Параллельно с гражданскими строились и военные корабли. В 1825 году был построен первый в России военный 14-пушечный пароход «Метеор», а в 1826 году — пароход «Молния». В мирное время эти пароходы использовались для буксировки плашкоутов с грузами. В дальнейшем было построено несколько 60-пушечных кораблей и 120-пушечный корабль «Варшава», а транспортные суда переделывались в бомбардирские, необходимые для штурма приморских крепостей.
В 1834 году в Англии был построен для Одессы пароход «Петр Великий». По прибытии в Одессу судно осмотрели М. С. Воронцов и вице-адмирал М. П. Лазарев, назначенный в 1833 году новым главным командиром Черноморского флота и портов и военным губернатором Николаева и Севастополя. Генерал-губернатор и вице-адмирал нашли конструкцию парохода отличной, а отделку всех частей прекрасной. В 1835 году на пароходах «Петр Великий» и «Наследник», построенный в Николаеве, начались регулярные пассажирские рейсы по Черному и Азовскому морям. А в 1836 году на пароходе «Петр Великий» и военном корвете «Ифигения» М. С. Воронцов совершил плавание вдоль восточных берегов Азовского и Черного морей.
В марте 1840 году в Аккерман приплыл построенный в Англии пароход «Граф Воронцов» и начал совершать рейсы между Аккерманом и Овидеополем, перевозя пассажиров и грузы. Эта линия обеспечивала сбыт соли, добываемой в озерах Бессарабии. И хотя рейсы были убыточными, Михаил Семенович считал, что убыток не может сравниться с пользой, доставленной краю пароходством. Он даже предложил заказать в Англии еще один пароход для этой линии, чтобы рейсы не прекращались во время ремонта парохода «Граф Воронцов».
В 1831 году в Петербурге был построен пароход «Нева». Обогнув всю Европу, он прибыл 4 марта в Одессу. 7 мая «Нева» отправилась в первый рейс, открыв линию между Одессой и Константинополем. В дальнейшем на этой линии плавали пароходы «Император Николай» и «Императрица Александра», построенные в Николаеве, и другие суда.
М. С. Воронцов и М. П. Лазарев предложили заказать в Англии еще несколько пароходов. Их предложение было принято. В 1841 году Николай I велел заказать в Англии четыре пароходофрегата «с тем, чтобы в военное время можно было их обратить на полезное употребление при флоте»3. Эти суда, спущенные на воду в 1843 году, получили названия «Одесса», «Крым», «Керчь» и «Бессарабия».
В 1846 году было установлено сообщение с портами Измаил, Рени и Галац, в 1847 году — с Редут-Кале на восточном побережье Черного моря.
Для расширения судоходства нужны были новые порты. По инициативе и при активном содействии М. С. Воронцова был построен морской порт в Ялте. В 1828 году около 50 крепостных крестьян Михаила Семеновича приступили к заготовке и обтесыванию каменных блоков из серого крымского известняка для ялтинского мола. Другая группа крестьян заготовляла лес и пилила бревна. 1 августа 1833 года в присутствии четы Воронцовых и сопровождающих их лиц священник освятил закладку первого каменного блока в мол.
В 1835 году М. С. Воронцов высадился на берег Азовского моря у Бердянской косы, где увидел лишь несколько землянок рыбаков. Он посчитал это место очень удобным для порта. Вскоре здесь появилась пристань, а затем порт и город Бердянск. Спустя несколько лет этот город стал важным торговым центром.
Первоначально Одесса развивалась как крепость для защиты России от набегов южных соседей. В дальнейшем город утратил военно-оборонное назначение и стал развиваться как торгово-экономический центр, как главный порт южной России. В городе начали строить причальные линии, склады, возводить административные и жилые здания. Было составлено несколько планов ее застройки. Удачным оказался план 1820 года. Для его реализации требовались не только значительные денежные средства, но и целеустремленность правителя края.
М. С. Воронцов начал осуществлять этот план сразу после вступления в должность генерал-губернатора. Ознакомившись с состоянием дел, предложил ряд мер для ускорения застройки города.
Парадным фасадом города должен был стать Приморский бульвар. Михаил Семенович заказал местному архитектору Ф. К. Боффо проект собственного дома-дворца, который предполагалось разместить в северной части бульвара на самом краю обрыва. Этот участок земли был им куплен в начале 1823 года. Строительством дворца Воронцов хотел подать пример другим состоятельным одесситам.
В конце 1824 года проект был утвержден, а через два года дворец и несколько подсобных зданий были построены. Воронцовский дворец — это двухэтажное здание на высоком Цоколе. Перед ним стоит величественная классическая колоннада. Ее видно издалека со стороны моря, и она является одним из архитектурных символов Одессы.
Из-за нехватки средств для строительства казенных зданий на Приморском бульваре Михаил Семенович предложил, чтобы эти здания возводились на деньги частных лиц. А потом город станет арендовать их у владельцев. Предложение было принято, и строительство пошло быстрыми темпами.
На юго-восточной стороне Приморского бульвара было возведено здание биржи, отличающееся своеобразной архитектурой. В качестве образца послужил Александровский дворец в Царском Селе, построенный по проекту Кваренги. В процессе строительства в проект были внесены существенные изменения. По распоряжению М. С. Воронцова был значительно увеличен центральный зал биржи. Благодаря этому здание стало выглядеть еще более величественным.
М. С. Воронцов стал выделять всем желающим участки земли для строительства жилых зданий. Но ставил непременное условие — не позднее чем через пять лет на полученном участке должен быть построен многоэтажный дом приличного вида. И уже в 1828 году на Приморском бульваре красовались дома состоятельных лиц, а к середине 1830-х годов весь бульвар был застроен. С тех пор Приморский бульвар является украшением Одессы.
Еще до начала генерал-губернаторства М. С. Воронцова одесситы выразили желание поставить памятник первому военному губернатору Херсонской, Екатеринославской, Таврической губерний и войска Черноморских казаков герцогу Э. О. Ришелье. Михаил Семенович обратился к известному скульптору, ректору Академии художеств И. П. Мартосу, с предложением выполнить этот заказ и перечислил пожелания одесситов. Мартос согласился и прислал эскизный проект будущего памятника. Воронцов одобрил эскиз. В окончательном решении указывалось, что статуя высотою 8 футов будет отлита из бронзы. Из бронзы же будут отлиты барельефы. Над проектом пьедестала работал известный архитектор А. И. Мельников. Для сооружения пьедестала был использован гранит, добытый близ Воскресенска на берегу реки Буг.
22 апреля 1828 года состоялось открытие памятника. После торжественной литургии, совершенной в Преображенском соборе, М. С. Воронцов и военные и гражданские чины проследовали на Приморский бульвар, где собрались горожане. Протоиерей Куницкий произнес речь, в которой рассказал о заслугах герцога перед Одессой. Дюк, как называют одесситы памятник Ришелье, и сейчас стоит на площади перед знаменитой одесской лестницей и является одной из достопримечательностей города.
Сооружение монументальной лестницы, соединившей Приморский бульвар с портом, принесло М. С. Воронцову немало хлопот. Первоначально из-за нехватки средств лестница была построена из дерева. В 1835 году благодаря настойчивости М. С. Воронцова Николай I утвердил проект гранитной лестницы. Из-за разных трудностей строительство лестницы было завершено лишь в 1841 году.
Лестница состоит из 10 площадок и 10 маршей. В ней 192 ступени. При взгляде снизу лестница кажется особенно величественной. Этот зрительный эффект достигнут благодаря разнице в ширине верхнего и нижнего маршей. С обеих сторон лестница ограждена двухметровыми парапетами, представляющими собой гигантские ступени. Первоначально лестницу покрыли плитами зеленоватого триестского песчаника, а в дальнейшем эти плиты заменили розовато-серым гранитом. Высота лестницы 27 метров, а длина — 136,5 метров.
Нелегко далось городским властям обеспечение Одессы хорошей питьевой водой. Проблема с водой перестала существовать лишь после 1879 года, когда новые технические возможности позволили вернуться к воронцовским проектам, и город получил днестровскую воду. Столь же трудным оказалось мощение улиц.
Особое значение М. С. Воронцов придавал озеленению города и его окрестностей. Одесситы, получавшие земельные участки, обязаны были посадить определенное количество деревьев и виноградных кустов. А. И. Левшин, назначенный в 1831 году одесским градоначальником, решил озеленить песчаную Пересыпь. Здесь на самых глубоких песках было посажено более полумиллиона деревье.
В связи с большим дорожным строительством в Крыму и заселением его южного побережья начались обширные работы по картографированию полуострова. С большим трудом проводилось межевание земель. Мешали нескончаемые споры между владельцами земли и нехватка подготовленных топографов. Но к началу 1830-х годов половина площади Крыма была замежевана. К 1838 году была закончена триангуляция Крыма. Разнообразные топографические и геодезические работы, выполненные в Новороссии и Бессарабии, имели важное значение как для военных целей, так и для хозяйственных нужд. Без точного знания местности невозможно было бы управлять огромной территорией.
В 1825 году М. С. Воронцов приступил к строительству своей летней резиденции на южном берегу Крыма в Алупке. Проект ее был заказан Ф. К. Боффо. Но в 1831 году, когда уже был заложен фундамент, Михаил Семенович, находившийся в это время в Англии, решил отказаться от проекта Боффо и заказал другой — английскому зодчему Эдуарду Блору. В декабре 1832 года проект был готов, и началось строительство. При возведении дворца постарались использовать все, что уже было сооружено по проекту Боффо.
Строительство дворца было сопряжено с огромными подготовительными работами. Требовалось разобрать, растащить в стороны большое количество огромных обломков скал, скопившихся на алупкинских склонах. Это были глыбы диабаза — магматической горной породы зеленоватого цвета. Природная диабазовая плита послужила фундаментом для будущего дворца. Было решено использовать местный диабаз и в качестве строительного материала. Блоки из диабаза шли на возведение стен и башен, а отшлифованный камень применялся для внутренней отделки помещений. Им, например, облицовывали камины — непременную принадлежность многих комнат дворца.
Дворец представляет собой несколько соединенных друг с другом корпусов. Архитектор расположил их в направлении с запада на восток. Благодаря этому дворец органично вписался в окружающий ландшафт.
На сооружении дворца трудились в основном крестьяне из воронцовских имений Московской и Владимирской губерний. Трудились они на договорных началах, получая за работу определенную плату.
Первым был построен столовый корпус. За ним последовали центральный корпус, бильярдная, гостевой корпус, восточные флигели, башни, хозяйственные корпуса, библиотека. Летом 1848 года на центральной лестнице, ведущей к главному входу во дворец, поместили шесть мраморных львов, и на этом строительство закончилось.
В отделке помещений дворца использованы редкие породы деревьев, ткани, циновки, ковры, резьба по дереву и камню. В названиях комнат отражено своеобразие их оформления — Китайский кабинет, Голубая и Ситцевая гостиные, Зимний сад. В залах было размещено богатое собрание картин, скульптур, мебели, фарфора. В библиотеке — тысячи томов на разных языках, коллекции рукописей, нот, гравюр, географических атласов и карт.
В ходе строительства дворца в качестве поощрения за хорошую работу М. С. Воронцов отпустил на волю несколько крестьянских семей. Так, в 1837 году получили вольную крестьяне Пахомовой стороны Андреевского правления Таврило Петров Полуэктов с сыном Иваном и вся его семья. Крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости, продолжали работать на строительстве дворца в Алупке уже как вольнонаемные.
На 40 гектарах вокруг дворца раскинулся живописный парк. В его создании принимали участие не только специалисты-садоводы, но и чета Воронцовых. В парке росло 250 видов деревьев и более 2 тысяч роз. Выведенные в Никитском ботаническом саду сорта роз «Алупка» и «Графиня Елизавета Воронцова» вошли в мировой каталог роз.
Дворец и парк в Алупке настолько прекрасны, что ни у кого не поднялась рука, чтобы их разрушить — ни у разных властей в Гражданскую войну 1918–1920 годов, ни у немецких оккупантов и их союзников во Вторую мировую войну, ни за все годы советской власти. Алупкинский дворцово-парковый заповедник — жемчужина крымской земли.
М. С. Воронцов вошел в историю и как выдающийся просветитель. Благодаря его попечению в генерал-губернаторстве было основано несколько учебных заведений. В 1827 году в Бессарабии, где особенно мало было грамотных, появилось ланкастерское училище. В 1828 году в Одессе — училище восточных языков, которое готовило переводчиков с турецкого и персидского языков. В 1833 году в Керчи открылся Институт для девиц; в 1834 году в Херсоне — училище торговых моряков, в Николаеве — матросское приходское училище; в 1843 году в Одессе — училище для глухонемых. В 1829 году Воронцов получил рескрипт Николая I с разрешением на основание в Одессе Публичной библиотеки. Не прошло и года, как библиотека была открыта для всеобщего пользования.
