончив пересказывать эту историю, — что я сейчас подумал? А не пригласить ли мне этого директора к себе в программу на роль ведущего?.. А? Как ты думаешь? В находчивости ему не откажешь! Такой рекламы мне и ВТО не сделает.

И он по-детски искренне рассмеялся».

Несмотря на замкнутый характер, Мессинг водил дружбу с многими звездами эстрады, театра и кино. По словам Лунгиной, Мессинг был близко знаком с артистами Юрием Никулиным, Евгением Леоновым, Аркадием Райкиным, певцом Юрием Гуляевым, диктором Юрием Левитаном.

Летом 1967 года Мессинг отдыхал на Волге вместе с семейством Лунгиных. По словам Татьяны, «в жаркие деньки он сам отправлялся к ближайшей деревне, где у кладбищенской дубравы, у заброшенной мельницы бил ключик вкусной родниковой воды. Он черпал воду и утолял жажду первобытным способом, но для гурманского вечернего чая приносил и нам пластмассовый бидончик. Там он и познакомился с местными крестьянами, с несколькими особенно сдружился, покупал у них парное молоко, а старых и бывалых людей расспрашивал о знаменитых в их краях в прошлом гадалках или целителях.

Деревенские жители в свою очередь полюбили — как в старину сказали бы — странного барина и за несколько дней до нашего отъезда подарили ему на память жанровую скульптурку, вырезанную из дерева: мужичок сидит на бочке и пьет из большой кружки самогон». Сам Мессинг к спиртному был довольно равнодушен, но если уж выпивал рюмку-другую, то самогону явно предпочитал коньяк.

В сентябре 1967 года, после юбилейного вечера в Центральном доме медработников, на следующий день неформальное торжество продолжилось в ресторане «Прага» на Арбате. Дело в том, что 65-летие Вольфа Григорьевича было почему-то перенесено с 1964 на 1966 год. 19 января состоялся юбилейный вечер в Центральном доме медицинских работников, на котором присутствовала, как говорится, «вся Москва». На следующий день Мессинг арендовал целиком роскошный «Красный зал» с зеркалами в ресторане «Прага» на Арбате, где дал грандиозный банкет. Благо средства позволяли. Среди гостей были академики Петр Ребиндер и Иосиф Кассирский, писатель Леонид Леонов, сын «всесоюзного старосты» Калинина Александр Михайлович, главный редактор журнала «Наука и религия» Владимир Мезенцев, профессора МГУ.

Татьяна Лунгина утверждала: «Вечер прошел тогда в непринужденной обстановке, шутки чередовались с тостами, не умолкал смех. Были довольны и официанты ресторана. К иностранцам и крупным партийным чиновникам у них уже пропал интерес, так как ресторан “Прага” давно стал излюбленным “злачным местом” московской элиты, а вот такую персону они еще не обслуживали… К полудню следующего после ресторанного банкета дня мне позвонила Ираида Михайловна и сообщила, что “скорая” увезла Вольфа Григорьевича в крайне тяжелом состоянии в клинику имени Боткина. Ему предстоит срочная операция».

Сын Лунгиной Саша, работавший на «скорой помощи» в той больнице, куда положили Мессинга, объяснил, что у Мессинга был гнойный аппендицит, который прорвался, вызвав гнойный разлитой перитонит. Что ж, обильная трапеза в «Праге» вполне могла спровоцировать обострение аппендицита.

Татьяна Лунгина вспоминала: «Встретил он меня слабой улыбкой, а когда я склонилась и поцеловала его в лоб, я поняла, с каким трудом ему эта улыбка дается: жар был не менее 40 градусов. Держался он молодцом, ни на что не жаловался, только дышал тяжело и прерывисто. В его палате лежал еще молодой парень, богатырского сложения, с бородой, как у Хемингуэя. Казалось, он попал сюда по недоразумению. Мессинг перехватил мой взгляд в сторону здоровяка, поманил к себе пальцем и тихонько прошептал на ухо: “Тайболе, эти черти-врачи, видно, считают, что я испекся, готов… Нет, фигу им! А видишь этого здоровяка? Жалко парня — отсчитывает последние дни. А внешне ведь — ни-ни!”

Во второй мой визит Вольф Григорьевич попросил, если возможно, достать и принести черной икры. Больше у него ни на что аппетита не было.

Пришлось исколесить буквально всю Москву. Все же в одном из маленьких отдаленных ресторанов мне удалось раздобыть грамм сорок. Тут же поспешила отвезти “драгоценный” гостинец в клинику. Пропустили и на сей раз, и Вольф Григорьевич несказанно был рад и мне, и икре. Теперь уже улыбка без натяжки, и я вижу, что дело идет к поправке.

А молодого крепыша в палате уже не было… Он умер.

Кроме меня Мессинга регулярно навещала ведущая — Валентина Ивановская. Она старалась проявлять максимум терпения не только к Вольфу Григорьевичу, но и к капризам Ираиды Михайловны, что было нелегко.

Окруженный вниманием и постоянной заботой, Мессинг быстро поправлялся, а через несколько недель сочли возможным выписать его из клиники. Только дома еще некоторое время требовался полубольничный режим. В конце концов эта угроза миновала, и следующий день своего рождения Мессинг встречал в добром здравии».

После этого все последующие дни рождения Мессинга организовывала Татьяна Лунгина. Она вспоминала: «Однажды день рождения решили отпраздновать в ресторане гостиницы “Советская”, который некогда назывался “Яр”. В концертном зале этой гостиницы Вольф Григорьевич всегда любил выступать.

В тот раз опять пришли медицинские светила: профессор А. А. Вишневский, Краковский и другие, нет нужды всех перечислять — он пользовался всеобщей любовью.

Дата была “солидная” и почетная — 70-летие!

Я заказала по сему случаю огромный торт и еле разместила в нем 70 свечей, но делала все тайком, хотелось сделать Мессингу сюрприз.

Гости торжественно уселись за стол, откупорили шампанское, внезапно погас свет. Вольф Григорьевич только успел пробурчать свое традиционное “безобразие, понэмаете!”, как я выплыла из темноты и вручила ему торт, освещенный мерцающими огоньками свечей.

Мессинг расплылся в улыбке и растроганно расцеловал меня. Сильный духом, он был слаб на обыденные и маленькие удовольствия».

С гнойным аппендицитом Мессинг благополучно справился, но артрит донимал его все сильнее и сильнее. Сам он рассказывал окружающим, что приобрел его, когда прыгал со второго этажа здания гестапо в Варшаве. И многие в эту легенду верили. Да что многие — почти все.

Лунгина вспоминала: «Вольф Григорьевич, у которого давно болели ноги, особенно при ходьбе, терпел боль, пока было возможно. Потеряв всякую возможность владеть собой, он вынужден был обратиться к врачу — к своему другу профессору Александру Александровичу Вишневскому. Генерал-полковник медицинской службы и директор Института хирургии Вишневский, даже не проделав сложных анализов, при первом осмотре, безошибочно поставил диагноз — облитерирующий эндартериит обеих нижних конечностей — и немедленно госпитализировал Вольфа Григорьевича. Положил его в институт, где работал сам.

В первый мой визит я застала опечаленного диагнозом Мессинга. Ему давали болеутоляющие препараты и навсегда запретили курить. Последнее он всерьез не принимал, хотя именно курево в данной ситуации было его злейшим врагом…

Александр Александрович пригласил меня к столу. Сказал, что у Вольфа Григорьевича дела неважные. Что в нижних конечностях слабая циркуляция крови, за счет того, что склеротические бляшки закрывают сосуд, что он применит консервативное лечение для облегчения и приостановки процесса. Но так как Вольф Григорьевич курит, и очень много, то он опасается прогрессирования заболевания, которое может кончиться гангреной одной или даже обеих ног, а следовательно, и ампутацией их!

— Вольф Григорьевич мне обещает бросить курить, но пока не выполняет обещания, а я — старый дурак (при этом Вишневский ударил себя по лбу) ему каждый раз верю и…

Не дав ему докончить, вмешался Сережа (индийский скворец. — Б. С.):

— Дуррак, старый дуррак!

И такая посыпалась брань… Не всякий пьяница смог бы при женщине эдакое произнести. “Да, — я подумала, — вот плоды просвещения”. Виноват же был сам профессор. Ругался он нецензурно даже во время операций. Сережа, находясь постоянно в кабинете, очень быстро усвоил этот “язык” и употреблял его где надо и не надо».

Мессинг по этому поводу сказал Лунгиной: «Смотри, сколько лет я живу среди русских, а еще не освоил их язык, а Сережа оказался более способным». Кстати, никто никогда не слышал, чтобы Мессинг матерился.

Лунгина стала работать в Институте сердечно-сосудистой хирургии им. Бакулева Академии наук на административной должности. Она вспоминала: «У главного подъезда стояла целая кавалькада черных лимузинов “Чайка”, сопровождавших карету скорой помощи, на которой прибыл наш пациент. Им оказался генерал-полковник Жуковский, командующий воздушными силами Белорусского военного округа, давний приятель Мессинга.

У него констатировали жесточайший инфаркт с образовавшимся отверстием в сердечной перегородке, и мало кто сомневался в летальном исходе. Излечение подобного недуга оперативным путем еще не было ни разу осуществлено не только в нашем институте, но и в других клиниках.

Оперировать такого высокопоставленного больного имел право только сам директор института, профессор Бураковский. Он высказал опасение, что операция лишь ускорит конец. Но и ничего не предпринимать неотложно — роковая потеря времени. Создалась щекотливая ситуация. Только после приказа “свыше” — оперировать — Бураковский мог принять окончательное решение.

В эти тревожные минуты ко мне подходит моя секретарша и говорит, что звонил Мессинг и просил срочно с ним связаться. Перезваниваю ему.

— Тайболе, передай своему шефу: немедленно приступить к операции. Это мой друг, и я советую не терять ни секунды!

Я рассказываю о колебаниях Бураковского, но Мессинг перебивает меня:

— Все закончится благополучно, заживет, как на собаке. А твой шеф будет представлен к награде. Так ему и скажи.

В конце концов, не видя иного решения, Бураковский согласился на операцию, рассчитывая только на чудо.

Закончилась многочасовая операция, прошли и первые критические дни, и вот уже Жуковского переводят в клинику имени Бурденко на долечивание — всякая опасность миновала. А ведь только недавно можно было заказывать траурные венки! И не позвони Мессинг вовремя — промедление смерти подобно… Тут же, по горячим следам, подтвердилось и его предсказание о карьере Бураковского. Ему присвоили звание члена-корреспондента Академии медицинских наук СССР и вручили орден за удачную, проведенную впервые в стране, операцию…

…Когда я спросила после благополучного исхода операции: шел ли он на риск с генералом Жуковским, советуя немедленную операцию, Мессинг ответил:

— Я об этом даже не думал. Просто в сознании возникла цепочка — “операция” — “Жуковский” — “Жизнь”. И все».

