В это время Герцена и Огарева уже увлекло новое начинание — создание гибкого, злободневного органа. Тучкова вспоминает разговор Огарева с Герценом: \"А знаешь, Александр, — сказал Огарев, — \"Полярная звезда\", \"Былое и думы\" — все это хорошо, но это не то, что нужно, это не беседа со своими, — нам нужно бы издавать правильно журнал, хоть в две недели, хоть в месяц раз; мы бы излагали свои взгляды, желания для России и проч.\".

Герцен с готовностью поддержал предложение друга, и оба погрузились в практическую работу по организации нового издания, которое будут называть то журналом, то газетой, — \"Колокола\".

Руководители ВРТ, как именовалась в переписке Вольная русская типография, очень чутко уловили те внутренние изменения, которые произошли в России после смерти Николая I и окончания Крымской войны. Николай Васильевич Шелгунов, друг и соратник Чернышевского, критик, публицист, который позже приедет в Лондон к Герцену, чтобы печатать в ВРТ свою прокламацию, несколько восторженно, но в основном верно пишет

Об этом времени: \"Это было удивительное время, — время, когда всякий захотел думать, читать и учиться и когда каждый, у кого было что-нибудь за душой, хотел высказать это громко… Не о сегодняшнем дне шла тут речь, обдумывались и решались судьбы будущих поколений, будущие судьбы всей России, становившиеся в зависимость от того или другого разрешения реформ\".

Показательна статистика, освещающая это нарастание брожения, поворот к лучшему в области печати: \"В последние десять лет царствования Николая 1-го (1844 — 54) разрешен был выход в свет… шести газет и девятнадцати журналов… В первые десять лет царствования Александра Н-го (1855 — 64) — шестидесяти шести газет и ста пятидесяти журналов\". Как бы отражая этот подъем публичности в России, ВРТ также приходит к заметным успехам. С апреля 1856 года по декабрь продано на 10 тысяч франков книг Герцена. К середине 1857-го покрыты все расходы по \"Полярной звезде\".

Готовясь к изданию \"Колокола\", Огарев дает точный расчет часов, которые он занят, компонуя журнал: \"Работы гибель… Мне случается работать с 10 ч. утра до 7 вечера, и все не поспеваешь\". Кельсиев писал в своей \"Исповеди\", что Герцен уступил Огареву \"все финансовые, экономические и юридические вопросы, оставив за собой только общие статьи и смесь…\". С июля 1857 года по январь 1858-го \"Колокол\" выходил раз в месяц, а с июня 1859-го часто выпускался еженедельно. По тем временам тираж его был большим — 2500 экземпляров.

В первом номере \"Колокола\" излагалась его программа: освобождение слова от цензуры, крестьян от помещиков, податного состояния от побоев.

В том же, 1857 году Огарев составил \"Записку о тайном обществе\". \"Записка\" сохранилась в записной книжке Огарева и имеет 17 поправок, сделанных рукой Герцена. Понятно, что \"Записка\" эта не была тогда обнародована. Это общество, по мнению Огарева, \"полезно, возможно и необходимо\". Общество видит свои цели в преобразовании социального и политического устройства страны таким образом, чтобы обеспечить \"свободу личности\" и ее \"равное распределение в общественном устройстве\" — старая, давно выношенная идея примирения свободы личности с коллективом. В начале \"Записки\" сказано: \"Что же делает личность внутренне свободною? Ясность мысли и адекватность поступка с мыслью. Что делает личность независимою? Немешание окружающей среды ясно мыслить и действовать. Итак, полезное в общественном смысле — это знание, т. е. наука, и отстранение препятствий, мешающих человеку ясно мыслить и действовать\". Иными словами, прежде всего нужна агитация, научная пропаганда, с тем чтобы просвещенный человек мог сознательно бороться против всего отжившего, старого. Только тогда возможно достичь общественного преобразования. Огарев говорит в \"Записке\" о \"гражданских реформах\".

Тайное общество мыслилось им похожим на тайные общества ранних христиан: \"Положимте, — писал Огарев, — что христианство распространяло не знание, а только мнение, но это мнение в глазах тогдашнего человека равнялось знанию; а распространение этого мнения было совершено посредством тайных обществ. Гражданские реформы, т. е. приобретение права гражданства христианскому мнению совершилось все под тем же влиянием тайных обществ… и тайное общество переходит в явную церковь, т. е. явную власть. Я не говорю теперь о пользе или вреде христианства и церкви, но вот метод, достигший цели. Кто же нам мешает употребить тот же метод для распространения положительной науки и приобретения гражданских реформ, сообразных с нашими понятиями?\" Общество имеет немногочисленный центр. \"Центр должен быть искренен, как бы одно лицо, а его понимание вещей должно быть энциклопедическим; это conditio sine qua поп (непременное условие. — В.П.), когда дело идет о положительной науке и практических гражданских реформах\". Та же мысль далее уточняется: \"Члены его (центра. — В.П.) должны выражать три отрасли знания: естествознание (от математики до медицины и техники), экономическую науку и юриспруденцию. Это нужно как для того, чтобы знать, что мы хотим популяризировать, так и для того, чтобы знать, против чего мы станем бороться и какие средства для борьбы мы можем употреблять, имея всегда за себя положительное основание в государственном законодательстве\". Девиз центра \"без сомнения остается: социальная реформа\". Из реформы проистекают и другие задачи. Центру общества необходимо иметь в виду \"все реформы в возможности\". \"С реформами необходимо связывается популяризация науки; следственно, центр должен иметь теорию науки, т. е. свой взгляд на предметы, и усвоить себе метод, как и кому сделать науку доступной частью и в целом\". У этого общества свой центральный орган. Им, несомненно, должен был стать \"Колокол\". Таким образом, \"Колокол\" появился на свет не только как новый журнал, означающий расширение издательской деятельности Герцена и Огарева, но и как орган задуманного ими тайного общества.



Сложно складывалась жизнь у Герцена после того, как в его доме фактической хозяйкой стала Тучкова-Огарева. В Иутнее, куда Герцен и Огаревы перебрались из Лондона, домашняя атмосфера была нервной, мучительно напряженной.