М. С. Воронцов всячески поощрял изучение истории Новороссии. При его поддержке производились раскопки в Крыму, исследовались старинные рукописи и другие архивные материалы. Для углубления знаний по истории и археологии юга России в 1839 году было основано общество Истории и Древностей, почетным председателем которого стал Михаил Семенович. Благодаря его ходатайству с 1 января 1840 года на нужды Общества отпускалось ежегодно по 5 тысяч рублей и было позволено производить археологические раскопки по всей Южной России.
Многочисленные находки археологов привели к созданию музеев. По ходатайству М. С. Воронцова в 1825 году в Одессе открылся Городской музей древностей. В 1826 году такой же музей появился в Керчи. В 1840 году свой музей открыло Одесское общество Истории и Древностей, куда Михаил Семенович передал собрание подаренных ему монет.
М. С. Воронцов пригласил из Петербурга специалиста для создания в Одессе типографии. В 1828 году здесь начал печататься «Одесский вестник» на русском и французском языках. С 1831 года оба «Вестника» стали издаваться независимо друг от друга. С этого же года стал выходить Новороссийский календарь. Генерал-губернатор тратил немало собственных денег на содержание итальянской оперы в Одессе. В дальнейшем ему удалось добиться от государя разрешения отпускать на содержание оперы по 60 тысяч рублей в год из городских средств. В 1846 году в Одессе был основан постоянный русский театр. Впоследствии Михаил Семенович вспоминал о своих встречах со знаменитым актером Михаилом Щепкиным.
Чтобы все желающие могли любоваться красотами Крыма, Михаил Семенович пригласил в генерал-губернаторство известных художников. Их рисунки с видами Крыма были отпечатаны литографским способом и поступили в продажу. Распространением рисунков граф надеялся привлечь в Крым новых жителей, особенно людей со средствами.
Население юга России было многонациональным и многоконфессиональным. М. С. Воронцов считал, что перед Богом все люди равны. Проводимая им в Новороссии и Бессарабии национальная и религиозная политика была гуманной и мудрой. Особенно благодарны ему были татары Крыма, а также евреи, наиболее гонимая в то время в России нация.
8 сентября 1823 года в Петербурге был составлен «Проект положения для татар-поселян Таврической губернии». М. С. Воронцов, отстаивая интересы татарского населения, дал критическую оценку ряду статей проекта. Он считал, например, что татарам необходимо предоставить полную свободу в распоряжении движимой собственностью. Он соглашался с разрешением продажи общественных земель, но выступил против ограничения продажи условием, чтобы покупателем был житель того округа, где продавалась земля. По мнению Михаила Семеновича, это ограничение «преградит путь к поселению в лучшей части Крыма таким людям, которые одни могут привести страну сию в цветущее состояние и без которых оно никогда не выйдет из настоящего грубого положения своего». Он считал, что необходимо привлекать в Крым людей «промышленных и трудолюбивых» и что последние должны иметь право на покупку земли у татар.
Михаил Семенович напоминал, что татары «к земле никогда привязаны не были», что они «с древнейших времен имели и имеют право переселяться с одного места на другое». А потому не власти, а нужда должна определять желание татарина на переселение. Если «сам он находит, что ему на таком месте выгоднее жить, нежели на другом, то несправедливо будет удерживать его против желания»4.
Михаил Семенович был не согласен с мнением правительства о том, что татар необходимо рекрутировать на военную службу. Он считал, что лучше приобщать их к сельскому хозяйству, чтобы «как можно более имел Крым людей для занятия хлебопашеством и скотоводством»5.
По именному указу Екатерины II от 23 декабря 1791 года Новороссийский край был включен в черту постоянной еврейской оседлости. Как известно, евреи были ограничены в правах по сравнению с другими народами России. С началом генерал-губернаторства М. С. Воронцова положение еврейской общины в Новороссии значительно улучшилось. Особенно благоприятные условия сложились в Одессе, где еврейское купечество стало играть большую роль в развитии экономики города. Михаил Семенович поддерживал и предпринимательскую деятельность евреев, и их начинания в области культуры.
В течение многих лет М. С. Воронцов поддерживал известного на Юге коммерсанта Е. Л. Фейгина. Получив от еврейского общественного деятеля И. И. Тарнополя в подарок книгу об одесских евреях, Михаил Семенович писал ему: «Я спешу поблагодарить Вас от всего моего сердца за эту чрезвычайно интересную присылку, а также благодарю я Вас тоже и за то, что Вы по этому поводу обо мне пишите. Моим долгом и моей нравственной обязанностью было сделать в пользу Ваших единоверцев все то, что от меня зависело, пользуясь при этом содействием почетных горожан одесской еврейской общины. Мне очень приятно сознавать, что то, что было сделано в пользу еврейской общины в Одессе, послужило также примером для других областей России»6.
Евреи Новороссии были благодарны М. С. Воронцову за его внимательное отношение к их нуждам. 8 сентября 1848 года в Алупке они поднесли ему подарок — «Гимн для приветствия князю Михаилу Семеновичу в день совершившегося юбилея пятидесятилетней службы его сиятельства». Стихи в русском переводе с еврейского начинаются так:
О ты, вельможа славный,
Царя наместник верный,
Муж доблестей гражданских,
Муж доблестей военных.
Далее перечисляются заслуги Воронцова на военном и гражданском поприщах. А заканчивается гимн словами:
Сам вождь небесных сил
Архангел Михаил,
Да осенит, о, князь! тебя,
Чтоб совершить великие дела7.
Не только русские, татары и евреи, но и греки, армяне, болгары, поляки, молдаване, немцы, шведы, французы, швейцарцы, итальянцы, цыгане, даже самые малочисленные группы переселенцев находили защиту у генерал-губернатора, если нарушались их права.
За 30 лет генерал-губернаторства М. С. Воронцова население Новороссии выросло почти вдвое. Увеличилось число городов, казачьих станиц, местечек, сел и деревень. Полузабытая окраина превратилась в процветающий край России.
В декабре 1825 года исполнилось 100 лет со дня основания Петербургской академии наук. Но из-за событий 14 декабря юбилейные торжества были перенесены на декабрь 1826 года. В дни празднования юбилея графу М. С. Воронцову было присвоено за заслуги перед отечеством звание Почетного члена Академии наук. А давний и близкий друг Михаила Семеновича А. X. Бенкендорф в том же году получил значительное повышение по службе. Он был назначен на должности шефа жандармов, командующего императорскою Главною квартирою и главного начальника III отделения собственной его императорского величества канцелярии. Впрочем, через год и А. X. Бенкендорф стал почетным членом Академии наук.
С 1818 года Бессарабской областью управлял Верховный Совет, председателем которого был полномочный наместник. В лице М. С. Воронцова впервые были объединены должности генерал-губернатора Новороссии и полномочного наместника Бессарабии. Следствием этого стало то, что 29 февраля 1828 года было принято Учреждение для управления Бессарабской области. По новому закону в Бессарабии был ликвидирован Верховный Совет, и управление в области стало таким же, как и в других российских областях и губерниях. С этого времени М. С. Воронцов стал именоваться Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором.
Глава XIX
ВАРНА
В 1828 году, незадолго до начала новой русско-турецкой войны, М. С. Воронцов послал И. П. Липранди на место предстоящих военных действий с особым заданием — разведать, какими силами располагает противник, и собрать данные о приграничных областях. 3 апреля Липранди представил Михаилу Семеновичу «Обозрение Валахии и других примечательных земель в военном отношении с присоединением сведений о военных приготовлениях турок до 20 марта 1828 года». Этот пространный документ, составленный топографами И. И. Ходзько и А. П. Болотовым, содержал очень ценные сведения о Валахии, Молдавии и других землях, о местных дорогах, о крепостях Тульча, Исакча, Мачин, Гирово, Китенжа, Варна, Браилов, Силистрия, Туртукай, Рущук, Шумава и других, о гарнизонах крепостей, о турецких командующих.
14 апреля 1828 года Николай I подписал высочайший Манифест, в котором говорилось, что Оттоманская Порта вызывает Россию на брань и что он, император, повелел российскому войску начать действовать против врага, поправшего святость мирных союзов и общенародных прав. По приказу Николая I войска из Бессарабии вступили на турецкую территорию. 27 мая в присутствии императора авангард русской армии переправился через Дунай. Начались сражения у турецких крепостей.
На М. С. Воронцова была возложена обязанность снабжать армию провиантом. Однако И. В. Сабанеев писал ему, своему старому боевому товарищу: «Как ты ни секретничал, но я и был и есть уверен, что в настоящей войне не оставят тебя в Одессе <…> От искреннего сердца желаю тебе счастливого успеха. Тебе должно быть нашим фельдмаршалом, и я пророчу, что ты им будешь»1. Пророчество Ивана Васильевича сбылось. Только звание генерал-фельдмаршала Михаил Семенович получил почти тридцатью годами позже.
15 мая в Одессу прибыли Николай I и Александра Федоровна, супруга императора. Они проследовали по городу в открытой коляске до дворца генерал-губернатора. В этом только что отстроенном дворце им предстояло пожить несколько дней. Лестница во дворце была закончена перед самым приездом их величеств.
16 и 17 мая Николай I знакомился с городом, провел смотр Резервного батальона, побывал в госпитале и карантине. Утром 17 мая император в сопровождении М. С. Воронцова отправился в Измаил. 18 мая император подписывал рескрипт, адресованный М. С. Воронцову. В нем сообщалась радостная весть, что отряженные вице-адмиралом А. С. Грейгом крейсеры взяли 4 турецких судна и пленили на них около тысячи рядовых и офицеров. Эти суда везли войско для усиления гарнизона турецкой крепости Анапа на восточном берегу Черного моря. Кроме оружия, победителям достались 6 турецких знамен. Одно из этих знамен император пожаловал Одессе, чтобы оно хранилось в городском кафедральном соборе.
В осаде Анапы участвовали сухопутное войско под командованием генерал-адъютанта контр-адмирала князя А. С. Меншикова и флот под командованием А. С. Грейга. Гарнизон крепости насчитывал 6 тысяч человек. У турок было достаточно оружия, боеприпасов и провианта. Однако штурма крепости не потребовалось. Ее защитники сдались, убедившись в неизбежности своего поражения. Трофеями победителей стали 85 орудий, 300 ружей, 160 пистолетов, 2 тысячи сабель, ятаганов и кинжалов, миллион патронов, 2 тысячи пудов пороха. Попали в плен паша — комендант крепости, 120 офицеров и около 4 тысяч нижних чинов. За взятие Анапы А. С. Меншиков был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и произведен в вице-адмиралы. А. С. Грейг стал адмиралом.
Военные действия русской армии расширялись с каждым днем. 1 июля отряд графа Сухтелена начал осаду турецкой крепости Варна, считавшуюся неприступной. Она еще ни разу не была взята неприятелем. Гарнизон крепости составлял 27 тысяч человек. Командовал им прославленный адмирал Капудан-паша.
Турки то и дело донимали отряд Сухтелена вылазками. Вскоре на смену этому отряду, потерявшему несколько сотен воинов, пришел отряд генерала Ушакова.
19 июля русское войско под Варной было усилено двумя бригадами, прибывшими из-под Анапы. Командование осадой крепости перешло к князю А. С. Меншикову. 22 июля к Варне прибыл флот под начальством А. С. Грейга. Обстрел крепости был усилен залпами корабельных орудий. 24 июля у стен крепости побывал Николай I. Император одобрил действия князя Меншикова и отбыл в Одессу. 6 августа из Одессы в Варну вышли фрегаты «Флора» и «Штандарт», которые везли несколько гвардейских полков.
Между тем турки чуть ли не каждый день устраивали вылазки и обстреливали русское войско из пушек. Получив подкрепление в 4 тысячи человек, они совершили 8 августа самую большую вылазку — атаковали главными силами 13 и 14 егерские полки. Егеря с трудом отбились холодным оружием. В конце этого сражения князь А. С. Меншиков был тяжело ранен вражеским ядром и выбыл из строя.
Известие о ранении Меншикова дошло до императора во время посещения им города Николаева. В этой поездке Николая Павловича сопровождал А. X. Бенкендорф. Возможно, что именно ему, генерал-лейтенанту Бенкендорфу, император предложил заменить раненого Меншикова. И возможно, что вместо себя Александр Христофорович предложил более достойную кандидатуру — М. С. Воронцова. Во всяком случае, император спешно отправил в Одессу Бенкендорфа с предложением Воронцову возглавить осаду Варны. На следующий день, 13 августа, фрегат «Штандарт» с Михаилом Семеновичем на борту отправился к Варне.
Николай I отплыл из Николаева к Варне на фрегате «Флора». 24 часа команда фрегата безуспешно боролась со встречным ветром. Император вынужден был сойти на берег.
М. С. Воронцов продолжил подготовку к штурму Варны и в то же время начал вести переговоры с турецким командованием о добровольной сдаче крепости. Турки посчитали предложения Воронцова неприемлемыми и стали затягивать переговоры. Прибывший к Варне император отметил с удовлетворением, что, несмотря на частые вылазки турок, русские батареи находились всего в 30 саженях от укреплений противника и их огонь был очень действенным.
Но наибольший урон противнику наносила корабельная артиллерия. Флот принудил замолчать береговые батареи турок. За время осады Варны на нее было выпущено 25 тысяч снарядов. Ряды защитников крепости стали таять.