Добавлю, что об этом чуде мы знаем только со слов Татьяны Лунгиной. В мемуары Мессинга этот эпизод не попал, так как случился позже их завершения. Генерал-полковник Сергей Яковлевич Жуковский на шесть лет пережил Мессинга. Он умер 10 ноября 1980 года. А хирург Владимир Иванович Бураковский дожил даже до публикации мемуаров Лунгиной. Он скончался 22 сентября 1994 года в Москве в возрасте 72 лет и, теоретически, имел возможность ознакомиться с ее книгой. Правда, неизвестно, произошло ли это на самом деле. Но, что характерно, из воспоминаний Лунгиной не ясно, сообщила ли она Бураковскому о призыве Мессинга немедленно приступить к операции, или Владимир Иванович сам пришел к такому решению. Если верно последнее, то Татьяна могла подумать, что Мессинг телепатически передал ему веру в необходимость оперировать генерала немедленно.

Журналист и писатель Рэм Щербаков, входивший в основанный Михаилом Хвастуновым «Клуб любознательных» и ставший научным редактором книги Вольфа Мессинга «Я — телепат», представлявшей собой полную версию записанных Хвастуновым мемуаров Мессинга, вспоминал: «Вольф Григорьевич любил называть себя артистом. В его облике действительно было много артистического. Резко очерченный профиль и длинные, ниспадавшие на плечи волосы заставляли вспомнить портрет Паганини. И все же в выступлении отсутствовала главная артистическая черта — легкость. Морщины на лице Мессинга собрались в глубокие складки, на лбу выступила испарина, руки заметно дрожали. Он нервничал, сердился, требовал от “индуктора\" сосредоточенности. Казалось, что артист выполняет тяжелую, не очень любимую работу, и зрителю становилось неудобно перед пожилым человеком, вынужденным так напрягаться».

Рэм Щербаков также поведал о том, как Мессинг и Хвастунов писали книгу мемуаров: «Работал Михаил Васильевич напористо и самозабвенно. Так что поначалу Вольфу Григорьевичу приходилось часто бывать на Беговой улице “по долгу службы”, а потом он привык и привязался к нашей молодежной компании, собиравшейся у Михваса что-то обсудить, отметить или просто потрепаться». Однако в данном случае Рэм Леонидович ошибся. Мы уже знаем, что в действительности мемуары Мессинга писались не в квартире Хвастунова на Беговой, а на его даче в Барыбине.

По словам Щербакова, Мессинг «жил в своем мире, привык к нему и не находил нужным кого-либо воспитывать или образовывать. Попытка разгадки, намеченная в этой книге, принадлежит, скорее всего, литобработчику — Михвасу. Мессинг не был склонен к теоретизированию. Человек он был конкретный, заземленный и начисто лишенный фантазии. По его собственному выражению, он был “больной на точность”. Если Вольф Григорьевич обещал быть в семь часов, то по звонку в дверь можно было ставить часы. Все эти человеческие качества заставляют относиться к его рассказам с полным доверием, как бы удивительно они ни выглядели».

Здесь Щербаков, несомненно находившийся под сильнейшим впечатлением от дара Мессинга, склонен некритически доверять рассказам Вольфа Григорьевича о самом себе и будто бы совершенных им чудесах. Но черты характера Мессинга, как представляется, он передал довольно точно. Тут и почти болезненный педантизм, тут и отсутствие творческого воображения и творческого начала во всем, что не было связано с его уникальным даром, тут и замкнутость в том, что касается личной жизни.

Мессинг так излагал Татьяне Лунгиной свою философию: «Но на сколько бы сантиметров ввысь ни росли от Олимпиады до Олимпиады рекорды по прыжкам в высоту, не думаю, что самый выдающийся спортсмен когда-нибудь преодолеет высоту (без шеста), например, более пяти метров. Есть граница, барьер, за который тело переступить не сможет. Это мое мнение. Возможности духа беспредельны, но пока дух заключен в свою телесную оболочку, всегда будет оставаться нечто непознаваемое…»

И еще Мессинг рассказывал об одном из самых известных садов камней — так называемом саде пятнадцати камней храма Рёандзи в Киото, созданном, по преданию, в 1499 году мастером Соами, который он будто бы видел во время поездки в Японию:

«Какую пищу для раздумий может дать общественный парк?

Ну, там всяческие красоты дизайна: причудливые клумбы, ухоженные аллеи, каскады фонтанов и аллегорические скульптуры. Но все это на поверхности наших исканий Смысла и Тайны. Это всего лишь красивые декорации — атрибуты культуры, ее реквизит.

Прогуливаясь по такому саду, можно умиляться, но не погрузиться в состояние глубокой медитации.

Но японцы и городской парк сумели сделать обителью дум. И по праву он называется философским садом. К тому же все просто до гениальности.

Весь из камня тот “философский сад”: и тропинки, и ограда. И “деревья”. Вот они — квинтэссенция. “Деревья” — суть шестнадцать каменных глыб, с кажущейся хаотичностью разбросанные по саду. Их действительно шестнадцать, если, идя от одного к другому, проставить на каждом его порядковый номер. Но на какой камень ты бы ни взобрался — побывай на каждом, видишь только пятнадцать, считая и тот, на котором стоишь. Шестнадцатый ни с какой позиции не виден.

Вот, значит, каков удел человека в его стремлении познать Истину: вот, кажется, и держит он ее в своих руках, а сущность объять не может.

Так, думаю, обстоит дело и с оккультными тайнами, где всё — белые пятна».

Вероятно, здесь ошиблись либо сам Мессинг, который никогда не был в Японии, либо Лунгина, которая тоже, скорее всего, этой страны не видела. Ведь в этом знаменитом саду не виден не шестнадцатый, а пятнадцатый камень, который всегда оказывается вне поля зрения наблюдателя, загороженный другими камнями.

Мессинг относил свой дар и все, с ним связанное, к разряду принципиально непознаваемого, постигаемого только верой, потому и не очень стремился познать собственные феноменальные способности.

Тут еще раз сам собой встает вопрос, какую позицию занимал Мессинг в вопросах соотношения веры и знания.

Наталья Хвастунова вспоминала: «Верил ли Мессинг? Тогда я этим вопросом не задавалась. Внешне он это не проявлял, но это было невозможно. Он должен был позиционировать себя как атеист. Во всяком случае, если у него была вера, то не христианская, а иудейская, как я могу сейчас только очень осторожно предположить».

И она же свидетельствует: «Не могу сказать, что мне с Мессингом было интересно. Не помню интересных разговоров с ним. Притом, что с другими друзьями отца — Ярославом Головановым, Рэмом Щербаковым и др. — интересные разговоры были. В течение 2–3 лет Мессинг был другом дома. Несколько раз мы были у них дома, а у нас на Беговой они бывали постоянно. Жены Мессинга тогда уже не было в живых, он был вместе с ее сестрой Ираидой…»

В данном случае воспоминания Натальи Михайловны совпадают с воспоминаниями Рэма Щербакова, который писал о приземленности Мессинга и отсутствии у него фантазии.

Наталья Хвастунова утверждает: «Эпизоды биографии Мессинга отец старался проверить. Они много говорили о Хануссене и романе Лиона Фейхтвангера “Братья Лаутензак”. Мессинг говорил, что в романе очень точно описан механизм ясновидения. Отец хотел выяснить у Мессинга: “Как Вы чувствуете все это?” Он уговаривал Вольфа Григорьевича встретиться с учеными. Позиция отца заключалась в том, что этот феномен надо изучать. Но Мессинг всячески уходил от этой темы, хотя прямо и не отказывался. Он говорил: “Я не хочу быть подопытным кроликом”. В конце концов, размолвка между ними наступила именно из-за попыток устроить встречи с учеными, хотя я не уверена, что только из-за этого они поссорились. Отец считал, что как человек Мессинг обладает средними способностями и возможностями, исключая его дар. Это — не слишком умный человек, любитель театральных сцен, трюков, эффектов».

Также и Михаил Голубков утверждал: «На отца Мессинг произвел впечатление не очень умного человека, хотя и человека исключительной гениальности. Он действительно обладал этим даром — читать мысли и предсказывать будущее. Он так и не избавился до конца жизни от еврейского акцента».

Таким образом, люди, близко знавшие Мессинга, но не относившиеся к числу его безоглядных поклонников, отмечали его ординарность, не слишком высокий интеллектуальный уровень. Артист он был замечательный, но на роль мыслителя, философа явно не годился.

Наталья Хвастунова в беседе со мной говорила: «Помню, в нашей квартире, на Беговой, гости расходились на Новый 1966 год. Транспорт уже не ходил, и все волновались, как они попадут домой. Мессинг успокоил: не волнуйтесь, заверните за дальний угол дома. Через десять минут туда подъедет такси и всех заберет. Так и случилось. Правда, уехали только те, кто в такси поместился, а остальным гостям пришлось идти пешком. Мессинг не сомневался, что обладает уникальными телепатическими способностями. Отец тоже не сомневался. И я не сомневаюсь.

Мессинг потому не соглашался на экспериментальную проверку, что он не понимал, что к чему, не понимал этого и мой отец. Я теперь думаю, что его способности идут не сверху, а снизу. Сверху способности даруются святым, но Мессинг не был святым, никогда не крестился в православие. А способности снизу — это от дьявола».

Если же отбросить мистику, то, как мы уже указывали, дар Мессинга мог заключаться в повышенной чувствительности к идеомоторным актам. Не исключено также, что он обладал гипнотическими способностями, даром внушения. Но способности к внушению имели свои пределы, поскольку тот, кто подвергался внушению, должен был помогать Мессингу, иначе никакого эффекта не наступаю.

Наталья Михайловна вспоминала: «Я была ленивая и училась плохо, не готовила уроки. Папа попросил Мессинга помочь мне учиться хорошо. Сначала папа спросил меня, согласна ли я, чтобы Мессинг помог мне избавиться от лени. Я с легкостью согласилась. Ведь необходимость что-то делать перекладывалась на Мессинга. Мессинг был на гастролях и прислал мне большое письмо, написанное им самим от руки, а не его ассистенткой Ивановской. Он писал, что он готов помочь мне, но для этого я должна с самого момента получения письма начать менять свое отношение к учебе, начинать делать уроки. Иначе он помочь не сможет. Я его рекомендации не последовала и училась по-прежнему плохо.