По более поздним письмам Огарева к Наталье Алексеевне можно судить о том, с какими чувствами и надеждами ехал Огарев спасать друга после постигшей его катастрофы — похорон близких и \"общих похорон\", как выразился Герцен, имея в виду гибель Французской республики. 2 ноября 1865 года Огарев писал Наталье Алексеевне: \"Выслушай мою речь спокойно, так, чтобы понять ее, взвесить ее, оценить ее — и вглядеться в ее правду. Есть человек, которого я с отроческих лет любил, как брата; была женщина, которая меня любила, как брата, и я любил ее, как сестру, и это ты очень хорошо знаешь. Есть женщина, которую я любил как мое дитя и думал, что она достигнет светлого человеческого развития — долею под моим влиянием; я ее любил, как мое дитя и как мою жену. Эта женщина любила моего брата, а мою сестру — как брата и сестру. Когда сестра умерла, она перенесла идеально свою любовь к ней на ее детей. Мы поехали вместе на помощь этим детям и брату\".

Но далее случилось непредвиденное. Уже в мае 1857 года Тучкова записала в своем дневнике: \"С каждым днем Г. все более становится мне внутренне близок… бесконечное чувство любви к нему захватывает меня все более и более\". И Герцена увлекло ее чувство. В 1887 году, оглядываясь назад, Герцен признается Наталье Алексеевне: \"Ты пишешь о твоей любви — да ведь она-то и спасла… в ней я никогда не сомневался — ее я чувствовал, видел, осязал — от нее я отворачивался, когда она соединялась с тем злым началом, которое мне враждебно, противно — и тогда ты не умела победить себя. Я вынес-то все… невозможное, унижение, угрызение — из-за того, что верил в твою любовь…\"

Итак, в жизни Герцена, казалось бы, повторилась уже раз бывшая ситуация. Снова женщина, полюбившая другого, и снова соперниками были друзья. Ситуация при всех условиях трагическая. \"Долго я боролась, мысль о тебе и о Natalie сводила меня с ума…\" — пишет Наталья Алексеевна Огареву. И Огарев ей: \"Ты полюбила моего брата. Я не стану говорить о том, в каком отношении я тогда был к тебе; одно скажу, что, вместо мечтаемого влияния на тебя, чувствовал, что я нахожусь подвластным и не возвышаю, а унижаю тебя\". И все же эта трагедия только внешней схожестью напоминала уже пережитое Герценом. Ведь Огарев и Герцен были не только старые, неразрывные друзья, но и Новые люди. Гервег же олицетворял собой тот мир мещанской морали, который так ненавидел Герцен.

В новой семейной коллизии, в которую жизнь вовлекла Герцена и Огарева, они и чувствовали и поступали как люди Нового мира, люди иной морали. \"Когда Огарев заметил у Natalie сильную любовь ко мне, — рассказывает Герцен дочери Тате в письме, которое называет своей исповедью, — ему не пришлось еще сказать слова, как она ему все сказала — и тогда же сказала мне. Это был поступок чистый и смелый. Огарев был, как всегда, бесконечно благороден…\" \"Так бесконечно широко понять, — вспоминает и сама Наталья Алексеевна тот нелегкий свой разговор с Огаревым, — ни один человек не мог бы, он это сделал с каким-то простодушием, свойственным одной его, нежной и широкой натуре\".

Есть и прямое свидетельство тому, как Огарев оценивал сложившееся положение. Позиция Огарева ясно изложена в его письме к Наталье Алексеевне: \"Я был уверен, что любовь брата тебя возвысит, — и все ставило жизнь на такую высокую ногу, как редко случай ставит ее. Ты могла любить моего брата и быть матерью детей моей сестры… и твоей сестры, т. е. той женщины, которая для тебя была выше всего в мире. В самом деле — что за великое отношение становилось между всеми нами!\"

\"Становилось\", то есть могло стать, но не стало! На высоте положения удержались и Герцеп и Огарев. Через несколько лет Огарев писал Герцену: \"Что любовь моя к тебе так же действительна теперь, как на Воробьевых горах, в этом я не сомневаюсь…\" Наталья Алексеевна стала объектом взаимных забот. Трогательна была и забота Огарева о детях Герцена, равно как Герцена об огаревских. Новые люди строили и свои отношения по-новому, и в этом Герцен и Огарев были одними из многих. Достаточно вспомнить Шелгунова и Михайлова. Но то касается Огарева и Герцена. Иное дело Наталья Алексеевна. Она внесла такую смуту в жизнь Герцена, так замучила его своими беспрестанно меняющимися настроениями и требованиями, что он по прошествии десяти лет с тоской восклицает: \"Господи, сколько времени, жизни, идей, сил пошло на этот внутренний раздор и бой!\" Наталья Алексеевна находилась в постоянной вражде то с одним, то с другим, то с обоими вместе и более всего с детьми Натальи Александровны и Герцена, с теми детьми, которым она думала когда-то стать матерью.

Что было тому причиной? Дневники Натальи Алексеевны полны трагических записей: \"Мы имеем общие интересы, самый главный — дети; но что касается нас двоих, тут есть пробел… может, именно я совсем не та женщина, которую мог бы любить Г… Мне веет холодом от него…\" \"Герцен не любил меня… вообще для него любовь дело второстепенное, если не меньше…\" Была ли она права? В том, что для Герцена на первом месте стояли \"общие интересы\", — несомненно. Более того, он считал большим пробелом женского воспитания сосредоточенность женщины на проблемах любви. В \"Былом и думах\" в отступлении, названном им \"Раздумье по поводу затронутых вопросов\", он сказал это с полной определенностью: \"Я отрицаю то царственное место, которое дают любви в жизни, я отрицаю ее самодержавную власть и протестую против слабодушного оправдания увлечением\".

Любил ли Герцен Наталью Алексеевну или то были лишь страсть и увлечение, быстро перегоревшие, как она утверждала: \"осталось дружеское расположение и желание покоя\". Во всяком случае, она тому немало способствовала. И уже через три года после сближения с Тучковой Герцен безнадежно констатирует в письме к сыну, что личная жизнь его окончилась бурями и ударами 1852 года.