18 августа во время очередной вылазки турки напали на русский редут. Некоторые из смельчаков даже вскочили в амбразуры, но две роты пехотного полка герцога Веллингтона отбили вылазку неприятеля. Новая вылазка, в которой турки задействовали большие силы, также закончилась неудачей. А группа русских солдат-охотников неслышно подошла к позициям отступившего противника, ударила в штыки, захватила 5 знамен и заставила турок бежать в крепость.
С прибытием гвардейских полков было завершено полное окружение Варны. Теперь турки не могли беспрепятственно получать подкрепление. 2 сентября взлетел на воздух турецкий контр-эскарп. Под ним было взорвано 300 пудов пороха. Турки ответили рядом вылазок, чтобы помешать установке новых мин. Однако 21 сентября было взорвано 180 пудов пороха под одним из бастионов, а 22 сентября — 130 и 48 пудов пороха под другими бастионами. В крепостной стене Варны образовались три большие бреши.
24 сентября в 5 часов утра по сигналу ракеты русские атаковали турок. В результате атаки турки потеряли один из своих бастионов, это заставило их вернуться к переговорам. С турецкой стороны в переговорах участвовал Юсуф-паша. Узнав, что Капудан-паша решил продолжить сопротивление, Юсуф-паша и 4 тысячи его воинов сдались в плен.
Сражение в стенах крепости могло привести к большим жертвам с обеих сторон. Но М. С. Воронцов сумел убедить противника в бесполезности дальнейшей обороны Варны, и до сражения дело не дошло. Турки капитулировали. Русские полки вошли в крепость через проломы с развернутыми знаменами и барабанным боем. Неприступная крепость пала. Николай I, уважая храбрость Капудан-паши, даровал ему и тремстам человек его свиты свободу.
29 сентября, в день падения Варны, император подписал очередной рескрипт М. С. Воронцову, в котором говорилось: «Отрывая Вас временно от управления Новороссийскими губерниями к начальствованию отрядом войск, осаждавших Варну, Я был уверен, что многолетняя Ваша опытность в делах военных и примерное усердие к пользам отечества, оправдают в полной мере Мой выбор. Сие ожидание исполнилось: продолжая осадные работы, храбрые Русские воины были непрестанно и везде воодушевляемы Вашим примером; а благоразумные распоряжения Ваши приуготовили верный успех трудам их. В ознаменование отличного Моего внимания к сим новым успехам Всемилостивейше жалую Вам золотую шпагу с надписью: за взятие Варны»2.
После взятия Варны Николай I перешел на линейный корабль «Императрица Мария». В его свите находился и М. С. Воронцов. Корабль направился к российским берегам. Но через 36 часов спокойного плавания разразилась сильная буря. Снасти на корабле были сорваны ветром, сам корабль понесло к турецкому берегу. Опасаясь, что турки завладеют кораблем, Михаил Семенович сказал, что нельзя допустить, чтобы император и его свита попали в плен. Лучше уж взорвать бочки с порохом и всем взлететь на воздух. Но все обошлось — буря прекратилась, и «Императрица Мария» благополучно пришвартовалась в Одессе.
Вскоре М. С. Воронцов получил необычный рескрипт — от вдовствующей императрицы Марии Федоровны, подписанный ею за три дня до кончины: «Граф Михаил Семенович! Желая содействовать хотя бы и слабым приношением облегчению страданий храбрых воинов, проливших кровь на поле чести за государя и отечество, обращаюсь к усердию и заботливости вашим, неустанно вами прилагаемым для содействия всякому доброму намерению. При сем получите вы сумму в пятнадцать тысяч рублей, которую, в особенное для меня одолжение, обратите на пособие офицерам, унтер-офицерам и рядовым, как гвардии, так и армии, которые будут в таковых нуждаться при выходе из госпиталей <…> К сему присоединяю некоторое количество корпии, мною изготовленной для раненых воинов, находящихся в госпиталях. Полагаясь при сих распоряжениях на вашу пламенную любовь к добру, прошу вас, по мере поступления их, присылать мне списки воинов, которым выданы будут денежные пособия»3. Переданные деньги и корпия были последним актом благотворительности Марии Федоровны, вошедшей в историю своей неизменной заботой о страждущих. Ей не дано было увидеть списки воинов, получивших пособие.
Многие думали, что за взятие Варны М. С. Воронцов получит высший российский орден Св. Андрея Первозванного с положенной голубой лентой через плечо. Но А. Я. Булгаков считал, что золотая шпага лестнее, чем орден: «Голубая лента не уйдет, он может ее получить и за гражданскую службу, а взять крепость как Варна есть счастие особенное, славный подвиг. Мало ли Андреевских лент? <…> не всякая голубая лента — вывеска славного дела»4. А Михаил Семенович, как и всегда, был больше обрадован тем, что все испрошенные им награды участникам сражения за Варну были удовлетворены императором. Он говорил, что ни с чем не может сравниться блаженство от предоставления радости Другим. Он, конечно, был особенно доволен тем, что его боевому товарищу адмиралу А. С. Грейгу был пожалован орден Св. Георгия 2-й степени.
После отплытия Николая Павловича к осажденной Варне его супруга Александра Федоровна осталась гостить у Елизаветы Ксаверьевны, на хуторе Рено. Там она пользовалась морскими ваннами. Перед отъездом царица побывала в Институте благородных девиц, в Одесском Ришельевском лицее, в Одесском музее, передала одесскому градоначальнику 15 тысяч рублей для раздачи раненым и больным после выписки их из госпиталя. 9 августа Александра Федоровна покинула город.
По окончании войны Николай I подарил Одессе взятые под Варной пушки. Из этих пушек было решено отлить большой колокол для собора. При отливке многие горожане бросали в расплавленную массу серебряные рубли, что придало колоколу особый тембр звучания.
Глава XX
ПОТЕРЯ ЗА ПОТЕРЕЙ
Война с Турцией закончилась подписанием 2 сентября 1829 года Адрианопольского мирного договора. По условиям договора к России отходило восточное побережье Черного моря от устья Кубани до пристани Святой Николай, включая Анапу и Поти, а также Ахалцых и Ахалкалаки. Русские купцы получили право свободно торговать на всей территории Османской империи, а Черноморские проливы объявлялись открытыми для всех торговых судов.
По завершении военных действий русский флот был занят перевозкой войск с мест сражений в Одессу и Севастополь. Несмотря на самые строгие карантинные меры чума, которая свирепствовала в ряде турецких провинций, была завезена и на российскую территорию. Как только стало известно, что на одном из хуторов близ Одессы от чумы умерло несколько человек, М. С. Воронцов приказал немедленно закрыть город. Отныне без особого разрешения никто не мог ни войти в город, ни выйти из него.
Но горожан надо было кормить, поэтому базары не закрывались. Продукты на продажу передавались в город через карантины, а продавцы этих продуктов оставались за чертой карантина. Ходить по городу разрешалось только тем, у кого были специальные жестяные знаки. Весь город был поделен на участки, каждый из них тщательно обследовался дом за домом. Если в доме обнаруживались люди с подозрением на эту болезнь, их переселяли в специальные помещения и лечили, а дом окуривали. Многие малоценные строения сжигались. Окуривались письма, газеты, книги и многое другое, что поступало в город или вывозилось из него. Благодаря тому, что врачи оказывали помощь всем больным без исключения, за время карантина в Одессе вообще уменьшилась смертность.
К марту 1830 года угроза чумы в Одессе была ликвидирована. У М. С. Воронцова появилась возможность съездить в Крым, в Алупку, где строился дворец. В мае он побывал в Киеве, где встретился с Николаем I и рассказал ему о результатах борьбы с чумой, а также получил разрешение на поездку в Вену для лечения тяжело больной дочери.
Александрита была старшей дочерью четы Воронцовых. Многие говорили, что в ней соединились все совершенства — живой ум, веселый характер, исключительная красота и ангельская доброта. И вот она, любимица семьи, оказалась на пороге смерти из-за никак не поддававшейся лечению болезни.
Михаил Семенович и Елизавета Ксаверьевна уже потеряли двоих детей. Известные врачи посоветовали в качестве последней меры лечить Александрину специальными минеральными водами. Для этого и надо было ехать в Вену. Поездку решили не откладывать. Но тут пришло известие о бунте в Севастополе, об убийстве там военного губернатора Н. А. Столыпина и других официальных лиц. И Воронцову пришлось срочно отправиться в Севастополь.
Николай I, узнав несколькими месяцами раньше об угрозе чумы в Севастополе, назначил генерал-лейтенанта Н. А. Столыпина временным военным губернатором города с широкими полномочиями. По приказу Столыпина осенью 1829 года Севастополь также был огражден карантинами от соседних районов. Из-за карантина горожане терпели разные неудобства. Их возмущение росло с каждой неделей. «Долго ли еще будут нас мучить и морить? — кричали женщины священнику Севастопольского собора Софронкю Гаврилову, пытавшемуся их успокоить. — Мы все здоровы и более трех месяцев с половиною находимся в карантинном состоянии по домам своим; домы наши окурены; мы и семейства все наши очищены. Нас обнажали, купали во время холода в морской воде. Скоро год, как заперт город, — и жены наши, а также вдовы умерших и убитых матросов с детьми своими остаются в городе без заработков; все вообще сидели всю зиму в холодных домах; не имеем пищи; все, что было по домам деревянного, пожгли; платье свое, скотину и все, что имели, продали и покупали хлеб; в воде тоже нуждались, когда сидели в карантине по домам больше ста дней, ибо нас не выпускали из домов, и мы ожидали, когда нам дадут воду. Будучи без дров, многие ели одну муку, разведенную с водою. Карантинные чиновники или комиссия давали нам муку такую, что мы не могли есть. Дров давали нам на неделю или две — так мало, что едва доставало испечь два или три хлеба»1.
Многие севастопольцы имели небольшие земельные участки за городом. Выращиваемые на них овощи и фрукты были немалым подспорьем в хозяйстве. Карантин лишил их и этого подспорья.
Непродуманные карантинные меры, нерешительность Столыпина привели к тому, что матросы и горожане подняли бунт. 3 июня 1830 года возбужденная вином и яростью толпа ворвалась в дом, где находились Столыпин и его ближайшие помощники. Столыпин и несколько человек из его свиты были убиты. Затем бунтовщики стали разыскивать по городу врачей и карантинных чиновников и расправляться с ними. До прибытия Воронцова в городе царило безвластие.
Наведя там относительный порядок, Михаил Семенович вернулся в Одессу и сказал жене, что вынужден будет снова ехать в Севастополь. Болезнь дочери прогрессировала, и Елизавета Ксаверьевна решила отправиться в Вену без мужа. Кроме девятилетней Александрины у нее на руках были шестилетний Семен, пятилетняя Софья и трехлетний Михаил.
А Михаил Семенович, получив от императора самые широкие полномочия, поспешил в Севастополь. Надо было восстанавливать карантин, а также расследовать обстоятельства бунта. Он объехал весь Севастополь и нигде не услышал ни одного оскорбительного слова в свой адрес. Для предупреждения новых волнений он ввел в город дополнительные войска. Однако разгонять горожан и стрелять в кого-либо не пришлось. Бунт прекратился сам собой. По распоряжению генерал-губернатора были приняты дополнительные меры, чтобы помешать распространению чумы. К счастью, заболевших было мало, и эпидемия в конце концов сошла на нет.
По распоряжению Николая I была создана следственная комиссия, которая должна была установить степень виновности тех, кто участвовал в бунте. Комиссия признала виновными 390 человек. Семеро из них были приговорены к расстрелу, другие к розгам, третьи к высылке из города.
Как глубоко верующий человек, М. С. Воронцов с тяжелым чувством согласился со смертным приговором для семи человек. Рассказав в письме к А. X. Бенкендорфу о бунте, он добавил: «Вы видите по этим подробностям, мой друг, что при всем желании не делать лишнего, я не мог уменьшить число приговоренных к смерти»2. По его мнению, расстрел является менее жестоким наказанием, чем принять смерть в страшных мучениях от 6 тысяч ударов розгами. А такое наказание применялось в то время очень часто.
В Одессу М. С. Воронцов возвратился в середине сентября и сразу же отправился догонять супругу. В дороге он узнал, что Александрина скончалась. Умирала девочка мучительно. Елизавета Ксаверьевна, находившаяся рядом с ней днем и ночью, чудом не сошла с ума, глядя на страдания дочери. Ее одолевали думы — из шестерых детей они уже лишились троих. Неужели счет потерям не окончен?
После смерти и похорон дочери у Елизаветы Ксаверьевны и Михаила Семеновича не было сил ехать дальше, и они решили задержаться в Вене. В Англию они отправились только в мае следующего, 1831 года.
Радость встречи с сыном и невесткой придала новые силы 87-летнему Семену Романовичу Воронцову. Он не мог наговориться с ними, расспрашивал о делах на родине, об Одессе, о начавшемся строительстве дворца в Алупке. Он с удовольствием слушал игру Елизаветы Ксаверьевны на фортепьяно и прекрасное пение дочери Екатерины Семеновны. К этому времени Екатерина Семеновна уже была вдовой, имея на руках шестерых детей. Ее супруг Георг Август Пемброк скончался в 1827 году.