Мессинг говорил: “Я никого не проклинаю. Если я кого-нибудь прокляну, сила проклятия будет такова, что будет сказываться на человеке всю оставшуюся жизнь”. Когда Мессинг пришел впервые к нам в гости домой, папа его попросил: “ Вольф Григорьевич, пожалуйста, в нашем доме без чертовщины”. Сказано было с улыбкой, но и серьезно. Иногда Мессинг срывался и начинал предсказывать, но по мелочам. Отец не хотел, чтобы тут демонстрировались телепатические или ясновидческие способности. Мессинг был какой-то… нет, не занудный, а однообразный, что ли…

Я помню, что в мемуарах была еще пятая глава, неопубликованная, где говорилось о ясновидении. Мне кажется, что я читала ее в рукописи…

Когда было чтение мемуаров Мессинга, которые первоначально назывались “Я — Мессинг” (название “Я — телепат” появилось позднее), я нарисовала портрет Мессинга. Я помню, что была написана глава о способностях Мессинга как ясновидца. Там было о предсказаниях Сталину. Но ее судьбы я не знаю».

Михаил Голубков тоже говорил, что ему кажется, что он эту главу читал в рукописи. Но ни у него, ни у Натальи Михайловны нет рукописи мемуаров, и найти ее так и не удалось. Так что вопрос о том, была ли в мемуарах Мессинга «сокровенная глава» о ясновидении, остается открытым. Я все-таки склоняюсь к мнению, что такой главы не было. Во-первых, данные о предсказаниях, будто бы сделанных Мессингом, обильно разбросаны по всем главам книги. Во-вторых, в 1990 году, когда мемуары Мессинга были впервые изданы в виде книги, цензуры уже фактически не существовало. И ничто не мешало наследникам Хвастунова опубликовать «крамольную» главу. Тут надо сказать, что Михаил Михайлович Хвастунов завещал авторские права только дочерям, написав в завещании, что сыновья — мужчины и сами пробьются в жизни. Старший сын Рюрик родился 13 декабря 1940 года в Москве, был ученым и изобретателем, умер в 2008 году. Дочери Хвастунова Наталья и Ольга получили в 1990 году гонорар как наследники. Публикатором же книги выступил Рэм Щербаков, написавший к ней предисловие. Если бы в тот момент в имевшейся в распоряжении публикатора рукописи пятая глава была, он бы наверняка ее опубликовал. Остается предположить, что либо пятой главы о ясновидении не существовало вовсе, либо ее текст был уничтожен еще при жизни Мессинга. Мне лично правильной кажется первая версия.

В мемуары не вошли и рассказы Мессинга о будто бы раскрытых им преступлениях, дошедшие до нас в воспоминаниях его знакомых. Лунгина со слов Мессинга следующим образом излагает обстоятельства одного такого дела: «В самом начале пятидесятых годов город Казань на Волге полгода был полон слухами о таинственном убийстве молодой девушки, сброшенной глухой ночью с моста. Вот и классический пример преступления без следа. Девушка была хрупкого телосложения, и не стоило большого труда поднять ее на руки и в мгновение ока швырнуть за перила моста.

В конце концов без видимых оснований много месяцев спустя был арестован ее бывший кавалер, хотя много свидетелей показало на суде, что он не встречался с ней последние два года. Но нашлись и такие, кто еще в пору их отношений много раз видели его на мосту с погибшей девушкой.

На этом и построили все обвинение, а парень был сломан, возможно от горя — смерти когда-то любимого человека, возможно, следствие грубо подавляло его психически, и он ничего вразумительного в свое оправдание не говорил, л ишь повторял одну фразу: “Это не я…”

В дни процесса, длившегося более недели, со своими выступлениями находился в Казани Мессинг.

Как водится, все городские новости и события разносятся вездесущими и всезнающими старушками, так и о спорном суде над молодым убийцей Мессинг узнал от горничной местной гостиницы, завсегдатая открытых судебных процессов с “изюминкой”.

На одно из заседаний суда Мессинг, по его словам, пошел просто так, из чистого любопытства. И уже до перерыва утреннего заседания он понял, что обвиняемый действительно в смерти своей бывшей подруги не виновен. В то же время Мессинг перехватил чьи-то нервные импульсы-воспоминания, связанные с последним мигом перед тем, как девушку бросили в воду.

Мессинг возвращался в гостиницу пешком: во время прогулки он умел сосредоточиться и уйти в себя — все тщательно обдумать, попытаться ухватить кончик загадки.

Размышлял он примерно так: известно, что подавляющее число убийц рано или поздно тянет на место совершенного преступления. Юридическая практика знает тому тысячи примеров. Но в данном случае места как такового не существует, Мессинг был способен погружаться в такие психологические дебри! Он объяснил мне это так: важно для убийцы не место у перил, откуда он швырнул жертву в воду, а само то место, где она погибла, то есть место на воде. Но это место неопределенно. Так что, возможно, преступник не придет “взглянуть” на место гибели его жертвы. И Мессинг решил, что он “перехватил” мысли подлинного убийцы, находившегося в зале судебного заседания — месте, где прокручивались снова и снова “кадры” его деяния.

Теперь задача заключалась в том, чтобы на завтрашнем заседании попытаться визуально определить “автора\". А в том, что он будет появляться на всех заседаниях, Мессинг не сомневался.

На другой день Вольф Григорьевич отправился в казанский суд загодя, чтобы войти в зал в числе первых и поодиночке исподволь рассматривать всех входящих.

Увы, зрительно никакого открытия сделать не удалось, ибо психологически никто еще не входил в полосу мысленных воспоминаний.

Но когда начался очередной допрос подсудимого, Мессинг вновь “услышал” вчерашний “голос” — еще более нервный и лихорадочный. Теперь нужно “запеленговать” источник…

Минут десять просидел Мессинг с закрытыми глазами, почти погрузившись в состояние транса. А потом посмотрел влево от себя на крайнее место у прохода пятого ряда. Там сидел мужчина лет 24–27 со скрученным в трубочку журналом “Огонек” в руке.

Сомнений у Мессинга больше не было: это и был некто, от кого исходили нервные импульсы. И Вольф Григорьевич начал посылать ему сигналы-приказания: “ВСТАНЬ, СКАЖИ, ЧТО ТЫ УБИЙЦА!”

В ответ молодой мужчина стал еле заметно ерзать на стуле, доставал пачку сигарет и снова прятал ее, принимался с деланым интересом рассматривать картинки в журнале и тут же вновь скручивал его в трубочку. Но на большее, видимо, не решался.

Но Мессингу было достаточно того, что объект определен точно, что это человек крайне нервный, и расшатать его можно. Но как? Мессинг решил, что тут нужен какой-то толчок извне, соответствующий психологическому состоянию убийцы.

Объявили первый перерыв. Мужчина, расправив журнал, положил его на сиденье в знак того, что место занято.

А Вольф Григорьевич постучался в канцелярию суда и попросил у секретарши лист белой бумаги и красный карандаш, выдав себя за нового завхоза административного здания. И что-де ему нужно прикрепить надпись на двери тупиковой комнаты для курения, так как посетители путают ее с выходом. И тут же в комнате секретарши вывел на листе бумаги крупными буквами: “ВЫХОДА НЕТ…”

Как видите, к табличке, схожей с теми, что висят во всех учреждениях, он добавил намекающее многоточие.

Когда заседание суда возобновилось, Мессинг не стал больше вникать в речи участников процесса, а стал беспрерывно “бомбардировать” своего “подопечного” мысленным приказанием: “ВСТАНЬ, СКАЖИ, ЧТО ТЫ УБИЙЦА”.

Когда подошел второй перерыв, Мессинг не торопился к выходу, а дождался, пока остался в зале один, подошел к стулу молодого человека и подложил под оставленный им журнал свою записку-намек… А уж потом отправился покурить свой “Казбек”. В зал он больше не вернулся, чтобы не видеть тягостного зрелища, но остался у приоткрытой двери, чтобы убедиться, что схема сработала.

Долго ждать не пришлось, зал потряс душераздирающий крик: “Это я, я убил ее!!!”

Дальнейшие события его уже не интересовали, и, удовлетворенный тем, что с его помощью справедливость восторжествует, Мессинг вышел на улицу…»

В связи с этим Лунгина вспомнила пример с табличками в лондонском метро, где вместо «Выхода нет» по рекомендации психологов сделаны таблички «Выход с другой стороны», чтобы не увеличивать число самоубийц.

Н. Н. Китаев, исследовавший феномен Мессинга с точки зрения возможности его использования для раскрытия сложных преступлений, данных о каком-либо преступлении в Казани, похожем на вышеописанное, так и не нашел. Однако, даже если допустить, что случай, описанный Лунгиной, имел место в действительности, его вполне можно объяснить и чисто рационально, не прибегая к допущению о существовании телепатии. Мессинг действительно мог присутствовать на процессе об убийстве девушки, мог предположить, с его-то интуицией и умением читать идеомоторику, что тот, кого подозревают в убийстве, на самом деле невиновен. В связи с этим Вольф Григорьевич также мог предположить, что подлинный убийца может находиться в зале среди публики. Опять же, с помощью чтения идеомоторных актов, он мог вычислить и подозрительного молодого человека, а затем, внушив ему, что в зале также находится неизвестный тому свидетель преступления, убедить его сознаться в содеянном. В принципе, подобное Мессинг мог практиковать неоднократно. И если хотя бы в одном случае такой прием удался, это могло породить слухи об успешном использовании телепатии в раскрытии преступлений.

В литературно-артистической и околонаучной среде Мессинг пользовался популярностью. Ему даже посвящали стихи.

Поэт Роберт Рождественский писал:





…Автобус грязь месит,
Автобус филармонии по лужам бежит.
На концерт к шахтерам Едет Вольф Мессинг.
Наверное, без Мессинга они не могут жить…
Тучи над дорогой залегли, нависли,
Едет Вольф Мессинг,
Спокойствием лучась.
Шахтерские подземные Подспудные мысли
Начнет он, будто семечки, щелкать сейчас…
Пусть он чудодейством На всех со сцены дунет!
Отгадывает мысли, — не все ль ему равно.
Но пусть вслух не говорит,
О чем шахтеры думают.
Потому что в зале женщин полно…
И я со всеми вместе от чудес немею.
Ахаю! Охаю! Не верю глазам…





Не бог весть какие вирши, но Роберт Рождественский был чрезвычайно популярен в 1960-е годы среди интеллигенции, и то, что в его стихах отразился Мессинг — одно из свидетельств того, что Вольф Григорьевич стал знаковой фигурой своего времени.

А вот официальное признание приходило к Мессингу очень дозированно. Звание заслуженного артиста РСФСР ему присвоили только в 1971 году. И лишь в 1972 году, уже после смерти Ираиды Михайловны, Вольф Григорьевич получил двухкомнатную квартиру на улице Герцена, в доме работников Министерства культуры. Историю получения этой квартиры описала Татьяна Лунгина: «Кроме невзгод с расстроенным здоровьем, Мессинга тяготили и другие житейские неурядицы и, прежде всего, квартирный вопрос. Он все еще делил однокомнатную свою квартиру с домработницей, жившей с ним после смерти Ираиды Михайловны. А просить, вымаливать у государства сносное жилье было не в характере Мессинга.