Герцен склонен был считать, что причиной всему нрав Natalie, о чем и писал Тате в письме-исповеди: \"Я тебе скажу с полнейшей откровенностью — фонд дурного в ее натуре идет из двух источников: ревность и необузданность. Она может любить людей — и из ревности делать над ними бог знает что. Если б я не видел ясно, что главное чувство в ней — привязанность ко мне (в какой бы форме она ни выражалась) — многое было бы иначе\".

И не случайно именно Тата уже после смерти Натальи Алексеевны заметила как-то, что о роли Тучковой в жизни Герцена \"нужно писать с осторожностью\". \"Нужно помнить, что она очень страдала и что все-таки ей были присущи и хорошие стороны\".



9 февраля 1857 года хоронили Станислава Ворцеля. Провожая в последний путь этого самоотверженного борца за демократию, гроб несли вместе с поляками Огарев, Герцен и его сын Александр.

Ворцель был человеком, близким герценовскому дому. Мейзенбуг писала о нем: \"Больше всех (имеются в виду эмигранты, бывшие в 1853 — 1856 годах в доме Герцена. — В.П.) мне нравился один поляк, его мученический облик возбуждал во мне сострадание и уважение. Это был Станислав Ворцель, потомок одной из самых знатных аристократических фамилий Польши… Богатый, знатный, счастливый в семейной жизни, отец многочисленных детей, он все безоговорочно посвятил борьбе за независимость отечества, когда разразилось польское восстание\". Польша была его \"путеводной звездой\", говорит Мейзенбуг и подчеркивает его \"великую\", \"благородную\" душу. Герцен называл Ворцеля \"праведником\": \"Ворцель принадлежал к великой семье мучеников и апостолов, пропагандистов и поборников своего дела, всегда являвшихся около всякого креста, около всякого освобождения\".

В день похорон, вернувшись домой, Герцен, По его словам, долго сидел в раздумчивости, решая печальный для себя вопрос: \"не опустили ли мы в землю\" вместе с Ворцелем, \"не схоронили ли с ним все наши отношения с польской эмиграцией?\". Ворцель был ему добрым помощником, поддержавшим его в Лондоне сразу же, как только Герцен приступил к созданию ВРТ, — делу, как считал Герцен, \"наиболее практически революционному\".

Ворцель был примиряющим началом во всех многочисленных недоразумениях, которые возникали между русскими поборниками демократии и польскими патриотами. Недоразумения имели вполне реальные основания. \"Мы шли с разных точек — и пути наши только пересекались в общей ненависти к петербургскому самовластью\"… Он уподоблял отношения русских и поляков отношениям товарищей по тюремному заключению — \"мы больше сочувствовали друг другу, чем знали\".

Герцен не уставал \"знакомить\", сближать русских и польских борцов за свободу. В 1854 году в статье \"Польско-русский революционный еоюз\" он писал: \"Те из русских, кто не понимает, что независимость Польши есть в то же время освобождение России, — не революционеры, не свободомыслящие, они не с нами\". Статья была опубликована в газете \"Польский демократ\", органе польской эмиграции. В 1859 году со страниц \"Колокола\" Герцен обратился к польским патриотам, разъясняя им, что не следует смешивать русский народ с правительством, что, кроме \"правительственной России\", есть другая, \"кроме Муравьева, который вешает, есть Муравьевы, которых вешают…\" Так писал Герцен в статье, где, по его словам, были изложены \"главные основы\" его убеждений. Статья называлась \"Россия я Польша\".

Герцен признавал, что, как и Италия и Венгрия, Польша \"имеет неотъемлемое, полное право на государственное существование, независимое от России\". Он настаивал на том, что Россия и Польша могут идти \"одной дорогой\" к новой свободной жизни. Он видел будущее единение Польши и России как федерацию, но был далек от мысли навязывать ее полякам: \"Если Польша не хочет этого союза, мы можем об этом скорбеть… но не предоставить ей воли — мы не можем…\"

Император всероссийский Александр II Николаевич чуть ли не ежедневно вспоминал предсмертные слова отца своего Николая: \"Не в добром порядке передаю тебе дела\". Какой уж там порядок, когда со всех сторон жандармские генералы и губернаторы доносят: крестьяне убили помещика, подожгли имение, разобрали инвентарь, зерно. Работные люди побили кольями воинскую команду, призванную их усмирить. А Польша? А Финляндия? Но самое страшное — это, конечно, крестьянские восстания. Новый царь хорошо помнит, как еще при покойном батюшке в 1854 году было объявлено о наборе в морское ополчение, с тем чтобы сформировать флотилию для защиты балтийского побережья. Набор объявили по четырем губерниям — Петербургской, Олонецкой, Тверской и Новгородской. Что тут поднялось! Среди крестьян утвердился слух: \"Кто добровольно запишется в ополчение, тому воля с чадами и домочадцами\". И в Рязанской, Тамбовской, Владимирской, да и других \"внутренних губерниях\" крестьяне требовали, чтобы их записали в ополчение. Пришлось посылать войска.

А на следующий, 1855 год опять набор в общегосударственное ополчение, и снова слухи — воля тем, кто запишется. А в Малороссии и вовсе заговорили о том, что крестьян призвали \"в казаки\" и есть указ освободить их от крепости да наделить еще и помещичьей землей. И еще через год, в 1856-м, десятки тысяч крепостных, снявшись с насиженных мест, семьями двинулись в разоренный войной Крым. И снова тот же всепобеждающий слух: кто поселится в Крыму — тому воля. Тут уже не годами, месяцами считать приходится. 1857-й: восстание в Мегрелии…

Ведь, кажется, все уже сделано для того, чтобы освободить крестьян. Еще в манифесте по поводу заключения Парижского мира в 1856 году было сказано: \"Да утверждается и совершенствуется ее (России — В.П.) внутреннее благоустройство; правда и милость да царствуют в судах ее, да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый, под сению законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами трудов невинных\".