Вскоре пришла горесть новой утраты — умер маленький Миша. Из шестерых детей у Елизаветы Ксаверьевны и Михаила Семеновича осталось двое — Семен и Софья.
Наступила очередь прощаться с миром Семену Романовичу. Еще в 1824 году, во время своего 80-летия, он написал: «Я благодарен Богу за то, что не чувствую никакой физической боли, никакой острой болезни, связанной со страданием, и чтобы моя жизнь кончилась как лампа, в которой больше нет масла, чтобы поддерживать пламя»3. Его жизнь действительно кончилась как лампа, в которой не осталось масла, только восемью годами позже. Он успел дать последние напутствия сыну, дочери, невестке и своим российским и английским внукам. 9 июня 1832 года генерал-аншефа, кавалера многих российских и иностранных орденов, графа Семена Романовича Воронцова не стало.
По завещанию С. Р. Воронцова все его книги, картины, гравюры и географические карты перешли к сыну Михаилу Семеновичу. Дочь Екатерина Семеновна получила фарфор, кухонную утварь, а также имевшиеся в погребе вина и ликеры. 500 фунтов стерлингов были переданы местному дому призрения. 1000 фунтов стерлингов получил священник посольской церкви Яков Смирнов. Свою одежду и утварь Семен Романович велел продать и раздать вырученные деньги бедным.
Могила С. Р. Воронцова сохранилась. В Англии продолжают жить его английские потомки Пемброки.
За личными делами Михаил Семенович не забывал об общественных нуждах. Во время пребывания в Англии он встречался с лондонскими и ливерпульскими торговцами и рассказывал им о Новороссийском крае. Благодаря этому торговые связи Англии с Одессой значительно расширились. Из Англии везли в Новороссию каменный уголь, портер, мануфактуру, сахар. Из Одессы — хлеб, клепку, лен, сало, шерсть, маслобойные семена, воск, кожи.
Незадолго до отъезда из Англии художник Дж. Хейтер написал портрет Елизаветы Ксаверьевны. На графине «ван-дейковский наряд»: малиновый берет с большим пером, пышное платье с кружевными воротником и манжетами, в руке веер со страусовыми перьями. Слева изображены органные трубы — намек на увлечение Елизаветы Ксаверьевны органной музыкой. В России она считалась одной из лучших органисток.
На родину Михаил Семенович и Елизавета Ксаверьевна возвращались на пароходе. 4 августа 1832 года они уже были в Петербурге. Там М. С. Воронцов встретился с адмиралом А. С. Грейгом, который обратился к нему с необычной просьбой — стать секундантом в его дуэли с морским министром А. В. Моллером. Как ни был озадачен Михаил Семенович предстоящей дуэлью адмирала с министром, он не мог отказать своему другу. Много лет тому назад он согласился быть секундантом на дуэли Д. В. Арсеньева. Тогда его друг был убит. А чем закончится эта дуэль?..
Причиной дуэли стал длившийся не один год конфликт между Грейгом и Моллером. А. С. Грейг, человек честный и принципиальный, был безжалостен к тем, кто пытался поживиться за счет казны. «Пострадавшие» засыпали Петербург поклепами на адмирала, их обидчика. Расследования жалоб длились месяцами, а иногда растягивались и на годы. Раздражение Алексея Самуиловича росло, в очередном споре с министром он посчитал себя оскорбленным и вызвал того на дуэль.
О событиях, связанных с назначенной дуэлью, известно из рассказа доктора Проута. В день дуэли рано утром М. С. Воронцов, А. С. Грейг и Проут отправились на окраину Петербурга в Красный трактир. В ожидании Моллера Михаил Семенович и Алексей Самуилович заказали завтрак. Пили чай со сливками, ели хлеб с маслом и яйца всмятку. Оба были спокойны и хладнокровны.
«Моллер запаздывает», — сказал Михаил Семенович.
«Очень не деликатно, — заметил Алексей Самуилович, — он должен бы быть за пять минут до сроку, а теперь уже четверть часа сверх срока».
«Точно так», — подтвердил Михаил Семенович, посмотрев на часы.
Около 9 часов на дороге показалась коляска. Но в ней приехал не адмирал А. В. Моллер, а обер-полицмейстер Кутузов. Полицмейстер передал Воронцову и Грейгу приглашение Николая I прибыть в Зимний дворец. Там они увидели Моллера. Император сумел помирить поссорившихся адмиралов, и дуэль не состоялась4.
Однако в конфликте Грейга и Моллера победа оказалась на стороне последнего. 2 августа 1833 года Грейг был освобожден от должности главного командира Черноморского флота, назначен членом Государственного Совета и должен был жить и служить в Петербурге. Отзыв Алексея Самуиловича из Новороссии явился для Михаила Семеновича еще одной потерей.
До отъезда из Петербурга на одном из званых вечеров чета Воронцовых встретилась с четой Пушкиных. Наталья Николаевна, представленная Елизавете Ксаверьевне, показалась графине худенькой, бледной и маленькой. Видимо, именно на этом вечере Пушкин попросил Елизавету Ксаверьевну помочь ему в поисках заинтересовавшей его рукописи графа Ивана Потоцкого.
Из Петербурга Воронцовы направилась в Москву. Пребывание в первопрестольной было очень коротким. Они съездили на два дня в Андреевское, чтобы поклониться могиле Александра Романовича, а затем поспешили в Одессу.
Одесситы заждались своего генерал-губернатора. А. Я. Булгаков писал брату, что в городе делаются большие приготовления для встречи Михаила Семеновича. Намечены народное празднество, иллюминация, а некоторые жители хотят пойти навстречу генерал-губернатору, выпрячь лошадей из экипажа и везти его в город на себе. «Дело сбыточное, — продолжал он, — но я уверен, что ежели граф об этом узнает, то приедет нарочно ночью. Такие изъявления слишком уже увеличены, чтобы было приятно человеку столь скромному, каков наш добрый Воронцов, который делает добро только для того, что это пища души его»5.
Глава XXI
ОДЕССИТЫ И ПУШКИН ПОМНИЛИ ДРУГ О ДРУГЕ
В. В. Кунин утверждает, что М. С. Воронцов «хотел искоренить в Одессе даже память о Пушкине»1. В действительности одесситы помнили о Пушкине и проявляли большой интерес к его творчеству. Этому в немалой степени способствовало увлечение Елизаветы Ксаверьевны поэзией Пушкина и возраставшее с годами понимание и признание его творчества Михаилом Семеновичем. Пушкин также часто вспоминал этот город и своих одесских приятелей и знакомых.
В 1827 году в газете «Одесский вестник» был напечатан отрывок из «Евгения Онегина». В 1828–1830 годах студенты Ришельевского лицея издавали рукописный журнал «Ареопаг». Само его возникновение было связано с именем поэта. В журнале печатались стихи Пушкина, разбирались его произведения.
В конце 1829 года в Одессу приехал М. П. Розберг, недавний выпускник Московского университета. Он стал чиновником по особым поручениям в канцелярии генерал-губер-натора.
М. П. Розберг был знаком с Пушкиным. Возможно, что от него, а может быть, от кого-то другого, услышал Розберг что-то нелестное о Воронцове. Но вот что написал он о своем новом начальнике: «Воронцов, кажется, человек совсем других свойств, нежели как обыкновенно слышно об нем. Обращение его, его поступки все отзывается благородством, какого мы не привыкли видеть в наших знатных сановниках; образованием он опять-таки станет выше всех их, и я со дня на день убеждаюсь более и более, что зависть немало потрудилась над составлением об нем мнения»2. «Образ жизни в Одессе, — пишет он, — мне нравится более Московского образа жизни». Одна из причин того, что в Одессе сложились добрые отношения между людьми — «характер главного лица в городе — графа Воронцова»3.
Через некоторое время Розбергу пришлось съездить в Москву, где он снова встретился с поэтом. Пушкин, пишет он, «очень обрадовался, увидев меня, долго расспрашивал об Одессе»4. Можно не сомневаться, что Розберг поделился с поэтом своим мнением о Воронцове и впечатлением об одесском обществе.
Вскоре Розберг был назначен редактором газеты «Одесский вестник». В 1830 году он задумал издавать в Одессе литературный альманах и решил обратиться за поддержкой к Пушкину. Он написал ему, что «отрывок из Онегина был бы тот блестящий парус, который и противный ветер обратил бы для нас в попутный»5.
Неизвестно, ответил ли Пушкин Розбергу. Ни отрывок из «Евгения Онегина», ни другие сочинения поэта в «Одесском альманахе на 1831 год» не появились. Но имя Пушкина в альманахе присутствует. В «Письме из Крыма» В. Теплякова Пушкин назван «несравненным». А в «Письме из Одессы» Розберга есть такие строки: «Пушкин уже давно воспел Одесскую грязь прекрасными стихами; этот предмет здесь до сих пор еще неистощим»6.
В 1829 году Пушкин нарисовал еще один портрет Е. К. Воронцовой. История его появления неизвестна.
В том же году он нарисовал и свой портрет. Это портрет признан наиболее выразительным изображением поэта.
В 1833 году из-за неурожая Новороссию охватил голод. М. С. Воронцов, вспоминает свидетель тех событий, «обнаруживал неусыпную деятельность, чтобы предотвратить по возможности надвигавшееся бедствие, и во вверенном ему Новороссийском крае не только подготовлял и закупал в Одессе значительные запасы хлеба на правительственные суммы, но и оказывал щедрую помощь из своих собственных богатых средств»7.
Женское благотворительное общество Одессы, председателем которого была Е. К. Воронцова, также приняло участие в изыскании средств для помощи нуждающимся. Собирались пожертвования, устраивались благотворительные спектакли и концерты. Общество открыло несколько больниц и детский приют. Решено было издать альманах «Подарок бедным», деньги от продажи которого также должны были пойти в помощь голодающим.
На этот раз с просьбой об участии в альманахе обратилась к Пушкину сама Воронцова. «Милостивый государь, — писала Елизавета Ксаверьевна. — Право не знаю, должна ли я писать вам и будет ли мое письмо встречено приветливой улыбкой, или же тем скучающим взглядом, каким с первых же слов начинают искать в конце страницы имя навязчивого автора. — Я опасаюсь этого проявления чувства любопытства и безразличия, весьма, конечно, понятного, но для меня, признаюсь, мучительного по той простой причине, что никто не может отнестись к себе беспристрастно. — Но все равно; меня побуждает не личный интерес: благодеяние, о котором я прошу, предназначено для других, и потому я чувствую в себе смелость обеспокоить вас; не сомневаюсь, что и вы уже готовы выслушать меня. — Крайняя нищета, угнетающая наш край и самый город, в котором вы жили и который благодаря вашему имени войдет в историю, дала случай проявиться в полной мере милосердию его обитателей. — Образовалось общество, поставившее себе задачей осуществление благородной цели ради которой были принесены щедрые пожертвования. Бог благословил общественное усердие, много слез было осушено, многим беднякам была оказана помощь; но надо продолжить это дело, и для того, чтобы увеличить средства для оказания помощи, общество беспрерывно возбуждает любопытство и использует развлечения. — Между прочим было сделано одно литературное предложение; кажется, оно осуществимо, судя по той горячности, с какою его стали развивать и поддерживать. Мысль об альманахе в пользу бедных удостоилась одобрения лиц, влиятельных собственной помощью или помощью своих друзей. Из программы этого альманаха, которую я беру на себя смелость вам послать, вы, милостивый государь, увидите, как он будет составлен. — Теперь, когда столько лиц обращаются к нашим литературным светилам с призывом обогатить наш <Подарок бедным >, могу ли я не напомнить вам о наших прежних дружеских отношениях, воспоминание о которых вы, может быть, еще сохранили, и не попросить вас в память этого о поддержке и покровительстве, которые мог бы оказать ваш выдающийся талант нашей Подбирательнице колосьев. — Будьте же добры не слишком досадовать на меня, и, если мне необходимо выступить в защиту своего дела, прошу вас, в оправдание моей назойливости и возврата к прошлому, принять во внимание, что воспоминания — это богатство старости, и что ваша старинная знакомая придает большую цену этому богатству». В конце письма стояла фамилия не Е. К. Воронцовой, а Е. Вибельман. Дата написания письма — 26 декабря 1833.
После даты и подписи последовало продолжение: «Я должна в скором времени выехать в Киев, поэтому прошу вас (если вы удостоите меня ответом) адресовать ваше письмо и милостыню, которую вы пожертвуете одесским беднякам, госпоже Зонтаг (Анне Петровне) через вашего издателя Смирдина, который состоит с нею в переписке.
Пользуюсь случаем сообщить вам, что мои поиски рукописи графа Ивана Потоцкого оказались безуспешными. Вы, конечно, понимаете, милостивый государь, что я обратилась к первоисточнику. У его родных нет ее; возможно, что, так как граф Иван Потоцкий окончил жизнь одиноким, в деревне, рукописи его были по небрежности утеряны»8.