На помощь пришла служащая Министерства культуры, благоволившая Вольфу Григорьевичу, и устроила так, что ему разрешили купить двухкомнатную квартиру на улице Герцена, в доме, выстроенном для работников министерства.

— А как вы насчет чертовой дюжины? — спросила я Мессинга, потому что новоселье ему предстояло отмечать на тринадцатом этаже.

— А что, чертовщина — мое хобби! Я с чертями запанибрата и пью на брудершафт! — отшучивался он».

Стоит добавить, что это был элитный кооперативный дом, и деньги на кооператив Мессинг сдал много лет назад. Таким образом, последние два года жизни Мессинг прожил в доме 49 на улице Герцена (нынешней Большой Никитской).

Владимир Шахиджанян вспоминал: «Вольф Мессинг принимал меня на новой квартире на улице Герцена. На письменном столе — подарки-сувениры, книги… Книга, подаренная известным хирургом А. Вишневским, том воспоминаний Георгия Жукова…

При мне Вольф Григорьевич несколько раз звонил. Он кого-то устраивал в клинику Владимира Бураковского, который руководил тогда Институтом сердечно-сосудистых заболеваний (их связывала личная дружба)».

Описание последней квартиры Мессинга оставил и Эгмонт Месин-Поляков: «Мне вспоминается эта его двухкомнатная квартира на 14-м этаже (Лунгина утверждала, что на 13-м. Впрочем, у нее могла произойти аберрация памяти. Ведь мемуары Татьяна Львовна писала после четырех лет жизни в Америке, где наш первый этаж нумерации не имеет, а называется ground floor. Соответственно, наш первый этаж в Америке — второй, а наш четырнадцатый — тринадцатый. Отсюда и могла пойти путаница. — Б. С.). В комнате стояла стенка, на ней каравелла “Санта-Мария” — кто-то подарил, большой белый кубинский коралл. Портрет, вышитый художницей Левицкой — у Брежнева тоже был портрет, вышитый ею. Стояла скульптурная голова Мессинга, выполненная девушкой из Куйбышева. Эту скульптуру взяла себе Валентина Осиповна — последняя ведущая “Психологических опытов” Мессинга».

У Мессинга было достаточно много знакомых по всему Союзу. Он гостил у них, с некоторыми потом переписывался. Ряд этих людей оставили свои воспоминания о великом телепате. С семейством Дроздовых Вольф Григорьевич познакомился в конце 1960-х годов, когда гастролировал по Северу России. «Мессинг приехал в наш шахтерский город Инту выступать, а чтобы скрыться от назойливых посетителей, поселился за городом в профилактории, заведующей которого я и работала, — вспоминает Валентина Леонидовна Дроздова, ныне проживающая в Белоруссии. — Сначала очень скептически была настроена, знакомиться с ним не хотела. После всего, что я о нем слышала, даже побаивалась: будет еще кто-то читать мои мысли! Но пришла его ассистентка Валентина Иосифовна Ивановская… “Вольф Григорьевич спрашивает, почему вы не хотите с ним знакомиться?” Ну что было делать?..

В кабинет вошел маленький худенький седой старичок. По-русски он говорил очень плохо, поэтому практически всегда говорила ассистентка. Видно было, что и ходить ему очень тяжело. Он все время опирался на руку своей помощницы. В 1939 году при побеге из полицейского участка в оккупированной Польше ему пришлось прыгать со второго этажа. Тогда он только повредил ноги, но с годами раны дали о себе знать. Однако невероятно! Когда он выступал, бегал по залу как заведенный. На время его опытов боль будто отступала…»

Вполне возможно, что Мессинг обладал сильной способностью к самовнушению, так что на время выступлений ему удавалось не замечать боли в ногах. Поэтому он мог активно выступать по всему Союзу вплоть до последних дней жизни.

Валентина Дроздова описала типичный концерт Мессинга: «Выступления всегда проходили при полном аншлаге. Из зрительного зала выбирали комиссию — 5–6 человек, они поднимались на сцену. Все остальные могли стать “индукторами”, мысленно передающими задания. Сначала “индукторы” писали задания в записках, передавали их комиссии, а потом повторяли все написанное мысленно, и в этот момент Мессинг должен был держать “говорящего” за запястье. Вольф Григорьевич всегда исполнял задуманное “индукторами” точно, вплоть до мелочей.

Одна наша сотрудница мысленно попросила его подойти к определенному месту в таком-то ряду. Взять у сидящей там женщины сумочку, открыть ее, достать конфету и съесть ее. Мессинг сделал все, только когда достал конфету, сказал: “Вы хотели, чтобы я ее съел, а я отдаю ее вам — съешьте сами!” Один раз на сцену вышел мальчик. Мессинг обычно с детьми работать отказывался, но в тот раз сказал: “Попробую”. Мальчик заставил его пойти в другое здание и оставить там автограф в каком-то блокноте.

Ас одним “индуктором” он ушел и не возвращался так долго, что мы уже начали волноваться. Наконец Мессинг возвращается, прижав что-то к груди. Поднимается на сцену, отводит руки — и в зал летит красивый голубь, а Вольф Григорьевич сопровождает его полет словами: “Я люблю мир!” Оказывается, этого голубя ему нужно было поймать в чьей-то голубятне на крыше!»

Выступал Мессинг и в роли целителя, хотя здесь его возможности были довольно ограничены. Во всяком случае, рак или другие сложные заболевания он лечить не брался, хотя ободрить больных умел всегда. По утверждению Дроздовой, у ее приятельницы «обнаружили онкологическое заболевание, она была в полном отчаянии и хотела, чтобы Мессинг внушил ей равнодушие к жизни. После концерта она подошла к нему и, чтобы как-то начать разговор, стала выказывать свое восхищение. Вольф Григорьевич недослушал ее и сказал: “Признайтесь! Вас не интересуют мои опыты, вас интересует ваша личная жизнь. Так вот — уделяйте больше внимания мужу!” А она ведь и правда на почве болезни стала очень капризной, часто ругалась с мужем, который на самом деле искренне ей сочувствовал. Конечно, внушать равнодушие к жизни Мессинг ей не стал.

Но головную боль тем, кто выстраивался к нему после концертов в очередь, он действительно снимал. Еще очень многие просили помочь найти пропавших без вести. И он помогал: посмотрев на какую-то вещь пропавшего, говорил, когда может прийти весточка от этого человека или он сам появится. А вот сообщать о смерти ему всегда было очень тяжело.

У него был нюх, как у настоящей собаки-ищейки. Он мог найти любую вещь по запаху. Однажды мы дали ему понюхать обычную шариковую ручку, затем он вышел из зала, а мы в это время спрятали ручку… в прическу одной женщины. Знаете, раньше такие высокие прически делали — “бабетта”… Мессинг вернулся, ходил по залу быстро и дышал громко и часто, действительно, как зверь. Наконец подошел к этой женщине, а она аж вздрогнула. “Не волнуйтесь! Я вашу прическу не испорчу!” — успокоил Вольф Григорьевич и аккуратно достал ручку…

Лично я никогда не хотела быть участницей его опытов. Бывало, он только возьмет меня за запястье, я сразу отдергиваю руку: “Вольф Григорьевич, мои мысли читать не надо!” У нас дома он отдыхал. Спокойно сидел, не снимая с рук нашего любимца — тойтерьера, вспоминал о людях, с которыми приходилось встречаться.

Несмотря на его к тому времени солидный возраст — под семьдесят, — его ни в одном городе не оставляли в покое “невесты”. Он всегда смеялся: “Хотят, чтобы я их детей вырастил”. Своих детей у него не было. Может, поэтому он очень тепло относился к нашему сыну.

Женя тогда был в 6-м классе. Вроде большой мальчик, но очень боялся оставаться дома один. Я постеснялась рассказать об этом Мессингу. Но он сам однажды сказал: “Пусть Женя придет на мой концерт”. После концерта Вольф Григорьевич попросил сына проводить его в гостиницу. Вернулся совершенно счастливый: “Мама! Он сказал мне, что я окончу мореходное училище”. Надо сказать, что сын всегда мечтал стать моряком, как его отец. Я тогда засмеялась, говорю, он просто твои мысли прочитал. Но… с того дня Женя перестал бояться оставаться дома один, а впоследствии действительно с отличием окончил Ленинградское мореходное училище. Тогда же, предсказав будущую профессию, Мессинг оговорился: “Дальше я тебе ничего не скажу”. Потом мы узнали, почему. После мореходки и буквально нескольких лет удачной работы штурманом на корабле жизнь сына сложилась очень неудачно, а в 45 лет он умер. Конечно, всего этого Вольф Григорьевич не мог сказать мальчику… Он подарил ему свою фотографию с магической подписью: “Женя! Мысленно я всегда с тобой!” Сын всегда возил эту фотографию с собой, и только после его смерти я забрала снимок.

Однажды Мессинг увидел у нас маленький сувенирный тульский самоварчик и очень им восхищался. Я подарила ему этот самовар».

А вот одно из писем Мессинга Дроздовым:

«Дорогие Валентина Леонидовна и Василий Николаевич!

Очень сожалею, что не удалось мне с вами поговорить по телефону, когда я был в Сыктывкаре. Телефонистка перепутала номер. Ну что делать, бывают и неудачи в жизни. Во всяком случае, я ношу в своей душе самые лучшие воспоминания о встрече с вами, о вашем гостеприимном, уютном доме, о вашем хорошем искреннем отношении ко мне.

Ваш подарок стоял у меня на столе в Ухте и Сыктывкаре и напоминал о доме, о семье, об уюте.

Я желаю вашему дому всякого благополучия, вашей семье — здоровья и радости как можно больше. Вашему сыну — успеха в учебе, вам обоим — успеха в работе.

Помню о вас, думаю о вас. Целую вас. Вольф Григорьевич».

Сразу замечу, что ничего необычного, кроме имени автора, в этом письме нет, как и во всех известных нам сегодня письмах Мессинга.

За несколько месяцев до смерти криминалистам довелось проверить способности Мессинга раскрывать преступления. Н. Н. Китаев вспоминает: «В июне 1974 г. В. Мессинг выступал с шестью сеансами “Психологических опытов” в г. Иркутске. В тот период автор посоветовал своему другу — старшему следователю УВД Иркутской области Н. П. Ермакову обеспечить присутствие Мессинга на допросе обвиняемой В.

Последняя, будучи директором магазина плодовощеторга, обвинялась в совершении крупного хищения, но вину категорически отрицала, а изобличающих доказательств было мало. Сотрудник управления БХСС УВД Иркутской области, отвечающий за оперативное сопровождение расследования настоящего дела, организовал появление В. Мессинга в кабинете № 50 Управления внутренних дел, где старший следователь Н. П. Ермаков приступил к очередному допросу арестованной В.