И разве же он не уничтожил печально-знаменитый \"бутурлинский комитет\" по цензуре, разве же он не возвратил оставшихся в живых декабристов, да и из петрашевцев кое-кого простил, за границу разрешил ездить, а как доносят агенты III отделения, неблагодарные подданные толпами хлынули в Лондон, к Искандеру. А Искандер? Ни один секретный указ для него не секрет. Теперь же \"Колокол\" взялся за рассмотрение проектов \"Положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости\".

Освобождение крестьян с землей, освобождение от помещичьей повинности и помещичьей власти! А вот мелкопоместные, едва узнали о проектах, чуть не бунт учинили: никакого освобождения, никаких наделов, иначе они по миру пойдут. Царь понимает их. Но, право, лучше, как он еще в 1856 году говорил предводителям московского дворянства, освободить сверху, нежели ждать, когда они сами освободят себя снизу.

Среди некоторой части дворянства поговаривают уже не об освобождении крестьян, а о конституции. Их не удовлетворяют проекты, составленные дворянскими губернскими комитетами, они \"не соответствуют общим потребностям\". И это написано в \"адресе\" на имя царя. А тверские депутаты дворянского комитета и вовсе потребовали предварительной реформы суда, администрации, цензуры. Александр пришел в ярость. Эти дерзкие до крайности заявления неуместны. Депутатам указать, \"что, имея в виду высочайшею властью одобренный порядок своих действий, они не должны были утруждать его императорское величество ходатайством, к изменению сего порядка клонящимся, и… не имели права подавать подобную просьбу за общим всех подписей\".

Ни император, ни его ближайшее окружение не понимали, что в России сложилась ситуация, которую впоследствии В.И. Ленин охарактеризовал как \"революционную\". Ленин писал в статье \"Крах II Интернационала\": \"…Революция невозможна без революционной ситуации, причем не всякая революционная ситуация приводит к революции. Каковы вообще говоря, признаки революционной ситуации? Мы наверное не ошибемся, если укажем следующие три главные признака: 1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис \"верхов\", кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы \"низы не хотели\", а требуется еще, чтобы \"верхи не могли\" жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в \"мирную\" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими \"верхами\", к самостоятельному историческому выступлению\".



В 1859 году Герцен и Огарев конкретизируют цели задуманного ими тайного общества. Они изложены в документе, названном \"Идеалы\". Программа общества предусматривает полное политическое переустройство России. Согласно этой программе Россия — конфедерация с центральным правительством, несущим ответственность перед избирателями. \"Форма центральной власти — комитет\". Крепостное право отменяется, все крестьяне наделяются землей, помещики получают вознаграждение за землю от государства. В основе конфедерации — общины, которые образуют волости, волости группируются в союзы, союзы и составляют конфедерацию. Все равны перед законом. Все должности выборные. Определялась и структура тайного общества как состоящего из \"апостолов\", \"совершенно сознательно действующих и распоряжающихся\". Около них группируются \"ученики\" и \"полуносвященные\". Далее идут агенты…

Вопрос о формировании \"революционного\" центра в России, о времени его возникновения, организационных принципах — это проблемы специальных исследований. Но бесспорно — в России такой центр формировался вокруг Чернышевского и Добролюбова, а в Лондоне Герцен и Огарев создавали пропагандистский центр. И Герцен, и Чернышевский, и Огарев, и Добролюбов имели общую конечную цель — политическое освобождение России от самодержавного деспотизма. Преобразование ее на демократических и социалистических началах. Но Герцен и Огарев расходились с Добролюбовым и Чернышевским в тактике. Герцен и Огарев пока еще считали, что демократические и социалистические преобразования могут быть осуществлены мирным, реформистским путем. Впрочем, они не отвергали и революционные средства борьбы. Если либералы ожидали освобождения крестьян только \"сверху\", непременно \"сверху\", то Герцен писал: \"Будет ли это освобождение \"сверху или снизу\" — мы будем за него\". Естественно, что \"снизу\" предполагает только одно — народную революцию. Герцен тем самым как бы отметал вопрос, на чьей он стороне. Он будет в случае чего с восставшим народом.

Эта позиция, занятая Герценом еще до реформы, требовала дальнейшей разработки планов создания тайного общества.



В 44-м листе \"Колокола\" 1 июня 1859 года появилась статья Герцена \"Very dangerous!!!\" (\"Очень опасно!!!\"). Герцен обрушился на \"Современник\" и на его сатирическое приложение \"Свисток\" за то, что этот орган систематически третирует обличительную литературу. Добролюбов, который вел \"Свисток\", настоятельно доказывал, что нельзя ограничиваться обличением частных и мелких несправедливостей (в чем так преуспевал \"Колокол\", \"Под суд\", да и другие герценовские издания).

\"Современник\", руководимый Чернышевским и Добролюбовым, писал, что время обличений прошло. Нужно не обличать, а бороться с самодержавием и крепостничеством. (Конечно, в \"Современнике\" все это говорилось эзоповским языком.) Герцен назвал эти выступления \"Современника\" и \"Свистка\" \"пустым балагурством\". \"Истощая свой смех на обличительную литературу, милые паяцы наши забывают, что по этой скользкой дороге можно досвистаться не только до Булгарина и Греча, но (чего боже сохрани) и до Станислава на шею!\"

Добролюбов узнал от Некрасова о появлении герценовской статьи и был задет и ее тоном, и намеком на \"доносительство\", за которое Булгарин был удостоен \"Станислава на шею\". Он готов был ехать в Лондон для объяснения с Герценом. Но Некрасов считал, что Добролюбов слишком тверд и дерзок, а потому было бы лучше, если бы поехал Чернышевский. Чернышевский видел в этой поездке пустую трату времени. Все одно, думал он, Герцен публично не откажется от своих слов. Но Некрасов так упрашивал, что Чернышевский с крайней неохотой все же поехал.