Как уже говорилось выше, видимо, во время встречи четы Воронцовых с четой Пушкиных в Петербурге в 1832 году Александр Сергеевич попросил Елизавету Ксаверьевну помочь ему в поисках рукописи графа Ивана Потоцкого. Упоминанием об этой просьбе Елизавета Ксаверьевна дала понять поэту, кто скрывается за фамилией Вибельман.
«Графиня. Вот несколько сцен из трагедии, которую я имел намерение написать, — пишет Пушкин в ответ. — Я хотел положить к вашим ногам что-либо менее несовершенное; к несчастью, я уже распорядился всеми моими рукописями, но предпочел провиниться перед публикой, чем ослушаться ваших приказаний. Осмелюсь ли я, графиня, сказать вам о том мгновении счастья, которое я испытал, получив ваше письмо, при одной мысли, что вы не совсем забыли самого преданного из ваших рабов?»9
Письмо Пушкина датировано 5 марта 1834 года, а отправлено из Петербурга А. Ф. Смирдиным 16 марта. Ко времени получения Воронцовой письма альманах уже вышел из печати, поэтому посланные поэтом сцены из трагедии в него не попали.
Альманах «Подарок бедным» был в библиотеке Пушкина. Видимо, кто-то прислал ему эту книгу из Одессы. Не Елизавета Ксаверьевна ли?
Из Одессы же в 1834 году был послан Пушкину пакет, в котором находились письмо и книга «Путеводитель по Крыму». И письмо, и книга — на французском языке. С их автором Монтандоном Пушкин был знаком. Молодой, энергичный швейцарец приехал в Одессу, чтобы заняться торговлей. На книге была дарственная надпись (перевод с французского): «Господину Пушкину с уважением от автора. Одесса. 3 апреля 1834».
«Милостивый государь, покорнейше прошу Вас принять эту книгу взамен воровства, совершенного мной с заранее обдуманным намерением», — писал Монтандон. Воровство заключалось в том, что автор «Путеводителя», не спросив согласия Пушкина, выбрал эпиграфом к книге строки из поэмы «Бахчисарайский фонтан»:
Волшебный край, очей отрада!
Все живо там: холмы, леса,
Янтарь и яхонт винограда,
Долин приютная краса!
На следующей странице «Путеводителя» напечатано посвящение — «Его превосходительству господину графу Воронцову, генерал-губернатору Новороссии и Бессарабии. Осмелюсь покорнейше просить ваше превосходительство благосклонно принять небольшое сочинение о Крыме. Осматривая со вниманием эту прекрасную часть губернаторства, посвященного вашей заботе, я видел, что вы сделали для ее процветания как администратор и как частное лицо, и в связи с этим мне желательно видеть ваше имя во главе книги, в которой рассказывается о стране, где все говорит о вас»10.
Действительно, многое говорило в Крыму о Воронцове — дороги, виноградники и сады, обелиск, сооруженный на том месте, где отдыхал Александр I в свое последнее посещение Крыма, дом самого графа, его конный завод, Алупка, где возводился его дворец…
В конце «Путеводителя» помещен каталог книг, посвященных Крыму. 49 из них на французском языке и 2 на русском — «Путешествие по Тавриде в 1820 году» Муравьева-Апостола и «Бахчисарайский фонтан» Пушкина.
Знаменательно, что на страницах «Путеводителя» соединились два имени, столь дорогие жителям Крыма — имя Пушкина, воспевшего их благодатный край в поэме и стихах, и имя Воронцова, так много сделавшего для процветания этой земли.
Пушкин, по-видимому, прочитал «Путеводитель» — страницы его разрезаны. Но никаких пометок на них не оставил. Стало быть, ничто не доказывает, что Пушкина «неприятно поразило соседство его имени с именем Воронцова», как пишет об этом один из исследователей. Ответил ли Пушкин Монтандону и поблагодарил ли за подарок, неизвестно.
В том же 1834 году в августе М. С. Воронцов мог снова встретиться с А. С. Пушкиным. 30 августа в день Святого Благословенного князя Александра Невского, небесного покровителя Санкт-Петербурга, на Дворцовой площади столицы состоялось открытие Александровской колонны. М. С. Воронцов присутствовал на этом торжестве в качестве почетного гостя. Тогда же ему были пожалованы алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного.
На открытии колонны вместе с другими придворными должен был присутствовать и Пушкин, имевший звание камер-юнкера. Это звание было пожаловано поэту в декабре 1833 года, и он воспринял его как оскорбление.
За две недели до намеченного торжества Пушкин получил свидетельство, в котором говорилось, что он уволен по его просьбе в отпуск на три месяца. Не желая присутствовать на церемонии открытия колонны в ненавистном ему камер-юнкерском мундире, Александр Сергеевич поспешил уехать из города под предлогом отпуска за несколько дней до 30 августа. Таким образом, встреча поэта с его бывшим одесским начальником не состоялась.
Глава XXII
ГОД 1837-Й
(с января по декабрь)
С начала 1837 года М. С. Воронцов и чиновники его канцелярии были обеспокоены намеченной поездкой к Черному морю Николая I и его семьи. Пятьюдесятью годами раньше, в 1787 году, состоялось известное путешествие Екатерины II в полуденный край — Новороссию и Крым. Задолго до путешествия была издана книга, в которой подробно описывался маршрут движения императрицы и ее свиты. Теперь в подобное путешествие решил отправиться Николай I. Маршрут путешествия императора также был отпечатан типографским способом. В нем были указаны почтовые станции, расстояния в верстах, дни прибытия в то или иное место, причины остановок, способы передвижения — в экипажах, верхом — и т. д., и т. д.
В ходе подготовки этой поездки шеф жандармов А. X. Бенкендорф разослал почтовым и станционным смотрителям «Открытые предписания». В них говорилось, в частности, что на почтовых станциях необходимо иметь достаточное количество объезженных и смирных лошадей. Лошади не должны бояться огня факелов, так как, возможно, членам августейшей фамилии и сопровождающим их лицам придется ехать ночью. Требовалось также увеличить число надежных кучеров и запастись прочной упряжью.
В начале февраля разговоры в городе о предстоящем путешествии Николая I отошли на второй план. Чета Воронцовых и многие одесситы были потрясены известием о гибели А. С. Пушкина. Как только в Одессе были получены сообщения о смерти Пушкина, в тот же день, 12 февраля 1837 года, в газете «Journal d’Odessa», выходившей на французском языке, появилась большая статья, посвященная памяти поэта. Написал ее, по-видимому, редактор газеты А. Г. Тройницкий.
«Нам, современникам Пушкина, — говорится в статье, — бывших, так сказать, свидетелями его ежедневных успехов, трудно сделать верную оценку заслуг, оказанных им нашему языку и нашей литературе. Мы считаем себя, однако, вправе утверждать, что никто до него не довел нашего стихотворного языка до такого совершенства, никто не умел придать такой силы, меткости и в то же время нежности и гармонии прекрасному русскому языку»1.
В день выхода газеты А. Г. Тройницкий получил записку от секретаря М. С. Воронцова, М. П. Щербинина: «Статья, сегодня помещенная в „Journal d’Odessa“ по случаю смерти Пушкина, принята была всеми, а в особенности графинею Воронцовою, с восхищением. Так как, вероятно, она же, т. е. статья сия, будет помещена и в „Одесском вестнике“, то я спешу повергнуть пред вами мысль, родившуюся у графини Елизаветы Ксаверьевны, т. е. что большая часть стихотворений Пушкина созданы были в Одессе, во время его здесь пребывания. Мысль сия достойна быть обработанною. Впрочем, Бог знает, что скажут в Петербурге…»2
Итак, статья, посвященная Пушкину, появилась и в «Одесском вестнике». Ее не пришлось перепечатывать из «Journal d’Odessa». Она уже была написана Н. Г. Тройницким, братом редактора «Journal d’Odessa».
До Одессы не дошло требование высшей власти сокращать сообщения о смерти Пушкина, а М. С. Воронцов не пожелал стать добровольным «цензором».
Спустя полвека Н. Г. Тройницкий вспоминал, что как только он узнал о смерти Пушкина, сразу же побежал в типографию, попросил бумагу и быстро написал статью. «Но печатать ее без разрешения графа Воронцова, управлявшего краем, нельзя было. Предъявили статью графу. Он стал читать ее, читал очень внимательно и дозволил печатать, заметив при этом: „да уж не много ли тут сказано? Ведь у нас были Державин, Ломоносов…“»3.
Дозволил печатать, подчеркнем, несмотря на то, что мог догадываться, а, возможно, и знал о вероятном недовольстве Петербурга. О Державине же и Ломоносове вспомнил Михаил Семенович потому, что в детские годы воспринял от отца восхищение их стихами. (Кстати, когда была объявлена подписка для сбора денег на сооружение памятника М. В. Ломоносову, то больше всех внесли Николай 1–5 тысяч рублей и М. С. Воронцов — 2 тысячи рублей.)
«Впрочем, граф всегда относился к Пушкину благосклонно, — продолжал Н. Г. Тройницкий, — и даже покровительствовал ему, невзирая на некоторые из его школьнических выходок — как следствие темперамента и молодости поэта»4. «Мы помним его еще цветущим юношею, когда он жил некогда в Одессе и написал здесь многие из своих очаровательных произведений»5.
«Своими чудными звуками, своими вдохновенными созданиями он выражал все поэтические стороны современной жизни русского мира, и выражал их так глубоко, так прямодушно, так возвышенно. Он указывал нам на все великое нашего века, доступное всеобъемлющему чувству его души, чувству такому могучему, такому поэтическому. Певец в высшей степени народный, он одинаково понимал и сокровеннейшие тайники русского мира, и общие черты жизни человечества. Картины внешней природы и глубокие явления мира нравственного облекались в его творениях в такую свежесть, в такую силу, в такую образность выражения. Ознаменованный печатью высокого гения, он рассыпал в разнообразных произведениях своих столько могущества и фантазии, что чем долее и глубже всматриваешься в них, тем более открываются в них целые миры неподражаемых красот». И в заключение: «О, над могилою твоей обольется горькими слезами каждый сын России, кому дорога русская слава, в ком горит светлая любовь ко всему родному!»6
М. С. Воронцов узнал о смерти Пушкина из письма М. И. Лекса, который когда-то служил в его одесской канцелярии, а в то время занимал высокий пост в Петербурге.
«Покорнейше благодарю за письмо Ваше, — писал Михаил Семенович Лексу. — Мы все здесь удивлены и огорчены смертию Пушкина, сделавшего своими дарованиями так много чести нашей литературе. Еще более горестно думать, что несчастия этого не было бы, если бы не замешались в этом деле комеражи, которые, вместо того, чтобы успокоить человека, раздражали его и довели до бешенства»7. (Комеражи — по-французски — сплетни, сплетники.)
И. С. Зильберштейн, опубликовавший этот отрывок из письма Воронцова Лексу, не поверил в искренность генерал-губернатора: «Несомненно, — что лицемерно-сочувственные строчки Воронцова о гибели поэта вызваны были желанием хитрого царедворца отделить себя в глазах общества от врагов Пушкина»8.
Михаил Семенович не был ни хитрым царедворцем, ни врагом Пушкина, а потому нет никаких оснований сомневаться в его искренности.
М. И. Леке, знавший о прошлой размолвке между М. С. Воронцовым и А. С. Пушкиным, решил познакомить с этим письмом В. А. Жуковского: «Имею честь препроводить при сем выписку из письма графа М. С. Воронцова. Он достойно чтит память незабвенного Пушкина и чрез то усиливает свои права на общее уважение»9.
В марте-апреле главной темой переписки М. С. Воронцова и А. X. Бенкендорфа была поездка Николая I, его супруги и наследника к Черному морю. В мае Михаил Семенович был вызван в Петербург, чтобы уточнить детали приема августейшей фамилии в Одессе и в Крыму. В столицу чета Воронцовых прибыла 29 мая. Михаил Семенович узнал здесь, что 2 марта на заседании комитета министров А. X. Бенкендорфу стало так плохо, что он еле добрался до дома и вынужден был лечь в постель. Когда Александру Христофоровичу стало немного легче, он впервые за 38 лет службы решил воспользоваться правом на отдых и уехал в свое имение Фалль под Ревелем (ныне это Таллинн). В связи с болезнью Бенкендорфа М. С. Воронцову пришлось обсуждать условия предстоящего путешествия августейшей фамилии с другими лицами.
Михаил Семенович и Елизавета Ксаверьевна намеревались встретиться в Петербурге с Н. Н. Пушкиной, чтобы выразить ей свое соболезнование в связи со смертью Александра Сергеевича. Но к этому времени вдова поэта уехала вместе со своими детьми в имение Полотняный Завод. Поэтому соболезнование было передано Воронцовыми, видимо, через В. А. Жуковского или через кого-то еще. А Жуковский, со своей стороны, обратился к Воронцову с просьбой содействовать распространению подписки на посмертное издание сочинений Пушкина, деньги от продажи которого предназначались вдове и детям поэта.
Чета Воронцовых встретилась с Н. Н. Пушкиной лишь в 1849 году в свой очередной приезд в Петербург. К этому времени Наталья Николаевна уже носила фамилию Ланская. Она вышла замуж за генерала П. П. Ланского в 1844 году — через 7 лет после смерти Пушкина.