Мессинг в процесс допроса не вмешивался, молча сидел за другим столом, никакого интереса у допрашиваемой он не вызвал. В. продолжала отрицать вину. В тот же день оперуполномоченный управления БХСС, приглашавший Мессинга на допрос и доставивший его назад в гостиницу, ознакомил следователя со своей “справкой”, составленной, как он пояснил, после беседы с Мессингом. В справке говорилось, что В. потратила крупную сумму похищенных денег на покупку мебели, которую затем подарила своим родственникам. Заявление В. о том, что в интересующий следствие период она якобы болела — ложное, а представленный больничный лист фиктивен. Его сфабриковала врач Я., подруга обвиняемой. В действительности обвиняемая В. в период мнимой болезни ездила вместе с любовником отдыхать на юг.

Эта справка была подшита в секретное дело оперативного учета, а ее содержание следователь проверил и получил неожиданное подтверждение данной информации. Правда, и у автора, и у Н. П. Ермакова существовало недоверие к тому, что за 30–40 минут пребывания в одном кабинете с В. Мессинг смог узнать столько сведений, которые невозможно объяснить чтением идеомоторных актов. Однако дальнейшее расследование подтвердило и хищение денег, и приобретение мебели, и поддельный больничный лист, и поездку в Крым с любовником опять-таки на похищенные в магазине средства. В. осудили к 6 годам лишения свободы, была осуждена и врач Я. за подделку больничного листа.

Участие Мессинга в этом расследовании получило отражение в некоторых публикациях.

Однако надо признать, что последующая тщательная проверка указанного эпизода позволила выявить совсем иное…

Много лет спустя автору удалось выяснить, что оперуполномоченный УБХСС, составляя “справку” о “телепатической помощи Мессинга”, просто легендировал перед следователем получение агентурной информации в отношении В., которая рассказывала сокамерникам о своих деяниях… На самом деле Вольф Мессинг никаких мыслей допрашиваемой В. не читал».

Таким образом, в данном случае перед нами лишь использование фигуры Вольфа Мессинга, вокруг которой в СССР уже сложился определенный ореол, а не какие-либо реальные примеры применения телепатии для изобличения преступников. Факт, что ее «изобличил» сам Вольф Мессинг, должен был психологически сломить подозреваемую и помочь применить против нее информацию, полученную от внутрикамерной «наседки», в качестве сведений, будто бы полученных от телепата.

Китаев приводит в своей книге интересный документ — расчет-обязательство между «Росконцертом» и Иркутской филармонией, датированный 21 июня 1974 года. Согласно этому документу, Иркутская филармония перечислила «Росконцерту» за шесть концертов В. Г. Мессинга, проведенных в Иркутске в период с 15 по 22 июня 1974 года, 1085 рублей 76 копеек, из расчета по 180 рублей 96 копеек за концерт. Деньги были переданы наличными через представителя «Росконцерта». Неизвестно точно, весь ли этот гонорар шел одному Мессингу, или он еще оплачивал из этой суммы ассистентку (впрочем, не исключено, что ей шел отдельный гонорар значительно меньших размеров). Если предположить, что указанная выше сумма — это гонорар лично Мессинга, то можно, пусть очень приблизительно, оценить его заработки. Вольф Григорьевич спокойно мог давать в год 150–200 концертов, поскольку спрос на его психологические опыты в Советском Союзе был очень велик. Если предположить, что концерты в последнее десятилетие его жизни в среднем оплачивались примерно на том же уровне, что в Иркутске, то ежегодный заработок Мессинга мог составлять 25–33 тысячи рублей. Надо также учесть, что значительная часть средств наиболее популярным исполнителям, способным собрать едва ли не стадионы, платилась «черным налом», который мог быть не меньше легального гонорара, а порой и существенно превышал его.

С учетом этого реальный годовой доход Мессинга мог достигать 50–66 тысяч рублей. Из этой суммы Вольф Григорьевич какую-то часть перечислял на содержание детского дома. Сам он вряд ли тратил на себя, Ираиду Михайловну и Валентину Иосифовну, а также на домработницу (после смерти Ираиды Михайловны в 1972 году) больше тысячи рублей в месяц. Больше в стране реального социализма потратить было очень сложно, даже если каждый день обедать и ужинать в дорогих ресторанах и покупать обновки в валютных «Березках». Мессинг же, судя по отзывам его знавших, большого гардероба не имел, на тряпки и мебель особо не тратился, тем более что более или менее просторную квартиру получил лишь за два года до смерти. Автомобиля он не имел, а кооперативный взнос мог составить до 30–40 тысяч рублей. В год у Мессинга могло откладываться до 50 тысяч рублей. Часть он перечислял детскому дому, но еще больше, вероятно, оседало на книжке. Все заработки первой половины 1940-х годов, несомненно, ушли на строительство двух самолетов для фронта или были съедены конфискационной денежной реформой 1947 года. А вот заработки с конца 1940-х годов и до самой смерти в ноябре 1974 года могли принести Мессингу сбережения порядка миллиона рублей. Впрочем, это, вероятно, максимальная оценка. Она соответствует утверждениям ряда мемуаристов о том, что на сберкнижке Мессинга осталось после смерти артиста около миллиона рублей. Тогда порядка 200 тысяч рублей могло уйти на содержание детского дома и другие благотворительные цели. Но есть и другие свидетельства, согласно которым у Мессинга на сберкнижке после смерти осталось только 100 тысяч рублей. Если верна именно эта сумма, то объяснений этому может быть два: либо доходы Мессинга были на порядок ниже, чем мы предположили, и в действительности не превышали в среднем 10–15 тысяч в год; либо значительные суммы, порядка нескольких сотен тысяч рублей, пошли на какие-то неизвестные нам благотворительные проекты, оказались на других сберкнижках или были обращены в бриллианты и другие драгоценности.

Кстати сказать, этот документ полностью опровергает утверждения некоторых мемуаристов, будто Мессинг прекратил свои выступления в 1972 году, за два года до смерти. На самом деле еще в июне 1974 года он не просто выступал, нолетал с недельными гастролями в далекий Иркутск. Последнее же выступление Мессинга состоялось осенью 1974 года в киноконцертном зале «Октябрь» в Москве. По всей вероятности, оно состоялось в сентябре и было приурочено к 75-летнему юбилею артиста.

В последние годы жизни артрит доставлял Мессингу все большее беспокойство. Лунгина свидетельствует, что «стало почти закономерностью, что с приходом тепла и зелени Вольф Григорьевич ложился в больницу. Вот и ранней весной 1972 года вновь назрела необходимость отправляться на ежегодное обследование и лечение в клинику Вишневского. К этому времени рядом со старым зданием выстроили высокое, вполне современное и комфортабельное к нему приложение. Так что на сей раз Мессингу легко выделили отдельную палату, и когда я впервые навестила его по случаю этого грустного новоселья, он, стараясь не огорчать меня, сказал, что чувствует себя не больным на обследовании и лечении, а отдыхающим в санатории. Увы, я хорошо понимала, какой ценой платил он за эту внешнюю жизнерадостность. Хронические боли в ногах все больше сгибали его в пояснице, а костлявые, безвольно повисшие руки и взлохмаченная голова дополняли тягостный облик Мессинга. Но душевной немощи он не проявлял, по-прежнему трогательно всему радовался, как дитя. В этом не было старческого впадания в детство: таким я встретила его двадцать лет назад…

А между тем в самой жизни Мессинга веселого оставалось все меньше. Следующей весной повторилось прежнее: снова больничная палата, в которой он теперь проводил большую часть времени, а прогулки сократились. Потому на сей раз он прихватил книг больше обычного, прежде всего те, что недосуг ему было прочесть раньше.

— Знали б дарители, что я еще их не раскрывал, — говорил мне Вольф Григорьевич, показывая два солидных фолианта с автографами авторов.

“Дневник хирурга” Вишневского имел такую надпись: “Вольфу Григорьевичу Мессингу на добрую память от автора — А. Вишневский, 27 марта 1969 года”.

Вторая книга — “Мысли и сердце” Николая Амосова, известнейшего хирурга, талантливого публициста и очеркиста, имела более трогательные дарственные слова: “Вольфу Григорьевичу Мессингу в знак удивления и восхищения чудом — Амосов, 25 декабря 1965 года”.

Отдельные главы из этих книг раньше ему прочитывала вслух Ираида Михайловна, а у самого Мессинга по занятости все не доходили до них руки. И вот теперь он решил восполнить пробел. Да в его положении они были как нельзя более кстати: добрые и мудрые книги о силе духа и бренности тела.

Он всегда не только гордился друзьями живущими, но и свято хранил память об ушедших. И тогда почему-то сказал, показывая те книги:

— Вот видишь, на отсутствие друзей не могу пожаловаться… Навешают и дома, и здесь. А вот умирать я буду в полном одиночестве…».

Однако необходимо оговориться, что ко всему, сообщаемому Лунгиной, надо относиться с осторожностью, особенно в плане хронологии. Так, согласно ее мемуарам получается, что в 1973–1974 годах Мессинг почти не покидал клиники Вишневского. Она пишет: «К концу лета 1974 года кризисные симптомы вроде бы миновали, Мессинг явно пошел на поправку, нос предписанием полного покоя». Между тем, как мы помним, еще в самом начале лета 1974 года, в июне, Мессинг провел успешные недельные гастроли в Иркутске, за тысячи километров от Москвы.

По словам Лунгиной, она возвратилась в Москву из Гагры поздним вечером 30 октября 1974 года. А уже утром 31-го проснулась от телефонного звонка: «Врач нашего института, извинившись за ранний звонок, сказала:

— Ваш друг Вольф Григорьевич находится у нас… Ему очень плохо, и предстоит тяжелая операция по замене подвздошных и бедренных артерий!..

И надо же случиться, что во время моей поездки в Гагры его угораздило выехать на гастроли в Закарпатье, когда два последних года всякое выступление давалось ему с огромным трудом, я бы даже сказала, с мукой. Но это во мне говорят эмоции, а он и не мог иначе… (это еще одно доказательство того, что Мессинг гастролировал буквально до последних дней жизни. — Б. С.).