Эта поездка и по сей день рождает массу остроумных догадок и более всего споров. Известно, что Чернышевский пробыл в Лондоне с 26 по 30 июня. \"Как теперь вижу этого человека: я шла в сад через залу, — вспоминает Тучкова. — Чернышевский ходил по зале с Александром Ивановичем; последний остановил меня и познакомил с своим собеседником. Чернышевский был среднего роста; лицо его было некрасиво, черты неправильны, но выражение лица, эта особенная красота некрасивых, было замечательно, исполнено кроткой задумчивости…\" Можно предположить, что между Герценом и Чернышевским разговор шел не только о статье в \"Колоколе\". Но о чем именно? Свидетелей разговора не было, как не было и фиксирующих документов. Под свежим впечатлением от встречи Чернышевский писал Добролюбову: \"Оставаться здесь долее было бы скучно. Разумеется, я ездил не понапрасну, но если б знал, что это дело так скучно, не взялся бы за него… Но, боже мой, по делу надобно вести какие разговоры!.. Если хотите вперед узнать мое впечатление, попросите Николая Алексеевича, чтобы он откровенно высказал свое мнение о моих теперешних собеседниках, и поверьте тому, что он скажет; он ошибется разве в одном: скажет все-таки что-нибудь лучшее, нежели сказал бы я об этом предмете. Кавелин в квадрате — вот Вам все\".

\"Кавелин в квадрате\" — это о Герцене?! Вернее, о либеральных иллюзиях Герцена. Много позже С.Г. Стахевич, отбывавший вместе с Чернышевским каторжные работы, вспоминал рассказ Николая Гавриловича о беседе в Лондоне: \"Я нападал на Герцена за чисто обличительный характер \"Колокола\". Если бы, говорю ему, наше правительство было бы чуточку поумнее, оно благодарило бы вас за ваши обличения; эти обличения дают ему возможность держать своих агентов в узде в несколько приличном виде, оставляя в то же время государственный строй неприкосновенным, а суть-то дела именно в строе, а не в агентах. Вам следовало бы выставить определенную политическую программу, скажем — конституционную, или республиканскую, или социалистическую, и затем всякое обличив являлось бы подтверждением основных требований вашей программы…\"

Герцен потом извинился на страницах \"Колокола\" за резкий тон статьи, за \"Станислава на шее\". Огарев же отреагировал на критику Чернышевского в \"Предисловии\" к сборнику \"Русская потаенная литература XIX века\" (1861): \"Обличения частностей, при сохранении общего мертвящего склада, не помогут… Слово покончило свою задачу; пора приступить к делу\". Понадобилось почти два года, бурных года, заполненных крестьянской борьбой в России, прежде чем Герцен окончательно перешел на сторону революционной демократии.

А пока Герцена захлестнул поток писем из России. Писали сановники и гимназисты, помещики и мещане, литераторы и ученые, друзья и противники. Конечно, эти письма в основном были направлены именно на \"обли-чительство\", чем и объясняется их обильный поток. \"Сын Отечества\" отмечал: \"Расчет Герцена был верен; успех его изданий превзошел все ожидания; они расходились во множестве экземпляров; многие русские, приехавшие в чужие края, покупали (большей частью просто из любопытства) запрещенные листки и книжки. Довольно этих листков и книжек пробиралось и в Россию… Авторитет г. Герцена все рос и рос, имя его сделалось знаменем в известных кружках…\" Кавелин писал Герцену: \"Молодежь на тебя молится, добывает твои портреты, даже не бранит того и тех, кого ты, очевидно, с умыслом не бранишь. Словом, в твоих руках огромная власть… По твоим статьям подымаются уголовные дела, давно преданные забвению, твоим \"Колоколом\" грозят властям. Что скажет \"Колокол\"? Как отзовется \"Колокол\"? Вот вопрос, который задают себе все, и этого отзыва страшатся министры и чиновники всех классов\".

Герцен старался не преувеличивать значения \"Колокола\", он даже позволял себе иронизировать: \"Колокол — власть, — говорил мне в Лондоне… Катков и прибавил, что он у Ростовцева лежит на столе для справок по крестьянскому вопросу… И прежде его повторяли то же и Тургенев, и Аксаков, и Самарин, и Кавелин… Сам В.П. [Боткин] — постоянный, как подсолнечник, в своем поклонении всякой силе, умильно смотрел на \"Колокол\", как будто он был начинен трюфелями\".

\"Колокол\" читала императрица Мария Александровна. Александр II приказал доставлять ему каждый экземпляр герценовского издания. Правда, он делал это до тех пор, пока Герцен не призвал \"к топору\".

\"Колокол\" в Россию доставляли русские путешественники. Но он проникал и \"официальным\" путем. Вот что по этому поводу рассказывает князь Юсупов: \"В Берлине покупал я в книжном магазине кое-какие немецкие книги. \"А не хотите ли вы русских?\" — спросил у меня услужливый книгопродавец. — \"Каких же?\" — \"Да вот, например, герценовских; у меня есть всевозможные его сочинения; и прежние и самые новые\". — \"Нет, — отвечал я, — у нас ныне очень строго преследуют эти вещи, и я боюсь, что не довезу до Петербурга; у меня отберут на границе\". — \"Вот пустяки! Я вам доставлю в Петербург сколько угодно, прямо в ваш дом, в ваш кабинет\". — \"Это удивительно! Но если я вздумаю задержать того, кто мне их принесет?\" — \"Не беспокойтесь, вы не в состоянии будете этого сделать, вы и не увидите того, кто вам принесет их\". А шеф жандармов узнал и другую новость. Оказалось, что \"лейпцигский книгопродавец Шор вошел в соглашение с шляпной мастерской и весь посылаемый товар обертывался в листы \"Колокола\".

Теперь уже в доме Герцена нет прохода от русских посетителей. \"Количество русских таково, что я, наконец, должен был назначить два дня в неделю: среду и воскресенье\". Для старых знакомых Герцен делал исключение, откладывал свои занятия, отправлялся гулять по Лондону, заводил друзей в небольшие кофейные. Кто-то побывал у Герцена инкогнито, не называя фамилии, я Герцен не спрашивал ее. А вот русский помещик П.А. Бахметев продал свое имение и привез Герцену 20 тысяч франков на революционную пропаганду, сам же отбыл в Новую Зеландию.