Встреча произошла на званом вечере в великолепном особняке Лавалей на Английской набережной. У Лавалей часто устраивались концерты и рауты. Здесь бывали и Пушкин с Натальей Николаевной, и Жуковский, и Лермонтов. Не отказывались от приглашений на балы и вечера и император с императрицей.
О встрече с Елизаветой Ксаверьевной Наталья Николаевна написала мужу. «В течение всего вечера я сидела рядом с незнакомой дамой, которая, как и я, казалось, тоже не принадлежала к этому кругу петербургских дам и иностранцев-мужчин». Узнав, что ее соседкой является графиня Е. К. Воронцова, Наталья Николаевна напомнила ей об их очень давнем знакомстве, которое произошло на таком же вечере 17 лет назад.
Графиня не могла прийти в себя от изумления. «„Я никогда не узнала бы вас, — сказала она, — потому что, даю слово, вы тогда не были и на четверть так прекрасны, как теперь, я бы затруднилась дать вам сейчас более 25 лет. Тогда вы мне показались такой худенькой, такой бледной, маленькой, с тех пор вы удивительно выросли“. Вот уже второй раз за это лето мне об этом говорят. Несколько раз она брала меня за руку в знак своего расположения и смотрела на меня с таким интересом, что тронула мне сердце своей доброжелательностью. Я выразила ей сожаление, что она так скоро уезжает и я не смогу представить ей Машу; она сказала, что хотя она и уезжает очень скоро, но я могу к ней приехать в воскресенье, в час дня она будет совершенно счастлива нас видеть. По знаку своего мужа она должна была уехать и, протянув мне еще раз руку, она опять повторила, что была очень рада снова меня увидеть»10.
Вторая встреча не состоялась. Когда Н. Н. Ланская с опозданием приехала к Е. К. Воронцовой, то оказалось, что та уже уехала в Петергоф. Больше, видимо, Елизавета Ксаверьевна и Наталья Николаевна не встречались.
Завершив в Петербурге необходимые переговоры, с разрешения императора М. С. Воронцов отправился в Фалль к больному другу. Его приезду была рада вся семья А. X. Бенкендорфа. Из Фалля Воронцов привез Николаю I два письма от Александра Христофоровича. Тот, не надеясь на окончательное выздоровление, попросил императора разрешить ему написать завещание на имя жены. Император не возражал, и завещание было составлено.
В память о дружбе М. С. Воронцова и А. X. Бенкендорфа в парке Фалля была установлена чугунная скамья. На спинке скамьи был изображен герб и написан девиз рода Воронцовых «Semper immota fides» (Всегда непоколебимая верность).
8 июля М. С. и Е. К. Воронцовы покинули Петербург. По прибытии в Одессу Михаил Семенович организует три временные комиссии. Первая должна была позаботиться о почтовых и верховых лошадях, о седлах и всякого рода сбруе. Вторая отвечала за помещения, в которых будут жить путешественники, за мебель, посуду, еду, вина. Третья заготовляла и распределяла съестные припасы. Некоторые товары и продукты пришлось выписать из-за границы. В Константинополе были куплены египетские циновки, турецкие шали, ковры и мебель. В Алупке спешно достраивались центральный и столовый корпуса воронцовского дворца.
С 18 августа по 3 сентября Николай I присутствовал на больших военных маневрах и смотре в Вознесенске. Был здесь и М. С. Воронцов. Но он постарался уехать оттуда пораньше, чтобы проверить, все ли готово в Одессе и в Алупке к приему высоких гостей.
Императрица Александра Федоровна прибыла в Одессу 4 сентября, а Николай I и его свита пожаловали в ночь с 5 на 6 сентября. Остановились гости во дворце генерал-губернатора.
6 сентября в здании Биржи состоялся ужин и бал. Гости были поражены украшением зала: росписи на стенах, лепные капители, 15 люстр в форме серебряных якорей, обвитых золотыми канатами с фестонами из морской травы. Для ужина, на котором присутствовало около 700 человек, к Бирже был пристроен временный деревянный зал.
На прием гостей было израсходовано 70 тысяч рублей, но не из городской казны. 42 тысячи были собраны состоятельными одесситами по подписке, а остальные были выручены от продажи леса от временных построек и разных вещей, оставшихся после бала.
В следующие дни император и императрица посетили театр и собор, Ришельевский лицей, Институт благородных девиц, ботанический сад, больницу, Карантин. Побывали они и на городской художественно-промышленной выставке. Император даже выпил рюмку вина за здоровье художников и ремесленников. Кроме того, он провел смотр двух батальонов Подольского егерского полка и вновь сформированного Дунайского казачьего полка.
Николай I остался доволен увиденным в Одессе. Немалая роль в развитии города принадлежала его градоначальнику А. И. Левшину, назначенному на эту должность в 1831 году. Император пожаловал ему орден Св. Анны первой степени «за отлично-усердную службу и полезные труды».
Утром 9 сентября их величества отправились на военном корабле «Северная звезда» в Севастополь. Остальные гости разместились на пароходах «Мария-Анна», «Нева», «Громоносец» и «Петр Великий». В Севастополе Николай I осмотрел порт и корабли Черноморского флота. Вместе с супругой побывал в Бахчисарае. По пути их приветствовали мирзы и другие татары в национальных одеждах.
Николай I, посетив Орианду, высочайшим указом изволил подарить это имение Александре Федоровне, своей супруге. Оно было приобретено еще в 1825 году Александром I и перешло по наследству к его преемнику на престоле. Тогда же Александр I предложил М. С. Воронцову взять на себя управление этим имением. Согласно воле их величеств Николая Павловича и Александры Федоровны Орианда и теперь осталась в управлении Михаила Семеновича.
18 сентября в первом часу пополудни гости прибыли в Алупку. Елизавета Ксаверьевна встретила их хлебом и солью. Императора помимо свиты сопровождали около пятисот человек. Всех их разместили в зданиях дворцового комплекса. После обеда в 8 часов вечера окрестные горы, леса, деревья парка запылали множеством огней. Вряд ли кто из гостей видел такую иллюминацию.
На следующий день Николай I отплыл на «Северной звезде» в Керчь, а императрица и другие гости остались в Алупке. Императрица и великая княгиня Елена Павловна совершили верховую прогулку по окрестностям. Вечером на импровизированной сцене, устроенной в столовом корпусе дворца, гостям был представлен французский водевиль. Действие сопровождалось игрой Елизаветы Ксаверьевны на фортепьяно.
30 сентября августейшие особы покинули Алупку. В рескрипте Николая I, врученном М. С. Воронцову, говорилось: «Посетив ныне, после 9 лет, город Одессу, я с удовольствием нашел в нем столичный порядок. Значительное распространение и возведение многих красивых зданий свидетельствуют о цветущем оного состоянии. С равным удовольствием посетил я вновь Крым, после 21 года, и искренне радовался, видя быстрые успехи в устройстве этого края, столь обильного средствами к внутреннему благосостоянию, коему непременно способствовать будет отлично исполняемое устройство по Южному берегу Крыма прочных и удобных дорог. Относя все сие к постоянной благоразумной заботливости и неусыпным трудам Вашим, я исполняю долг для Меня приятный, изъявляя Вам полную и совершенную признательность за отлично-полезное служение Ваше»11. А императрица посетовала, что Черное море так далеко от моря Балтийского.
В то время когда в Крыму развлекали высоких гостей, в Одессе произошли события, вновь всколыхнувшие весь город. Но теперь причина волнений была трагической.
22 сентября в город прибыло судно «Самсон». Его шкипер Аким Алексеев рассказал карантинным чиновникам, что «Самсон» заходил за дровами в одно неблагополучное турецкое местечко. После чего жена шкипера заразилась чумой и вскоре скончалась. Тело умершей лежит в каюте уже семь дней.
Карантинные чиновники не поверили шкиперу. Они решили, что его жена умерла не от чумы, а от побоев мужа. И тот, боясь уголовной ответственности, придумал историю про чуму. В Одессе покойную похоронили на чумном кладбище, а экипажу разрешили заняться разгрузкой судна.
До 6 октября все было благополучно, но в этот день 5 матросов почувствовали себя плохо. Больные были срочно отправлены в чумной квартал города. 10 октября умер один из них, 20 октября — второй. 22 октября по распоряжению градоначальника Одессы А. И. Левшина город был оцеплен, чтобы зараза не вышла из его пределы.
Днем раньше, 21 октября, в Ялту из Одессы прибыл корабль «Петр Великий», который должен был следовать дальше в Керчь. М. С. Воронцов, узнав о вспышке чумы, отправил «Петра Великого» обратно в Одессу, а сам поспешил туда же сухим путем.
В Одессу Михаил Семенович прибыл в полдень 25 октября. 26 октября он обратился к горожанам с воззванием, в котором говорилось, что всякий день в 11 часов утра генерал-губернатор будет встречаться у Биржи с гражданами, с комиссарами частей, назначенных для наблюдения за здоровьем горожан, с властями, с медиками, выслушивать их мнения и принимать необходимые меры.
В Одессе М. С. Воронцов узнал, что А. И. Левшин совершил не единственную ошибку, отправив корабль с известием о вспышке в городе чумы. Прежде чем оцепить город, градоначальник выслал из него несколько сотен чумацких подвод, привезших в Одессу пшеницу из разных губерний. Кроме того, он отправил без карантинной окурки письмо Николаю I с сообщением о чумной заразе. Эти просчеты А. И. Левшина могли привести к распространению чумы за пределами Одессы.
В чумной квартал продолжали поступать новые больные. На чумном кладбище появились свежие могилы. Но эпидемия еще не успела охватить весь город. М. С. Воронцов обратился к горожанам с новым воззванием. Он отметил, что за прошедшие две недели сделано многое для борьбы с чумою, однако меры предосторожности необходимо усилить. Вскоре и богослужения в церквах стали проходить с некоторыми ограничениями.
А 4 декабря священник Успенского монастыря Головченко добровольно вошел в карантин для совершения разных христианских треб. Теперь даже зачумленное мертвое тело хоронилось с отпеванием.
Указом от 6 декабря Николай I ввел в Одессе вместо должности градоначальника должность военного губернаторa. Им стал действительный тайный советник граф А. П. Толстой с чином генерал-майора. А Левшин, лишенный звания градоначальника за упущения в борьбе с чумой, должен был заниматься карантином.
Положение в Одессе постепенно улучшалось. 10 декабря в городе открылись магазины и лавки. Однако торговля в них велась с предосторожностями: 1. Никто из покупателей не должен входить в магазин или лавку. 2. У открытых дверей торговых заведений должны быть протянуты веревки или сделаны барьеры. 3. Покупатель берет купленную вещь не из рук магазинщика, а со стола. 4. Золото, серебро и медь за купленный товар кладутся в чашки с уксусом или водой, а ассигнации — в особый ящик, которые вечером окуриваются хозяином магазина.
22 декабря в циркуляре, направленном М. С. Воронцовым комиссарам, прикрепленным к разным районам города, говорилось, что уже более двух недель в городе и в предместьях не фиксируется новых случаев заболевания. Из чумного квартала стали выходить выздоровевшие.
Таким образом, новый, 1838-й, год одесситы встречали победителями чумы. В «Одесском вестнике» за 26 января 1838 года появилось сообщение, что с 25 января Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор граф М. С. Воронцов вновь принимает просителей по два раза в неделю — во вторник и в субботу — с 11 часов утра в доме, занимаемом канцелярией его сиятельства. Днем раньше, 24 января, было снято оцепление вокруг Одессы, и одесситы вступили в обыкновенные сношения со всеми губерниями Российской империи.
Вскоре решением Николая I были учреждены особые золотые и серебряные медали для ношения в петлице на Александровской ленте. Они вручались всем лицам, участвовавшим в борьбе с чумой. Кроме того, за отличное исполнение обязанностей во время карантина в Одессе император объявил свое монаршее благоволение штаб- и обер-офицерам 2-го батальона Виленского егерского полка, а нижним чинам батальона в числе 571-го человека его величество изволил пожаловать по рублю, по фунту мяса и по чарке вина каждому.
Таким — тревожным, печальным, радостным и трагическим — оказался для одесситов и четы Воронцовых 1837 год.
Глава XXIII
ПОСЛЕДНЕЕ НАЗНАЧЕНИЕ
26 августа 1839 года в годовщину памятной битвы на Бородинском поле состоялись большие военные маневры, на которых присутствовал император. Среди приглашенных был и М. С. Воронцов с сыном Семеном. Когда мимо Николая Павловича и гостей проходила сводная гренадерская дивизия, Михаил Семенович рассказал императору об участии этой дивизии в Бородинском сражении и о понесенных ею огромных потерях. Николая I ответил, что, проходя мимо своего командира, гренадеры должны были крикнуть: Caesar, morituri te salutant. (Император, идущие на смерть приветствуют тебя).
Вряд ли Михаил Семенович предполагал в то время, что ему снова предстоит командовать армией и участвовать в сражениях. Уже 16 лет как он гражданский генерал — генерал-губернатор. Ему 57 лет. Скоро можно будет подумать об отставке. Но судьба распорядилась иначе — через 5 лет.