Теперь я сама позвонила Александру Давидовичу — заведующему отделением реанимации, чтобы выяснить подробности того, что случилось с Мессингом. Гастроли он таки до конца не довел, адские боли скрутили его, и он вместе со своей ведущей первым же рейсом вылетел в Москву. Осмотрев Мессинга, директор института профессор Бураковский предписал немедленную госпитализацию. Через полчаса машина скорой помощи прибыла за ним. Валентина Иосифовна поведала мне весьма прискорбную подробность. Когда она под руку провожала Вольфа Григорьевича к машине, он остановился на полпути, печально оглянулся на свой дом и с надрывом сказал: “Я его… больше не увижу…”

И в отличие от прежних, увы, частых приходов в больницу на сей раз вел себя нервозно, без свойственной ему стоической покорности судьбе. Что это? Тяжкое предчувствие? Возможно, его опечалило и то, что никто не взял на себя труд похлопотать в высших инстанциях о его просьбе: вызвать из Соединенных Штатов врачебную бригаду известного доктора Майкла Дебеки (правильнее Дебейки. — Б. С.), которая в 1972 году успешно оперировала по такому же поводу президента Академии наук В. Келдыша. Ведь, в отличие от Келдыша, Вольф Григорьевич вызывался оплатить все расходы сам, чего бы это ни стоило.

Но хорошо уж и то, что оперировать его взялся мой любимец Анатолий Владимирович Покровский, истинный виртуоз и чудодей!..

Мессинг находился на управляемом дыхании, но руками пытался все же что-то изобразить или выразить просьбу. И я поняла, что он хочет курить — таков был смысл его жестикуляции. Господи, даже и в таком состоянии он не может отказаться от этого наркотика! Врач, неотступно дежуривший у постели Мессинга, заметил и узнал меня, кивком поздоровался, а потом показал поднятый вверх большой палец — мол, все хорошо! Я и сама видела, что ноги Вольфа Григорьевича имеют нормальный цвет, тогда как при этом заболевании чаще всего ноги синеют, а обескровленные становятся легкой добычей гангрены. Ну, пронеси еще раз! Уж теперь он доберется до табачного зелья только через мой труп!

Вести, увы, малоутешительные. Уже дежурный первой смены сообщает, что у Мессинга ателектаз легкого, или, выражаясь общепринятым языком, спадение легочной ткани, но врачи надеются вывести его из этого состояния.

Час от часу не легче: после полудня новости совсем скверные — почки у Мессинга отказываются работать. А это уже похуже, острая почечная недостаточность грозит организму самоотравлением. Утешительным было лишь то, что мне сообщили о сравнительно спокойном сне Вольфа Григорьевича и ровном пульсе».

Однако на этот раз, к несчастью, не обошлось. 8 ноября 1974 года в 23 часа Вольф Мессинг скончался в больнице. Смерть наступила от отека легких после отказа почек. Бытует легенда, будто он знал о причине, дате и даже часе своей смерти за несколько лет до кончины. Однако в мемуарах его друзей присутствует лишь упоминание о том, что, покидая свой дом во время последней поездки в больницу, он с грустью сказал, что больше сюда ему не суждено вернуться.

Лунгина приводит рассказ своего сына Саши. Тот утверждал, что «технически операция Покровским была проведена блестяще, вероятнее всего, летальный исход наступил из-за ошибок и плохого ухода в послеоперационный период. Во всяком случае, высочайшую бдительность нужно было проявить до конца, а не надеяться, что золотые руки хирурга уже обеспечили успех. Директор института был в отпуске, и персонал института не имел должного контроля.

К большому сожалению, это вообще характерно для медицины в СССР и для хирургии в частности: когда великолепный успех прекрасного, иногда даже гениального врача сводится на нет неумелыми медсестрами, недобросовестными нянями, недостатком нужных лекарств и инструментов, неправильным питанием и многим другим.

Случай с Мессингом не оказался исключением. Видимо, он это предвидел, а потому просил вызвать за его собственные деньги знаменитого американского доктора Майкла Дебеки с бригадой медработников. Статистика среди больных, прооперированных доктором Дебеки: из 100 — 93 имеют благополучный исход. Но просьба Мессинга не была удовлетворена…».

Месин-Поляков утверждал: «При участии профессора Крымова мозг Вольфа был извлечен и заспиртован. Один мой товарищ, работающий в милиции, говорил мне, что видел мозг Мессинга в Институте мозга, где тот хранится вместе с мозгом Ленина и Сталина». Стоит отметить, что ни по размерам, ни по структуре мозг Мессинга не отличался от мозга обыкновенных людей.

Короткое сообщение о кончине Вольфа Григорьевича Мессинга появилось только в газете «Вечерняя Москва». 14 ноября, в день похорон, прошло прощание с ним в Центральном доме работников искусств.

Лунгину, как самого близкого Мессингу человека, сделали его душеприказчиком. Она выбрала место захоронения — рядом с Аидой Михайловной на Востряковском кладбище. Как только Мессинг умер, начались страсти вокруг его наследства. Поскольку наследников у Вольфа Григорьевича не осталось, все имущество должно было отойти в доход государства. Но государство отнюдь не было уверено, что все имущество Мессинга заключается в его двухкомнатной кооперативной квартире, хранящихся там вещах и сберкнижке. Ведь доходов Мессинга, в сущности, никто не знал. Ходили слухи о богатейшей коллекции бриллиантов, будто бы ему принадлежавшей. Однако из всех вещей с бриллиантами свидетели видели у Мессинга только золотой перстень с крупным бриллиантом и булавку для галстука.

Лунгина вспоминала, как описывали имущество Мессинга: «Мне позвонила Валентина Ивановская и сообщила, что она получила милицейскую повестку с требованием явиться в отделение. И приписка, что по делу Мессинга. А днем позже такую же “весточку” получила и я. Но с более конкретным пояснением: в качестве понятой при описании имущества в квартире Вольфа Григорьевича. Такие милицейские повестки игнорировать нельзя, ибо напросишься на принудительный привод. В назначенное время за мной “любезно” прислали машину, и я отправилась с ними на улицу Герцена. Кроме двух представителей 1-й нотариальной конторы Москвы там уже была Валентина Ивановская, которой тоже эта мышиная возня вокруг “дела Мессинга” доставляла мало радости.

Юристы составили протокольные бланки и начали дотошный осмотр квартиры. Приступили к закрытому на замок, окованному полосками железа старинному сундуку, когда-то наполненному вещами Аиды Михайловны. А когда вскрыли, он оказался совершенно пустым. Лишь на дне лежали пожелтевшие страницы газет и под ними сшитый мной когда-то пояс с двумя кармашками: для ценных бумаг и для золотого кольца с трехкаратным бриллиантом, которым Мессинг очень дорожил, скорее, как неким талисманом, чем ценностью, и если он его не надевал на руку, то все равно носил при себе: либо на груди, либо в кармашке. И еще несколько фотографий. Кармашек для перстня был пуст, а в другом обнаружили сберегательные книжки на общую сумму чуть больше миллиона рублей в старом исчислении, не считая не взятых за последние 10–15 лет процентов. Кроме этого было 800 рублей наличными.

Никакого завещания в квартире на нашлось, и мы, его близкие друзья, высказали свое желание использовать хоть эту сумму наличных денег на постройку памятника. Но и такую мизерную сумму получить не удалось: законники тут же объяснили, что раз прямых наследников у Мессинга нет, то по закону РСФСР деньги переходят в собственность государства. Словно оно не было перед ним в неоплатном долгу за те огромные суммы, что приносили концертные выступления Вольфа Григорьевича! Ведь долг платежом красен, и что государству до этих несчастных копеек! (Не дождавшись в течение 16 лет установления памятника государством, в 1990 году Татьяна Львовна Лунгина прилетела из Лос-Анджелеса в Москву и установила памятник на свои средства. — Б. С.)

Наконец закончилась вся эта бумажная процедура и мы подписали протокол, вздохнув с облегчением — гора с плеч. Но не тут-то было. В последовавшие за тем дни всех по очереди стали вызывать в прокуратуру, а меня даже и на печально знаменитую Лубянку, что не сулило ничего доброго.

Всем задавался стереотипный вопрос, куда делись ценности Мессинга (видимо, имелись в виду драгоценные камни, привезенные им из Польши) и, в частности, куда исчез его знаменитый перстень. Будто его собирались поместить в государственную казну или национальный музей. Причем с каждым днем перстень “прибавлял” в весе по карату. Через несколько дней меня вызвали снова и уже спрашивали чуть ли не о 10-каратном бриллианте. Возможно, кто-то и верил в то, что именно в перстне сила Мессинга.

Провели обыск у женщины-домработницы, жившей последнее время в квартире Мессинга, но и у нее в доме не нашли тех вещей, которые у него действительно были: ни дорогой люстры, ни старинного фарфора, ни хрусталя в серебре работы Фаберже, ни даже многочисленных подарков, которые ему от всего сердца дарили. А дарили самые неожиданные вещи, из которых, пожалуй, можно бы составить добрую музейную экспозицию. Детские игрушки и поделки народных умельцев, картины и чеканку по металлу, восточные халаты ручного шитья, были даже морские раковины и кораллы — от дальневосточных моряков. Дарили учителя и школьники, рабочие, врачи, крестьяне, военные.

Нам намекали, что эти ценности весьма значимы, но следствие так ни до чего и не докопалось. А ключи от квартиры во время болезни и после смерти Мессинга были только у домработницы. Тут нужен был живой Мессинг, чтобы соединить недостающие звенья цепочки. Но среди лубянских Шерлоков Холмсов одаренных телепатическим видением не оказалось».

Заметим, что более миллиона рублей в старом исчислении — это более 100 тысяч рублей, имевших хождение в 1961 году. Но, поскольку Лунгина называла деньги в старом исчислении, можно предположить, что эту книжку Мессинг завел до денежной рефоры 1960 года и впоследствии уже не пополнял, но и не снимал оттуда денег. Возможно, это была та сумма, которую он хранил, что называется, «на черный день». Сумма, по советским меркам, солидная, но сильно сомневаюсь, что ее хватило бы, чтобы оплатить операцию профессора Дебейки, даже если каким-то чудом Мессингу удалось бы убедить государственных мужей перевести его рубли на доллары по курсу один к одному. Вот миллиона рублей, возможно, и хватило бы, даже если давать за доллар по курсу черного рынка пять рублей. Но трудно предположить, что в 1960–1974 годах Вольф Григорьевич ничего не откладывал на сберкнижку. Ведь доходы его отнюдь не уменьшились. Поэтому можно предположить, что у Мессинга было еще несколько книжек на предъявителя, которые он хранил где-то в другом месте. Вполне возможно, что Мессинг, предчувствуя близкий конец, перевез основную часть денег, драгоценности и наиболее ценные вещи к кому-то из доверенных лиц. Никаких бриллиантов на квартире Мессинга так и не нашли, даже его знаменитый перстень так и канул в небытие.