По воскресеньям у Герцена вавилонское столпотворение. Эмигранты со всех концов света чувствовали себя в этом доме не как гости, а как хозяева. Пока Александр Иванович беседовал с кем-либо его особо интересующим в отдельной комнате, многочисленные посетители разбредались по дому. Собирались кучками, спорили, и порой очень громко. Наиболее любопытные заглядывали даже на кухню, где по воскресеньям обычно дым стоял коромыслом. \"Неосторожные русские\" иногда приводили за собой шпиков. Так, однажды заявился некий господии Хотинский. Он хвастался тем, что матросы корабля, когда он им сказал, что посещал Герцена, устроили ему овацию, а на ночь вместо подушки подложили под голову комплекты \"Колокола\" и \"Полярной звезды\". Через несколько дней Герцена письмом из Петербурга предупредили, что Хотинский служит в III отделении.



В России в страхе перед призраком крестьянской революции сплачивался стан царизма, помещиков-крепостников и либералов. Из этого стана кое-кто указывал на Герцена как на единомышленника, либерала, а вовсе не революционера. Герцен энергично протестовал. \"…Самое слово либерал как-то мало идет ко мне, особенно с тех пор, как в России доктринеры и бюрократы, ценсоры и генерал-адъютанты хвастаются своим либерализмом\". \"Благоразумие\" отличает либерала. Его вполне устраивают царские подачки и до обморока страшит крестьянский топор. А Герцен? \"Он боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Он поднял знамя революции\". Это слова В.И. Ленина.

Государев рескрипт генерал-губернатору Виленской губернии Назимову 20 ноября 1857 года о необходимости приступить к подготовке крестьянской реформы привел Герцена в умиление. Создание губернских комитетов, Главного комитета, редакционных комиссий укрепило в нем наивную веру в царя, его желание действительно дать русскому крестьянину волю. И Герцен бросил фразу, обращаясь к Александру: \"Ты победил, Галилеянин!\"

Но тот же Герцен уже в июле 1858 года пишет в \"Колоколе\", что \"Александр II не оправдал надежд…\" И все же надежды у Герцена еще существовали. Герцен полагал, что дворянство, лучшая его часть, должна подать царю петицию, требуя созыва всесословного Земского собора, своего рода учредительного собрания. Верил ли Герцен в созыв собора? Нет, Герцен плохо в это верил. \"Если (или так как) государь не хочет созвать Земского собора, то неурядица неизбежно доведет до восстания, — писал Огарев. — Так как восстание неизбежно, то надо его устроить и направить в разумном порядке, отнюдь не кровопролитно и не разорительно\". В восстании участвует армия, к ней присоединяются крестьяне, \"прибылые охотники\". Они идут в одном строю. Огарев это так и назвал: \"восстание, идущее строем\".

А либералы все еще не оставили надежд перетащить Герцена на свою сторону. И их надежды имели, как им казалось, основания — письма Герцена Александру П. Либералы льстили. Призывали к умеренности. Умоляли щадить императорскую фамилию, не печатать о ней разоблачающих статей. Кавелин в письме к Герцену заявил: \"…вы скоро можете, не краснея, подать друг другу РУку с Александром II и считать друг друга союзниками на благо и счастье России\". Между тем революционные демократы предостерегали Герцена: \"Не облагораживайте произвольными вашими толкованиями действий нашего правительства\".

В 1858 году разразилась полемика между буржуазным либералом Борисом Чичериным и Герценом. Прежде чем выступить против Герцена со своим \"обвинительным актом\", Чичерин навестил его. Холодный педант, высокомерный, враг демократии, он боялся той самой будущей России, на которую так надеялся Герцен. Чичерин потом писал Герцену, что задача \"Колокола\" не пропаганда революции, когда справляет тризну \"свирепый разгул разъяренной толпы\". \"Колокол\" должен, по мнению Чичерина, призывать к \"разумному самообладанию\": Чичерину попросту хотелось использовать прессу Герцена, да и его имя, как оружие в торге с крепостниками за меру уступок либералам при проведении реформ.

А в России \"реакция и реакция\". Все труднее стало провозить герценовские издания. Их продажу запретили \"на 14 дней\" в Париже. Папа римский благословил запрет на продажу во Флоренции и Риме \"русских книг, печатаемых в Лондоне\". В Риме конфисковано 300 экземпляров. Во Франкфурте-на-Майне \"продажа \"Колокола\" продолжается только под полою\". Из России месяц от месяца все прибывают и прибывают новые материалы. \"Записки Екатерины II\", тщательно хранимые в секрете. Сочинение придворного историографа, статс-секретаря Корфа \"Восшествие на престол императора Николая I\". Это панегирик Николаю I и клевета на декабристов. Корф получил резкую отповедь Герцена, или, как выразился Герцен, \"дозу Антикорфики\". Публикации \"Письма к императору Александру II (по поводу книги барона Корфа) и книги \"14 декабря 1825 и император Николай\" рассекречивали прошлое, о котором власти предпочитали молчать. Барон Корф, прочитав книгу, буквально упал в обморок.

В 1860 году \"Колокол\" печатает \"письмо из провинции\". Кто его автор, по сей день неизвестно. Оно подписано: \"Русский человек\". \"Вы все сделали, что могли, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш \"Колокол\" благовестит не к молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь. Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей. Не вам ее поддерживать\". Герцен ответил, что он не к топору, а к метле зовет, — к топору, этому последнему доводу угнетенных, \"мы звать не будем до тех пор, пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора\". \"…Мы расходимся с вами не в идее, а в средствах; не в началах, а в образе действования. Вы представляете одно из крайних выражений нашего направления\".



Письма из России редко приносили почтальоны. Они прибывали вместе со старыми знакомыми, а более всего с новыми, незнакомыми людьми. В разное время здесь Стасовы, Николай Рубинштейн, Владимир Ковалевский (Ковалевский какое-то время даже давал уроки дочери Герцена). Немногие из них, к сожалению, оставили воспоминания о пребывании в доме Герцена. Полковник русского Генерального штаба Турчанинов, впоследствии прославившийся герой гражданской войны в Америке, генерал \"Северян\", побывал у Герцена перед отъездом за океан. Он хотел видеть Герцена лично, \"чтобы в наружности вашей прочесть — то ли действительно вы, что мне мерещилось, когда я читал ваши сочинения\", — писал Турчанинов в 1859 году.