Новороссийский край и Бессарабия быстро развивались. А рядом, на Кавказе, положение становилось все хуже и хуже. Имам Шамиль одерживал над русской армией победу за победой. В 1838 году командующим Отдельным Кавказским корпусом был назначен Е. А. Головин. Но положение продолжало ухудшаться. В 1842 году его сменил А. И. Нейд-гардт, который не мог дождаться, когда будет удовлетворена его просьба об отставке.
В Петербурге и в Москве обсуждали кандидатуры тех, кто мог бы исправить положение на Кавказе. Некоторые считали, что эта задача по плечу лишь А. П. Ермолову или Н. Н. Муравьеву. Оба они воевали на Кавказе, оба хорошо знают этот край. Но Николай I считал, что там нужен человек, соединяющий «с известными военными доблестями опытность в гражданских делах»’. В военных доблестях Ермолову и Муравьеву нельзя было отказать, но к гражданским делам ни один, ни другой не тяготели. Видимо, не без колебаний император пришел к выводу, что только М. С. Воронцов в достаточной мере соединяет в себе воинскую доблесть и опыт в гражданских делах.
После десятидневного плавания в июле 1836 года на корвете «Ифигения» вдоль восточных берегов Азовского и Черного морей, о котором упоминалось выше, М. С. Воронцов составил подробный рапорт для Николая I об условиях развития торговли с черкесами и абазинцами. «Одно лишь личное обозрение может дать более или менее справедливое понятие о крае, столь мало известном и столь интересном во всех отношениях»2, — писал он.
Рапорт содержал подробное описание русских портов и укрепленных пунктов на восточном побережье Черного моря. М. С. Воронцов отмечал, что на рейде Сухум-Кале могут поместиться 3–4 флота, а превосходный порт Геленджика не уступает Севастополю. Очень плохой рейд у Редут-Кале.
У Бомбор М. С. Воронцов и его спутники высадились на берег. Произраставшие здесь в большом количестве дубы, по мнению Михаила Семеновича, могли быть использованы как строевой лес и для распиловки на доски. А богатейшие поля на равнинах, почти не заселенные и не используемые, могли бы стать местом для колоний хлебопашцев, виноделов и пастухов.
М. С. Воронцов докладывал, что на Кавказе замечены иностранные агенты. Общаясь с горцами, они уверяли их, что вскоре некоторые европейские государства и Турция начнут войну с Россией и помогут им, горцам, истребить здесь русских. Михаил Семенович считал, что торговля с горцами, помимо общих выгод, имеет еще одно немаловажное значение — «сим-то единственным способом можем мы надеяться привлечь к себе когда-либо черкесов, успокоить враждебный их дух, сделать наши сношения с ними для них необходимыми и удалить их от желания или нужды сношений с иностранцами»3.
Понимая, что без военных действий нельзя будет обойтись, Воронцов предложил занять весь восточный берег Черного моря, а горцам пообещать защиту и покровительство, чтобы они не покидали свои жилища.
В заключение он писал: «Желание видеть успех в намерении правительства весьма много еще во мне усилилось сим обозрением местности; я увидел, сколько есть источников благосостояния в сей прекрасной, но столь мало известной стране; сколь нужно и возможно воспользоваться сими источниками и сим природным богатством и возбранить неприязненной или какой-либо державе вторжение к явному вреду нашему в какие бы то ни было сношения с Кавказом»4.
Весьма возможно, что этот рапорт сыграл немаловажную роль в решении Николая I послать на Кавказ именно М. С. Воронцова. 17 ноября 1844 года император написал М. С. Воронцову: «Зная ваше всегдашнее пламенное усердие к пользам Государства, выбор мой пал на вас, в том убеждении, что вы, как главнокомандующий войск на Кавказе и наместник мой в сих областях с неограниченным полномочием, проникнутые важностию поручения и моим к вам доверием, не откажетесь исполнить мое ожидание. Но желая и при сем случае доказать вам особенное мое уважение, я не хотел приступить к объявлению о сем новом вам поручении, не узнав от вас прежде ваше согласие принять оное, в котором, однако, не могу сомневаться. Прибавлю к сему, что поручение сие считая делом, могущим продлиться не менее трех лет, и в справедливом внимании к семейным вашим обстоятельствам, полагаю сохранить вам прежнее ваше звание и главное заведывание Новороссийским краем, тем более, что по близкому соседству нахожу совершенно возможным, чтобы вы могли ежегодно проводить по нескольку месяцев на отдохновении в Крыму, в вашем поместье и в кругу вашего семейства»5.
Фельдъегерь помчался с этим посланием в Одессу. Узнав там, что М. С. Воронцов в Крыму, он отправился в Алупку и прибыл туда 27 ноября в 3 часа ночи. М. П. Щербинин, взяв письмо императора, пошел будить Михаила Семеновича. Возвратившись, он сказал фельдъегерю, что граф не хочет принимать должность кавказского наместника, опасаясь, что возраст и плохое здоровье не позволят ему справиться с новыми обязанностями. Однако императору фельдъегерь повез иной ответ Воронцова: «Я стар и становлюсь дряхл, не много жизни во мне осталось; боюсь, что не в силах буду оправдать ожидания Царя; но русский Царь велит идти, и я, как Русский, осенив себя знамением креста Спасителя, повинуюсь и пойду»6.
Снова мчится фельдъегерь в Одессу с письмом Николая I. В новом послании говорилось: «Благородная недоверчивость к себе и опасения, которые изъявляете мне, равно как и верноподданные чувства, с которыми вы вверяете мне свою участь, убеждают меня еще более, что выбор мой пал на того, кто наиболее способен постигнуть и исполнить мои намерения». «Признавая отчасти те затруднения, которые вы исчисляете, — продолжает император, — не считаю однако их могущими идти в сравнение с тою несомненною пользою, которую принесут краю и делам ваша опытная прозорливость, знание дел, твердость и испытанное усердие к пользам службы». И добавляет: «По собственному вашему предложению желаю, чтобы вы прибыли сюда для личных с вами объяснений по вверенным вам делам и для сообщения всех тех сведений, которые здесь удобнее всего вам доставить, чем ранее, тем лучше»7.
Указом Николая I от 27 декабря 1844 года М. С. Воронцов был назначен командующим Отдельным Кавказским корпусом и наместником на Кавказе с самыми широкими полномочиями. За М. С. Воронцовым остались обязанности генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии. Таким образом, власть Воронцова распространялась на весь европейский юг России и Закавказье. Ни до, ни после М. С. Воронцова никому из российских государственных и военных деятелей не давалось столько власти.
«Как бы я желал, чтобы это назначение, эта власть, мне предоставленные, все это было бы один сон, — напишет М. С. Воронцов позже. — Страшусь, чтоб непосильны мне были новые труды; страшусь общего разочарования на мой счет»8.
Михаил Семенович признался в письме к А. П. Ермолову, что не без страха принял он это назначение: ему уже 63-й год, а дел на Кавказе очень много и они ему неизвестны. «Не я себя выбрал, не я себя выставил; могу только отвечать за усердие и добрую волю; за прочее же отвечать не могу, ибо думаю и объявляю, что почитаю поручение это превышающим мои силы»9.
Интересно отметить, что А. П. Ермолов, принявший в 1816 году командование Грузинским корпусом (названным в 1820 году Кавказским корпусом), написал М. С. Воронцову: «Если бы не корпус твой во Франции, едва ли бы получил я сие назначение; ибо ты, служа при наилучшем в том краю начальнике, узнал землю и конечно более всех там полезен; между нами двумя нельзя делать выбора. Я первый уступаю тебе преимущество». А вот что он написал через полгода: «Ты, любезнейший брат, редкое существо, обладающее общею всех любовью. Ты должен быть поставлен судьбою для водворения здесь порядка и будешь всеми боготворим. Я предсказываю тебе сие назначение, разве ты сам его не пожелаешь»10.
Современники М. С. Воронцова говорили, что, согласившись стать наместником, он отважился на самопожертвование, равное которому трудно сыскать. К. К. Бенкендорф, племянник А. X. Бенкендорфа, пишет в своих воспоминаниях: «Человек совершенно независимого характера и, как ходили слухи, граф был в больших контрах с правительством. Обстоятельство достаточное у нас в России для приобретения популярности. Говорят, что Государь подчинился обстоятельствам; интересно было бы знать, каких усилий стоило ему сложить с себя часть власти, чтобы облечь ею своего подданного, к которому, как указывала молва, он далеко не был расположен». «Это последнее обстоятельство, — продолжает мемуарист, — мне кажется, много способствовало тем овациям, какими встретили Михаила Семеновича Москва и Петербург. Правда, эти овации были заслужены: они относились к той великой жертве, которую граф Михаил Семенович принес, поступившись своим славным отдыхом тогда, когда, казалось, он достиг венца своей карьеры, столь богатой великими событиями и ознаменованной добрыми делами». И далее: «В самом деле, по первому призыву своего Государя, он все бросает для новых трудов, чуждый всякой задней мысли, единственно повинуясь чувству долга и своей совести, которые повелевают ему поработать еще для общего блага и славы русского оружия. Это был призыв к чувству чести дворянина, и граф Воронцов не задумался откликнуться на него».
В начале 1845 года М. С. Воронцов приехал в Петербург. Николай I предложил Михаилу Семеновичу самому определить полномочия, необходимые для победы над Шамилем и для установления мира на Кавказе. И эти испрошенные М. С. Воронцовым полномочия были ему даны. Правда, некоторые высокопоставленные лица пытались хоть на йоту уменьшить права командующего и наместника.
В военном министерстве Воронцову представили подробный план экспедиции с целью занятия Дарго, резиденции Шамиля. Михаил Семенович попросил отложить эту экспедицию на год, чтобы изучить положение дел на месте. Но ему было приказано действовать немедленно и строго по разработанному плану. Он как человек военный не мог не подчиниться приказу. А честь не позволяла ему отказаться от слова, данного государю.
Из Петербурга М. С. Воронцов написал А. П. Ермолову, что ему надо спешно возвращаться в Одессу, поэтому он не сможет заехать к нему в Москву, как хотел, чтобы посоветоваться с ним и с Е. А. Головиным о военном положении на Кавказе. «Мне дают полную волю, и это необходимо. Государь ни в каких способах мне не отказывает; дай Бог, чтобы я мог оправдать его доверие. Без его помощи я ни в чем успеть не надеюсь. Я уверен, что ты помолишься за старого товарища, чтобы он поддержал имя Русское в стране, где ты столько лет прославлял оное <…> Во всяком случае буду просить тебя об одном и сочту твое согласие большим одолжением: у тебя есть много записок и сведений вообще о Кавказе; не можешь ли ты мне сделать из них хотя выписку и прислать мне оную»12.
Но все же Михаил Семенович заехал в Москву и встретился с А. П. Ермоловым и Е. А. Головиным, а потом отправился в Одессу. Здесь поднялась настоящая суматоха. Многие пожелали ехать на Кавказ, чтобы служить под его началом. Каждый день военные и гражданские лица осаждали Михаила Семеновича просьбами взять их с собой. Когда настало время отъезда, одесситы вышли попрощаться со своим генерал-губернатором. Михаил Семенович медленно спускался по ступеням знаменитой лестницы, чтобы сесть на пароход. По обе стороны лестницы теснились толпы людей. Одни приветствовали его криками «ура!», другие плакали.
24 марта 1845 года Воронцова встречал Тифлис. Несмотря на то, что он, следуя своему правилу, прибыл в город поздно ночью, люди приветствовали его на всем пути по городу до здания, где он должен был остановиться. Его с нетерпением ждали и надеялись, что при нем положение на Кавказе быстро улучшится.
Несколькими днями позже в Тифлис приехала Е. К. Воронцова. 20 апреля Михаил Семенович написал в своем дневнике: «Сегодня 26 лет нашей свадьбе».
В 1844 году произошло еще одно немаловажное для четы Воронцовых событие — их дочь графиня Софья Михайловна (1825–1879) вышла замуж за графа Андрея Павловича Шувалова (1817–1876). Бракосочетание состоялось в Вене.
В 1830-е годы А. П. Шувалов служил вместе с М. Ю. Лермонтовым в Нижегородском драгунском, а затем в лейб-гвардии Гусарском полку. Современники предполагали, что Лермонтов наделил Печорина из романа «Герой нашего времени» некоторыми чертами характера Шувалова, и даже находили между ними портретное сходство.
В 1840–1850-е годы молодая чета подолгу жила во дворце в Алупке в специально обустроенном для них Шуваловском флигеле. Позднее они часто жили порознь — Софья Михайловна в Швейцарии, а Андрей Павлович в Париже.
Елизавета Андреевна, старшая дочь Шуваловых (1845–1924), вышла в 1867 году замуж за графа И. И. Воронцова-Дашкова (1837–1916), своего троюродного дядю. Таким образом две ветви рода Воронцовых соединились.