Доверенным лицом Мессинга могла быть прежде всего его ассистентка Валентина Иосифовна Ивановская, ныне покойная. Однако никакого богатства за ней и ее близкими не замечалось. А ведь она дожила до эпохи рыночных реформ, когда появилась возможность реализовать имевшиеся капиталы. И если слухи о сокрытых богатствах Мессинга соответствуют истине, то у великого телепата должно было быть какое-то доверенное лицо (или лица), до сих пор не попавшее в поле зрения биографов Мессинга, а также тех его друзей и знакомых, которые оставили о нем воспоминания. Подобное предположение представляется вполне правомерным, поскольку биография Мессинга до сих пор известна весьма фрагментарно и сколько-нибудь полный круг его друзей и знакомых не определен.

То, что наследством Мессинга государство после его смерти интересовалось весьма плотно, свидетельствует и Наталья Михайловна Хвастунова. Она рассказала мне, как ее вызывали на Лубянку и допытывались о судьбе наследства Мессинга и особенно его бриллиантов: «Один раз он позвал меня в папин кабинет, где расположился. На шее у него была ладанка, он достал из нее мешочек, а из мешочка — огромный бриллиант, величиной с лесной орех. Через десять лет этот случай имел продолжение… В конце 1974-го или в начале 1975 года, когда я работала младшим редактором в журнале “В мире книг”, меня вызвали на Лубянку и допрашивали по поводу наследства Мессинга. Я рассказала про бриллиант, который видела тогда на даче. Я поняла, что после смерти Мессинга не осталось ни денег, ни драгоценностей. Поскольку наследников не было, государство рассчитывало все прибрать к своим рукам. И мой следователь явно не знал, куда все делось.

У нас в редакции работала младшим редактором Марина Подгорская, родственница ведущей Мессинга Валентины Ивановской. Ее тоже вызвали в тот день на Лубянку, и ее допрашивал другой следователь. Я об этом не знала. Нас обеих продержали до вечера, а потом устроили между нами очную ставку. Марину довели до истерики, до слез. Нас обеих трясло. Но обошлось».

Эгмонт Месин-Поляков вспоминал, что у Мессинга «был сундучок, сработанный из дерева и кожи. Когда я был маленький, то мог на него прилечь. В нем помещались все нужные ему вещи, он сопровождал Вольфа Григорьевича до последних дней его жизни. После смерти Мессинга сундучок остался у его соседки…

У него был любимый портсигар. Были замечательные золотые часы Omega — такие же, какие он Косте Ковалеву подарил во время его приезда в Новосибирск. Еще он очень любил курить, и у него были трубка и табак. Причем, если я не ошибаюсь, трубку ему подарил Сталин. И он с большим удовольствием затягивался… У меня сохранилась зажигалка, которую Вольф мне подарил через много лет, когда я уже был взрослым и сам курил. Бензиновая, с мелодией “Давай закурим, товарищ, по одной”…».

Эгмонт Львович также отрицал, что после смерти Мессинга остался миллион рублей: «Насколько мне известно, его состояние было более скромным, хотя внушительным — после смерти на его книжке осталось около 100 тысяч рублей. Много всяких странностей произошло с его вещами, когда Вольфа не стало. Некоторые бесследно пропали. То, что я смог забрать и сохранить — это фотографии, фильм о передаче Косте Ковалеву самолета, построенного в Новосибирске на его деньги, кое-что из грамот и переписки. Бумаги, которые говорят о том, что он вносил деньги за самолет. Кстати, не надо забывать, что он подарил два самолета, в том числе польскому летчику — Як-1 в 1944 году».

Эгмонт Львович настаивал, что слухи о богатстве Мессинга «сильно преувеличены. Да, Вольф Григорьевич постоянно перечислял деньги детскому дому в Ташкенте, сам купил себе двухкомнатную квартиру. После смерти на его счету оставался вовсе не миллион рублей, как принято считать, а сотня тысяч… (здесь они вполне сходятся с Лунгиной, только та считает в «старых» деньгах, а он — в «новых», пореформенных. — Б. С.). Этот человек был истинным тружеником — работал до последнего. И ничего не боялся — ни черта, ни Берии. Возможно, страх и появился в его душе, но только в последние дни жизни, уже перед операцией. Опасности, грозившие ему, он всегда предчувствовал и старался их попросту избегать…

В августе 1974 года я приехал к нему посоветоваться, ехать ли мне отдыхать — мое начальство было против. Он сказал, чтобы я не беспокоился и ехал. В эту встречу он предложил мне составить гороскоп. Но я, представьте, отказался. “Если я все буду знать наперед, мне, наверное, будет неинтересно жить”, — сказал я. Сейчас я жалею об этом. Но тогда я попросил Вольфа Григорьевича найти моего деда. Дело в том, что мой дед, георгиевский кавалер, при отступлении врангелевцев уехал за границу. Я знаю, что он был с Аркадием Аверченко в Стамбуле, потом уехал вроде бы в Париж. Бабушка, его жена, вела с ним переписку до 30-х годов, потом связь прервалась. Мессинг мне обещал, что после операции, которая ему предстояла, он в состоянии каталепсии все узнает…

Но Мессинг не вышел из больницы. Умер из-за пустяка — видимо, отказал аппарат искусственного дыхания. Я плакал, когда он умер. Но все-таки он исполнил свое обещание, какой бы мистикой это ни казалось. Прошло тридцать лет, я в очередной раз пришел на Востряковское кладбище, где он похоронен. Пригласил кантора отпеть, навел порядок, поставил свечку, стою, и так мне стало печально. “Вольф Григорьевич, — говорю, — всем все вы предсказали, а насчет деда моего не подсказали”. Дня через два я оказался в Ленинской библиотеке, в которой не был уже очень давно. Там в киосках продавали книги, и я подошел полюбопытствовать. И вдруг вижу — лежат три черных тома: “Незабытые могилы. Русское зарубежье”. Я открываю один и нахожу сообщение о своем деде. Он умер 31 декабря 1974 года в госпитале Святого Иосифа в Париже, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. После я был в Париже, нашел могилу, заплатил за аренду места на 15 лет вперед, побывал там, где дед жил и умер…».

Насчет объема оставшихся после Мессинга денежных сумм судить, как мы уже говорили, трудно. Утверждение же Месин-Полякова, будто Мессинг предлагал ему составить гороскоп, кажется невероятным. Не только сам Мессинг, но и ни один другой мемуарист ничего не говорят о том, что великий телепат занимался астрологией. Напротив, Вольф Григорьевич всячески подчеркивал научную основу своего дара, а астрология давно уже была не только в СССР, но и во всем мире занесена в разряд лженаук.

Эпизод же с «посмертной» подсказкой Мессинга либо является вымыслом, либо передает реальное убеждение Эгмонта Львовича в том, что именно посещение могилы Мессинга помогло обнаружить ему данные о дате смерти и могиле своего предка в многотомнике «Незабытые могилы». Однако и без визита на могилу Мессинга этот многотомник должен был попасться на глаза Эдгара Львовича, который таким образом выяснил бы судьбу своего деда, который, кстати сказать, умер всего лишь через 53 дня после кончины Мессинга. И непонятно, почему же тогда Мессинг все-таки не сказал Месин-Полякову, что его дед жив.

Если какие-то таинственные богатства у Мессинга все же были, то в конце концов они могли оказаться в Израиле. Лунгина вспоминала: «Как-то Вольф Григорьевич перечитывал письмо, ранее полученное им из Израиля. Пересказал нам его содержание — о тамошней жизни. Как раз наступил рубеж 70-х годов, и уже первые ручейки еврейского Исхода потекли из советской России.

Присутствовавшая при этом наша общая знакомая спросила, почему бы не уехать и Вольфу Григорьевичу, раз уж наступили такие времена — многие покидают неуютную родину. Вольф Григорьевич взглянул на Анну Михайловну и ответил:

— Вот она, — и показал глазами на меня, — с Сашей уедет, и Саша будет работать врачом где-то на севере Америки. Я ведь Тане это уже однажды сказал в день рождения Саши, когда ему исполнилось 10 лет. Я знаю, она не верила, и сейчас станет возражать, мол, маму не оставит, да и меня, но нас уже не будет. Она уедет в 78-м году. Что же касается меня, то меня скорее уберут, чем выпустят.

Глядя в пол, тихо и размеренно произнес эту фразу Мессинг. И ни тогда, ни в другое время не комментировал эти сакраментальные слова. И они были слишком весомо произнесены, чтобы я позволила себе лезть за разгадкой ему в душу. Сам он никогда даже не заикался о возможности получить вызов, как ни разу не было и разговора о том, чтобы съездить хотя бы по туристской путевке, скажем, в Болгарию или на прежнюю родину — в Польшу, которую он помнил и любил до последних дней. И это казалось особенно странным, если учесть, что первые сорок лет жизни он провел в непрерывных заморских путешествиях. Не исключаю, что ключи от тайны держали на Лубянке.

Предсказание Мессинга сбылось. В 78-м году мы с сыном покинули Родину. И слова Мессинга “где-то на севере Америки” означают теперь конкретный адрес. Мой сын успешно кончил за два года колледж в Охайо и при нем оставлен работать врачом и преподавателем…»

Думаю, что слова о том, что его скорее уберут, чем выпустят, действительно были произнесены Мессингом. Он намекал на то, что, как человек, общавшийся со Сталиным и Берией, он является носителем таких государственных секретов, что его ни в коем случае не выпустят за пределы СССР. И это должно было объяснить окружающим, почему Мессинг никогда не ездит за границу. В действительности же ни в Израиль, ни в какую-либо другую страну эмигрировать Вольф Григорьевич не хотел. Он прекрасно понимал, что его талант имеет шанс на признание только в советских границах. В том же Израиле и уж тем более в Америке Мессинг столкнулся бы с сильной конкуренцией в своем жанре, которой мог и не выдержать. Да и интереса к психологическим опытам у западного зрителя было значительно меньше, чем у советского, не избалованного индустрией развлечений.

Был ли у Мессинга архив? По этому поводу следователю Николаю Китаеву писала последняя ассистентка Мессинга Валентина Ивановская: «…Вы — единственный человек, который интересуется архивом Вольфа Григорьевича, или, по паспорту — Гершиковича, — Мессинга после его смерти. Обычно интересовались его бриллиантами… Насчет архива Вольфа Григорьевича могу сказать, что рукописей у него не было… Если называть архивом газеты, журналы, фотографии, афиши, грамоты за шефские выступления, письма с просьбой о лечении, то это хранится у меня в папках…»

Полагаю, что здесь Валентине Иосифовне можно верить. В сокрытии или присвоении мессинговских рукописей она никак не могла быть заинтересована. Тем более что Мессинг не обладал никакими литературными способностями и поэтому не мог самостоятельно написать даже собственные мемуары. Поэтому не стоило ожидать, что он оставил после себя какие-либо философские или психологические трактаты.