Весною 1859 года приехали к Герцену соратники и друзья Чернышевского — поэт Михаил Илларионович Михайлов и Николай Васильевич Шелгунов с женой Людмилой Петровной. Оказанный им прием, обед просто очаровали. И позже, когда Шелгунов и Михайлов вслед за Чернышевским взялись за составление прокламаций — а ими было написано известное воззвание \"К молодому поколению\", — то они вновь прибыли в Лондон в конце июня 1861 года и уговорили Герцена отпечатать эту прокламацию в ВРТ, хотя Герцен и возражал тогда против призыва к революции. Вспоминая о Герцене, Шелгунов писал: \"Есть так называемые умные люди, которые говорят хорошо и логично, но еще красивее и лучше они спорят, умеют тонко подмечать сходства и различия и находить противоположения; но обыкновенно в вещах они видят только одну сторону. Герцен принадлежал не к этому сорту относительно умных людей… Это был ум глубокий, но не отвлеченный, а жизненный, реальный, схватывавший идеальную и практическую сущность каждого предмета и каждого понятия\".

Вскоре в Лондоне объявилась такая одиозная фигура, как Петр Владимирович Долгоруков, \"кривоногий князь\", двоюродный брат шефа жандармов Василия Долгорукова. Долгоруковы — потомки князей Черниговских.

Петр Владимирович никогда не забывал о своей знатности и, будучи в 11 лет изгнан из камер-пажей, затаил злобу на Романовых. Он занялся дворянскими родословными. Занятие шло успешно — Долгоруков составил четыре тома \"Российской родословной книги\". Но, собирая документы различных дворянских родов, Долгоруков втайне ото всех подбирал и \"секреты из секретов\", касающиеся наиболее знатных вельмож России, в том числе и всех представителей царствующего дома Романовых. Несмотря на свою знатность, несмотря на то, что Долгоруков был \"своим\" среди высшей придворной знати, ему не были чужды и свободолюбивые идеи. В 1842 году в Париже Долгоруков печатает \"Заметки о главных фамилиях России\", а сам скрывается под именем графа Альмагро. Эта книга привела в бешенство Николая I. Как же, князь прямо указывал на то, что Романовы присягнули в 1613 году на основе \"конституции\", выработанной Земским собором. Потом эта \"конституция\" была уничтожена при Петре I. Долгорукова затребовали в Россию, арестовали и отправили в Вятку. Но вскоре князь был возвращен.

Долгоруков привез Герцену наисекретнейшие документы, разоблачающие царствующий дом, \"сволочь, составляющую в Петербурге царскую дворню\". У Долгорукова были далеко идущие планы — издавать книги, так или иначе рассказывающие о темных делах царских прихвостней, да и самих царей. Эту программу Долгоруков не выполнил полностью, но нагнал страха на придворную камарилью и позволил издателям \"Колокола\" широко осветить многие до той поры неизвестные, схороненные подробности как царского быта, так, что особо важно, истории декабризма.

Но вот и наступил день 5 (17) марта 1861 года. В этот день во всех церквах России читали с амвонов царский манифест об освобождении крестьян. Казалось, что первоначальная программа \"Колокола\" реализуется, то есть освобождение крестьян с землей, обещание широких реформ суда, печати и пр. Герцен решил организовать торжественный обед и… поднять тост за Александра II. Он все еще верил в благие намерения этого царя.

В доме Герценов полно гостей. Уже налиты бокалы.

Но торжества не получилось. Пришла весть из Варшавы. Там были демонстрации, войска стреляли. Есть убитые и раненые. Выпили в память погибших.

4

\"Минута разочарования\" — так назвал реформу не кто иной, а сам император всероссийский Александр II. А В.И. Ленин писал, что разочарование вылилось в усиление крестьянских восстаний после реформы, которая была \"бессовестнейшим грабежом крестьян\". Освобождение \"было рядом насилий и сплошным надругательством над ними. По случаю \"освобождения\" от крестьянской земли отрезали в черноземных губерниях свыше 1/5 части. В некоторых губерниях отрезали, отняли у крестьян до 1/3 и даже до 2/5 крестьянской земли. По случаю \"освобождения\" крестьянские земли отмежевали от помещичьих так, что крестьяне переселялись на \"песочек\", а помещичьи земли клинком вгонялись в крестьянские, чтобы легче было благородным дворянам кабалить крестьян и сдавать им землю за ростовщические цены. По случаю \"освобождения\" крестьян заставили \"выкупать\" их собственные земли, причем содрали вдвое и втрое выше действительной цены на землю\".

Крестьянская \"великая\" реформа проводилась пулями, штыками, розгами. Крестьяне же ответили на \"освобождение\" массовыми выступлениями. По секретным отчетам III отделения только в 1861 году в России волнения крестьян захватили 1370 имений. Причем в 717 имениях были введены войска. В результате 140 убитых и 170 раненых. По эти цифры не отражают полной картины крестьянских волнений в ответ на реформу. Особенно сильными, получившими широкий отклик, были крестьянские волнения в Казанской и Пензенской губерниях, в селах Бездна, Кандеевка, Черногай. Так, в селе Черногай до 4 тысяч крестьян с красными знаменами (они на Руси известны еще со времен Степана Разина), с криками \"Воля! Воля!\" двинулись из деревни, провозглашая: \"Земля вся наша!\" Войска их встретили выстрелами. А в селе Кандеевка в ответ на ружейный огонь крестьяне выкрикивали: \"Все до одного умрем, но не покоримся!\" И в Кандеевке было убито 8 человек, 27 ранено. В селе Бездна убитых и раненых оказалось 350 крестьян.