Глава XXIV
ВО ГЛАВЕ ОТДЕЛЬНОГО КАВКАЗСКОГО КОРПУСА
Утвержденный в Петербурге план на 1845 год гласил, что необходимо разбить скопище Шамиля, проникнуть в центр его владычества и утвердиться в нем. В то время резиденцией Шамиля был аул Дарго, находившийся в труднодоступной горной Ичкерии. Туда и предстояло отправиться в свой первый поход командующему Отдельным Кавказским корпусом.
К прибытию М. С. Воронцова на Кавказ все задействованные по плану войска были собраны и готовы к намеченной экспедиции. Но командующий еще раз попытался найти мирное решение конфликта. Он надеялся оторвать от Шамиля недавно примкнувших к нему Даниель-Бека и Хаджи Мурата и предложил мир самому имаму. В «Прокламации горским народам» наместник провозгласил: «Религия ваша, шариат, адат, земля ваша, а также все имущество, приобретенное трудами, будет неприкосновенною вашею собственностию и останется без всякого изменения»1. Шамиль ответил наместнику, что «он не думает вести с ним переговоры иными средствами, как при посредстве шашки»2. М. С. Воронцову ничего не оставалось делать, как приступить к реализации плана.
Во второй половине апреля 1845 года командующий отправился на Кавказскую линию, чтобы лично возглавить войска, готовившиеся к походу. По пути он осмотрел укрепления в Назрани, Сунженскую линию, крепость Грозную и укрепление Воздвиженское. Для Чеченского отряда, участвующего в походе, он избрал опорным пунктом крепость Внезапную и установил срок общего сбора 28 мая. Этот отряд состоял из 12 батальонов, 3 рот саперов, 1 тысячи человек грузинской милиции, 13 сотен казаков и 28 орудий. 31 мая Воронцов осмотрел все части отряда и выразил удовлетворение их состоянием.
3 июня Чеченский отряд, оставив обоз и лишние тяжести, прибыл в Гертме. Здесь его уже ожидал другой отряд — Дагестанский, состоявший из 9 батальонов, 4 рот саперов, 3 сотен казаков и 18 орудий. Эти два отряда и должны были действовать против Шамиля.
Погода не благоприятствовала походу. Из-за сильных дождей, крутых спусков и подъемов дороги стали почти непроходимыми, особенно для артиллерии. После нескольких переходов необходимо было выбрать дальнейший маршрут — идти или через ущелье Мичигал, или пробираться через перевал Кырк. Лично проведя рекогносцировку, М. С. Воронцов убедился, что при движении на Мичигал отряд будет встречен многочисленным неприятелем. Решено было двигаться к перевалу, и командующий имел возможность увидеть, как горцы способны быстро менять позицию. За короткое время они переместились на господствующую над местностью крутую гору Анчимир. Пришлось брать эту гору штурмом.
Погода еще больше ухудшилась. Непрерывно лил дождь, стоял сплошной туман, а по ночам случался мороз. Вблизи стоянки отрядов не было леса, поэтому не на чем было готовить пищу и нельзя было обогреться. В летнее время лагерь весь был покрыт слоем мокрого снега.
М. С. Воронцов приказал построить у перевала Кырк специальный пункт для снабжения отрядов провиантом и боеприпасами. Здесь же соорудили и редут на 200 человек, усиленный двумя орудиями. Из-за трудностей передвижения в горах было принято решение отправить 8 орудий обратно.
11 июня оба отряда двинулись в Андию через так называемые Андийские ворота, которые, по сведениям лазутчиков, были сильно укреплены. Однако, вопреки ожиданиям, войска не встретили здесь серьезного сопротивления. Горцы, завалив проход камнями, оставили эту позицию.
14 июня, поднявшись на Андийские высоты, солдаты наконец-то увидели сияющее солнце. Их взорам открылась зеленая долина, но совершенно безлюдная: по указанию Шамиля селения андийской общины были преданы огню. Шамиль же отошел за крутой овраг и занял удобную позицию с завалами на противоположных высотах. Перейдя овраг, солдаты пошли на укрепления горцев. В приказе М. С. Воронцова от 15 июня говорится: «Неприятель, сперва изумленный такою смелостью, бросился потом в шашки, но был хладнокровно принят штыками 7-й егерской роты; причем храбрый полковник кн. Барятинский ранен в ногу, достойный командир 7 егерской роты пор. Маевский убит.
Спешенные грузины, как дворяне, так и милиционеры, вступили с неприятелем в рукопашный бой»3. И неприятель снова отступил. А в полученном командующим рескрипте Николая I говорилось, что государь изъявляет свое благоволение за скорое движение и взятие Андии.
Войско простояло лагерем в Андийской долине до 6 июля. Необходимо было дождаться транспортов с продовольствием. Те, отражая атаки горцев, с трудом добрались до лагеря. Продовольствия в отрядах почти не прибавилось.
6 июля начался последний этап похода на Дарго. Предстояло пройти пятиверстовый перевал. Войску пришлось преодолеть 23 завала из камней и деревьев, обойти которые было невозможно. Приходилось брать завалы штурмом с применением холодного оружия и под огнем горцев.
К утру 7 июля авангард спустился в долину реки Аксай и, не встретив серьезного сопротивления горцев, быстро овладел Дарго. Дом Шамиля, мечеть и несколько других строений пылали в огне. Другие жилища, дома мюридов и ближайшие селения уцелели от огня, но жители их покинули.
Приказ Николая I был выполнен — резиденция Шамиля пала. Однако закрепиться в Дарго не было возможности. До аула трудно было добираться и доставлять боеприпасы и продовольствие.
Прежде чем уйти из Дарго, необходимо было позаботиться о пополнении запасов провианта. Это можно было сделать за счет транспорта, двигавшегося из Андии. 10 июля этот транспорт показался на высотах, и ему навстречу был послан специальный отряд под начальством генерала Клюге-фон-Клюгенау. Началась так называемая «сухарная» экспедиция. Отряд должен был получить сухари на четверо суток для себя и для тех, кто остался в Дарго.
Вступив в лес, отряд Клюге-фон-Клюгенау обнаружил, что разобранные завалы восстановлены горцами, мало того — появились боковые завалы. Из густого лесного массива на отряд обрушился прицельный огонь. С большими потерями отряд брал один завал за другим. Почти вся артиллерийская прислуга и лошади были перебиты. Орудия пришлось катить вручную, а раненых нести на руках. Погиб генерал Пасек, командовавший авангардом. С трудом удалось соединиться с прибывшим транспортом. Утром отряд выступил в обратный путь. И вновь горцы успели восстановить старые завалы и возвести новые. Навстречу отряду из Дарго было послано подкрепление, которое и спасло его от полного уничтожения. Запас сухарей пополнился незначительно, а раненых у М. С. Воронцова стало почти на 800 человек больше.
Командующий приказал уничтожить все вьюки, чтобы освободить оставшихся лошадей для транспортировки больных и раненых. Палатки пошли на изготовление примитивной обуви для солдат. Освободился Михаил Семенович и от своего имущества, а белье отдал для перевязки раненых. Спал он на голой земле и, как и другие, грыз свой сухарь.
Понимая, что с большим количеством больных и раненых отряду не пройти через перевал Кырк, Воронцов решил идти вперед, к укреплению Герзель-аул, где находились русские войска. Он заявил, что погибнет со всем отрядом, но не покинет ни одного больного или раненого.
К. К. Бенкендорф вспоминал: «Уже несколько дней, как мы не имели продовольствия; рогатый скот был съеден. Жили, несмотря на противника, несмотря на усталость, на общее истощение, жару, голод, жажду; жили потому, что в армии, подобной нашей, жизненную силу составляет энергия начальников, дисциплина и мужественная покорность солдата, и все эти факторы были налицо. Солдат выказал чудеса покорности и храбрости, а энергия графа Воронцова была просто изумительна; он проявил ту силу, которая увлекает, воодушевляет, электризует; ту силу, которой обладает только недюжинный начальник и которая внушает массе, покорившейся ей как по волшебству. Никогда граф Воронцов не был так прекрасен, как в эти минуты, когда многие из нас уже отчаивались в спасении отряда. Стоило только взглянуть на него, чтобы набраться новых сил и весело идти навстречу опасностям, на которые он смотрел ясно и спокойно»4.
Шамиль не ожидал, что Воронцов решит идти вперед, а потому отряд не встретил сперва противодействия горцев. Но уже 14 июля противник обрушился на отряд с такой силой, что, казалось, ничто не сможет противостоять его натиску. Приходилось преодолевать огромные завалы, овраги и крутые спуски. Большое число раненых лишало отряд маневренности, скорость движения была минимальной. Нередко передовая группа, бравшая штурмом очередной завал, оказывалась отрезанной от основного отряда. Бывали случаи, когда командующий лично восстанавливал разорванные связи и заставлял противника отступить. Твердость, хладнокровие и уверенность Воронцова давали солдатам надежду на благополучный исход.
16 июля отряд прибыл в Шахмал-Берды. Здесь была хорошая питьевая вода и поля, засеянные пшеницей и кукурузой, что дало пищу людям и лошадям. Но вскоре отряд окружили полчища горцев. Отбиться своими силами было невозможно, и М. С. Воронцов отправил лазутчиков к генералу Р. К. Фрейтагу, чтобы тот поспешил на выручку.
Р. К. Фрейтаг с 7,5 батальонов, тремя сотнями казаков и 18 орудиями двинулся навстречу Воронцову. 19 июля после жестокого боя с горцами оба отряда соединились, а 20 июля они пробились к Герзель-аулу.
Своеобразный отчет о походе на Дарго дал Михаил Семенович в письме к А. П. Ермолову. «Штурмуя беспрестанно позиции и овраги, мы не только не оставили ни одного раненого, но ни одного колеса, ни одной вещи, ни одного ружья». Результатов больших нет, «но мы повиновались воле Государя и общему мнению в России, что не показаться сего года в горах было бы стыдно». И делает важный вывод: «Мы пошли очертя голову, сделали все, что возможно, и вышли благополучно и, смею опять сказать, не без славы. Теперь уже настанет время для войны более систематической и которая хотя тихо, но вернее должна в свое время улучшить положение здешних дел»5.
В обзоре военных действий на Кавказе в 1845 году, составленном Генеральным штабом Отдельного Кавказского корпуса, говорилось, что «появление войск в крае, где еще никогда не была нога русских, занятие нами Гумбета, трехнедельное пребывание в Андии, славное взятие с боя и истребления Дарго и, наконец, проследование отряда по пути, который доселе был неизвестен и едва ли считался проходимым — все это достаточно убеждает в том, что для Русских войск нет ничего невозможного»6.
Русской груди и русским штыкам, заявил М. С. Воронцов, никто противостоять не может. Вместе с тем эти успехи достались слишком дорогой ценой. Русские войска лишились 3 генералов, 141 офицера и 2831 нижнего чина.
Николай I направил М. С. Воронцову рескрипт: «Вы вполне оправдали Мои ожидания, проникнув в недра гор Дагестанских, считавшихся доселе неприступными». Завершается рескрипт словами: «В справедливом сознании, как прежних, так и теперешних знаменитых заслуг ваших, Я возвел вас в Княжеское достоинство с нисходящим потомством»7.
Один из мемуаристов так откликнулся на решение императора возвести командующего в княжеское достоинство: «Воронцову дали за это титул князя, только не Даргинского, хотя взять Дарго было несомненно труднее, чем Эривань Паскевичу»8. За взятие Эривани, как известно, Паскевичу был пожалован титул графа Эриванского. А М. С. Воронцов так и остался просто Воронцовым, хотя военными подвигами он превосходил, например, и Дибича-Забалканского, и Муравьева-Карского.
М. С. Воронцову пришлось услышать немало упреков за то, как прошла Даргинская операция. В частности, его обвиняли в том, что он, командующий, напрасно подвергал себя излишней опасности. Михаил Семенович ответил, что не искал для себя опасности. Это, мол, было бы несвойственно ни его летам, ни занимаемой им должности. Опасным был весь Даргинский поход. К тому же офицерам и солдатам, пишет он, «приятно и ободрительно, когда главный начальник не слишком далеко от них находится»9.
После короткого отдыха М. С. Воронцов отправился в Крым. В сентябре он встретился в Севастополе с Николаем I. Михаил Семенович сумел убедить императора в том, что Шамиля нельзя победить в решающем сражении и что нужно вернуться к осадной стратегии А. П. Ермолова. Несмотря на разочарование, император вынужден бьш предоставить М. С. Воронцову право действовать так, как он найдет необходимым.
Да, ожидание Николая Павловича не оправдалось. М. С. Воронцов не сумел переломить ход войны. Но кем он, император, мог его заменить? Подходящих кандидатур не было. Оставалось одно — набраться терпения и надеяться, что новая стратегия приведет в конечном итоге к победе над Шамилем.
После возвращения на Кавказ М. С. Воронцов резко меняет тактику войны с горцами. Вместо штыка он ставит на первое место топор и лопату. Еще А. П. Ермолов приказывал расширять просеки в лесах Чечни, чтобы русским отрядам легче было добираться в нужное место. У Воронцова имелась возможность послать на вырубку леса значительно больше солдат. Прорубались широкие просеки, прокладывались новые дороги, возводились крепости. А поэтому результаты новой тактики сказались очень быстро.