Кстати сказать, существуют люди, и сегодня претендующие на родство с Вольфом Мессингом. Есть версия, что Вольф Григорьевич ошибался, когда думал, что его братья погибли во время холокоста. После его смерти у него объявилась племянница. Лидия Мессинг родилась в 1953 году в Бельгии. Ее отец Беньямин будто бы был родным братом Вольфа Мессинга. Он сумел бежать из Варшавского гетто к партизанам, затем пробрался во Францию, потом оказался в Марокко, после войны вернулся во Францию, где женился на еврейке из Польши. Позднее семья Лидии Мессинг переехала в Аргентину, а оттуда в 1976 году — в Израиль. Однако рассказ Лидии доверия не вызывает и изобилует явно фантастическими подробностями. Она утверждала в интервью журналисту Борису Рохленко: «В 1966 году (мне тогда было 13 лет) отец мне сказал, что в Москве у него есть брат Вольф и что он хочет познакомиться со мной. Отец объяснил мне, что я поеду в Берлин, Вольф будет ждать меня в Берлине, а оттуда мы полетим в Москву.

Я приехала в Москву летом, было много пуха от тополей. Спросила: “Это ваш снег?” Он сказал, что это “снег лета”, но зимой снег тоже есть.

Дом, в котором жил Вольф, — это был отдельный дом. Что я помню — лестница наверх посреди зала. Было два этажа. Дом очень красивый. В каком-то привилегированном районе Москвы. У меня была отдельная комната.

С ним жила или глухая, или немая женщина. Очень красивая. Я не знаю, была ли она ему женой (я была слишком мала для того, чтобы это понять). Она кормила меня завтраком. Мы не разговаривали, она только ставила мне еду, гладила меня. Я не знала ни слова по-русски, с ним разговаривала на идиш. А с домработницей объяснялась знаками, выучила только: “Я хочу кольбас!”

У Вольфа был громадный письменный стол и пишущая машинка. Очень шумная. Помню, что он пил водку. От него узнала, что есть водка с перцем. Для меня это было очень странно, до России я этого не знала. Он мне объяснил, что она еще и острая. Я попробовала. Это я помню. До сегодняшнего дня.

Он ложился спать поздно, вставал рано. Утром делал зарядку. Дома, на улицу не выходил. Утром он всегда был в синем тренировочном костюме с белыми лампасами. Так были одеты все, на всех были одинаковые тренировочные костюмы. Я спрашивала: “Что, в России есть только одна швейная фабрика, и она шьет только один фасон?” Он мне ответил: “Здесь нет моды. Здесь есть только нужда в том, чтобы одеться и не быть голым”.

Невозможно быть в контакте с человеком, который все знает, читает мысли. Очень тяжело. Он знал, в какой день я родилась, в какой час. Я сказала ему: “Папа рассказывал мне, что, когда ты сердился на своего отца, ты мог парализовать коров. Они стояли, как статуи, и не давали молока”. Он рассмеялся и подтвердил, что это правда.

— Папа говорил мне, что ты немножко “ку-ку”.

— Нет, но у меня есть сила.

— Какая сила?

— Сейчас, если я сосредоточусь, вот тот лист могу перенести оттуда сюда.

— Я не верю!

Я видела, как он движением головы поднял лист бумаги в воздух, медленно-медленно перенес его — и лист упал.

Однажды он спросил меня: “Что будем делать на этой неделе?” Я очень любила балет: “Я хочу балет!” Отправились в Большой театр. Он взял обрывки газеты и сказал мне: “Пошли. Сейчас ты подойдешь к кассе с этими клочками. Купишь билеты и получишь сдачу”. Я про себя подумала: “Полный дурачок!” Он ответил: “Я не дурачок. У меня есть сила. Кассирша будет уверена, что это деньги, и даст билеты и сдачу”.

Подошли к кассе. Вольф дал кассирше обрывки, что-то сказал, и она дала сдачу деньгами и два билета. Я была поражена. Отошли от кассы. Я опять про себя думаю: “Наверное, это фальшивые билеты. Нам не дадут пройти\". Он говорит: “Нет, мы войдем. Ты посмотришь балет. Все будет в порядке”. Так оно и было — все в порядке.

Однажды я писала домой письмо. Вольф спросил меня, что я пишу: “Не хочу, чтобы твой отец подумал, что я дегенерат”. Я сказала: “Нет-нет, я пишу о том, как ты поднял взглядом лист бумаги, и что он упал в трех метрах. Я ему пишу, что если ты о чем-то подумал, то я это делаю, даже если я этого не хочу. Я могу сказать тебе, что я не хочу, а потом, через несколько минут, иду и делаю. Я знаю, что этого делать не хотела, но в любом случае — сделала. Это что-то совершенно неуправляемое. Ты говоришь: ‘Иди! Вставай!’ — и я несу какую-то мелочь”.

Я стеснялась есть в одиночку. Он идет, приносит что-нибудь, ставит на стол. Я говорю, что не хочу есть. И вдруг начинаю есть. Я же сказала, что я не хочу. А он говорит, что все в порядке, продолжай есть. Я точно знала, что не хочу. И вдруг я ем? Я даже злилась на себя. Я писала отцу: “Папа, я не тупая. Но я не понимаю, как он это делает”».

По словам Лидии, она гостила в Москве целых девять месяцев. Однако никто из знакомых Мессинга в своих мемуарах никакой племянницы Мессинга, в течение столь длительного времени гостившей у дяди в 1966 году, не упоминает. А ведь в это время с Мессингом дружили Михаил Хвастунов и люди его круга, а также Лунгина, которые в своих воспоминаниях и интервью никакой племянницы не упоминают. Мессинг никогда не выезжал в Берлин, тем более для встречи с родственницей из Аргентины. Да и кто бы для этой цели пустил его даже в Восточный Берлин? Вольф Григорьевич никогда не жил в элитном двухэтажном доме с лестницей между двумя этажами. А в привилегированный район Москвы (на улицу Герцена) он переселился лишь за два года до своей смерти. Вообще, чувствуется, что Лидия Мессинг не знает не только русского языка, но и реалий советской жизни. Кстати сказать, удивительно само по себе то, что за девять месяцев пребывания в Москве 13-летняя девочка выучила по-русски всего одно слово «колбаса». Обычно дети в этом возрасте гораздо лучше восприимчивы к языкам. У Мессинга никогда не было в доме большой залы. В его квартире была только одна комната, и он никак не мог предоставить гостье из Аргентины отдельное помещение. Никакой униформы в виде синих тренировочных костюмов в квартире Мессинга не было. Никто из других мемуаристов не упоминает о наличии у Мессинга пишущей машинки. Она была бы ему без надобности — ведь никаких текстов, кроме коротких писем от руки, Мессинг не писал. Столь же «достоверны» утверждения Лидии насчет способности Мессинга взглядом поднять в воздух лист бумаги или пройти вместе с племянницей в театр по клочкам бумаги вместо билетов.

А главное — никаких документов, подтверждающих родство с Вольфом Мессингом, Лидия Мессинг так и не предоставила. Скорее всего, она просто хотела прославиться благодаря мнимому родству с известным лицом, поскольку в 1990-е годы в Израиле Мессинг уже был достаточно известной фигурой. Тот же интерес движет другими людьми, выступающими в печати с откровениями о своих родственных или дружеских связях с покойным телепатом. Их число с годами не становится меньше, поскольку имя Мессинга и в наши дни продолжает привлекать внимание публики. О нем выходят книги, делаются телепередачи, снимаются документальные, а последнее время уже и художественные фильмы. В 2009 году телезрители увидели сразу два масштабных проекта: фильм Николая Викторова «Я — Вольф Мессинг» (в нем участвовали Э. Месин-Поляков и сын Т. Лунгиной Александр) и сериал В. Краснопольского и В. Ускова «Вольф Мессинг: видевший сквозь время». Последний привлек большое внимание публики, хотя его создатели не только воспроизвели все вымыслы мемуаров Мессинга, но и в изобилии дополнили их собственными. В результате образ великого телепата в глазах публики не только не проясняется, но окружается все большим мистическим туманом.

Каким же человеком остался Вольф Мессинг в памяти современников и потомков? Кем он вошел в историю, гением или шарлатаном? А если гением, то каким? Думаю, что гениальность в Мессинге была. Он был гениальным артистом, умевшим завораживать зрителей, заставить их поверить в то, что он действительно способен читать их мысли. И тем самым поверить во всемогущество науки, способной творить чудеса, поверить в другую, лучшую жизнь, которая вот-вот наступит, как только наука познает те способности, которыми обладает Мессинг, и сделает их доступными для всех. С одной стороны, это очень хорошо ложилось в усиленно пропагандируемую концепцию светлого коммунистического будущего. Но, с другой стороны, Мессинг своим искусством также освобождал людей от идеологической пропаганды, заставлял их верить в чудеса и погружаться в другой, волшебный мир, гораздо лучший, чем серая советская повседневность, небогатая на развлечения. А вот вопрос, обладал ли Мессинг какими-либо сверхъестественными, уникальными способностями, отличавшими его от всех других людей на Земле, боюсь, так навсегда и останется без ответа.

Основные даты жизни и деятельности В. Г. Мессинга

1899, 10 сентября — в городе Гура-Кальвария Варшавской губернии в семье садовода-арендатора родился Вольф Григорьевич (Велвел Гершкович) Мессинг.

1905, сентябрь — поступление в хедер.

1908, сентябрь — поступление в иешибот.

1914, 1 августа — Россия вступает в Первую мировую войну.

1915, 5 августа — германские войска заняли Варшаву.

1918, 11 ноября — Германия подписала капитуляцию в Компьене. В тот же день в Варшаве Юзефом Пилсудским провозглашено восстановление независимого Польского государства.

1920 — Мессинг мобилизован в польскую армию. Участие в польско-советской войне.

1921 — демобилизация из армии. Начало выступлений с психологическими опытами в Польше.

1939, 1 сентября — нападение нацистской Германии на Польшу. Начало Второй мировой войны.

9 сентября — германские войска заняли Гуру-Кальварию.

Ноябрь — Мессинг переходит советско-германскую демаркационную линию в Бресте и оказывается на территории СССР. Становится артистом Брестской, а затем Минской филармонии.

1940, май — первые гастроли Мессинга за пределами Белоруссии, на Украине, с импресарио — писателем Виктором Финком.

1941, 22 июня — нападение нацистской Германии на СССР. Начало Великой Отечественной войны. Мессинг в этот момент находится в Грузии.

Осень — эвакуация в Новосибирск с артистами Москонцерта. 1941–1945 — выступления Мессинга перед ранеными в госпиталях, перед отправлявшимися на фронт красноармейцами, а также перед самой широкой публикой по всему Советскому Союзу.

1944, март — май — на фронт отправлены два самолета, построенные на средства, пожертвованные Мессингом. Получение благодарственной телеграммы И. В. Сталина.

Лето — встреча в Новосибирске с Аидой Михайловной Рапопорт и женитьба на ней. А. И. Рапопорт становится ассистентом Мессинга.