А.В. Никитенко, многолетний цензор, человек, хорошо осведомленный, записал в дневнике: \"Однако добродушный русский народ, который, по словам Погодина, встретил свободу с умилением сердца, кротко и благодарно, начинает в разных местах проявлять свое вековое невежество и грубое непонимание закона и права\". Погодин же выступил с \"грамотками\", которыми хотел \"возбудить в крестьянах благодарность и внушить терпение\". Расстрелы означали, что правительство перешло в наступление. Но и радикально-демократические круги стали боевитей, особенно студенческая молодежь. Студенческие волнения охватили в 1861 году целый ряд учебных заведений, и Шелгунов с полным основанием мог заявить: \"Мы серьезно считали себя \"накануне\"… То было время самого славного возбуждения\". Появившиеся в России прокламации и воззвания \"К молодому поколению\", \"Великорус\" уже намечали планы наступления на царизм.

Конец весны и начало лета 1861 года было пиком крестьянских волнений в ответ на реформу. Они охватили 32 губернии. \"Колокол\" под воздействием вестей, доходящих из России, меняет свою программу. В центре его внимания по-прежнему стоит крестьянский вопрос. Но теперь уже Герцен и Огарев освещают его с позиций оценки проведенного царизмом \"освобождения\".



Не сразу до Лондона дошли полностью \"Положения\". Поэтому и первый отклик Огарева — статья \"Начало русского освобождения\", опубликованная в \"Колоколе\" 15 апреля 1861 года, звучала еще надеждой. \"Живой восторг от великого начинания еще слишком волнует нас, чтоб можно было хладнокровно проследить все противоречия и ошибки нового положения…\" Более того, Огарев уверен, что \"Александр II будет настолько честен и искренен, что примет… имя Освободителя… не от Сената, а от народа…\". Но когда в Лондон прибыли все так называемые \"местные\" Положения, Огарев публично возмутился: \"Старое крепостное право заменено новым. Вообще крепостное право не отменено. Народ царем обманут\". Разбирая Положение, Огарев доказывает, что помещики не имеют прав на землю, на выкуп, он призывает крестьян \"твердо стоять между собой, чтобы вся земля была земская\". \"Колокол\" регулярно печатает информацию о крестьянских волнениях, эта информация была и всеобъемлющей и точной. В этих выступлениях крестьян Герцен увидел революционный народ и \"безбоязненно встал на сторону революционной демократии против либерализма\", как писал В.И. Ленин.

Появление в России листовок Герцен приветствует и рекомендует обзаводиться типографиями. \"Заводите типографии! Заводите типографии!\" Герцен приветствует и предложение \"Великоруса\" о создании тайного общества. Возникновение и становление тайного общества \"Земля и воля\" — это процесс, растянувшийся на длительное время. \"Земле и воле\" предшествовало появление тайных круждаов революционеров в Казани, Петербурге, Орле, Киеве, Харькове. Участники этих кружков хорошо были знакомы с герценовскими изданиями, находились под непосредственным воздействием \"лондонских пропагандистов\". К лету 1861 года необходимость слияния революционных кружков России в одну организацию воочию назрела. Как шло это слияние? На этот вопрос ответить не просто. Ведь оно протекало в условиях сугубой конспирации. Что же касается Лондона, то ясно — Герцен и Огарев участвовали в создании \"Земли и воли\" с начала ее зарождения. Об этом свидетельствует письмо Огарева к Николаю Шелгунову (27 июля — 3 августа 1861 года). Огарев дает советы, как и на каких началах должно создаваться тайное русское революционное общество. Планы действия тайного общества у Огарева и Герцена претерпели заметные изменения. Один план набрасывался до отмены крепостного права. И в наметках программы этого общества шла речь о созыве Земского собора, но еще возлагались надежды и на правительство. Теперь, когда крепостное право пало, исчезли и надежды на правительство. Созыв Земского собора после реформы из программного пункта стал практическим требованием. Согласится правительство на созыв всесословного собора — хорошо, нет — его придется заставить сделать это или созвать собор помимо него.

Герцен считал, что нужно будет провозгласить выборное начало всего административного и судебного аппарата. И что примечательно — ликвидировать дворянство как отживший социальный организм. Дворянский революционер Герцен встает на сторону демократии. Он также требует создания такого правительства, которое действительно даст народу волю. Нет воли без земли, как нет земли без воли. Внося коррективы в свои планы, Герцен и Огарев набрасывают контуры будущего революционного центра. Прежде всего он должен быть в России. Огарев, так же как и Герцен, был убежден в том, что \"заграничные общества могут только давать общее направление печатной пропаганды и служить складочными связями для обществ, реально действующих в России\". Герцен и Огарев ясно понимали, что руководить практической деятельностью общества, и при этом тайного, из \"прекрасного далека\" невозможно. Огарев предложил разделить Россию на 16 революционных округов, во главе каждого — одно ответственное лицо. Должен быть создан и немногочисленный руководящий центр. А между тем наступит и 1863 год. Ведь именно на этот год по букве реформы предписывалось помещикам и крестьянам завершить заключение \"полюбовных сделок\", составление \"уставных грамот\". Уставные грамоты и раскроют крестьянам глаза на грабительскую сущность реформы. Восстание неизбежно вспыхнет.

С 1862 года Герцен начинает издание \"Общего веча\". Огарев считал, что тем самым они тоже готовятся к 1863 году. \"Общее вече\" — это своего рода прибавление к \"Колоколу\", и его главная задача опять-таки подготовка Земского собора. \"Общее вече\" разъяснит народу, как он должен бороться за землю, волю, за общину и общинное самоуправление. Герцен не писал статей для \"Общего веча\". Прибавлением руководил Огарев. \"Общее вече\" хотело \"служить выражением мнений, жалоб и общественных потребностей людей всех религиозных толков и согласий\". Крестьянин религиозен. Этим во многом и объясняется язык статей \"Общего веча\", в них часто встречаются выдержки из книг религиозного содержания. За распространение \"Общего веча\" взялся Кельсиев. Он предпринял для этого опаснейшее путешествие в Россию. Кельсиев впоследствии стал ренегатом, уехал в Россию, написал \"Исповедь\", отрекаясь от Герцена.

Между тем в России бывшие друзья, устрашенные непримиримостью Герцена, изменением тона всей его пропаганды, уже явно направленной к народу и против правительства, отшатнулись от Герцена. Теперь его открытыми врагами становятся и Кетчер, и Кавелин, Корш да и Тургенев тоже. 7 июня 1862 года Герцен пишет Кавелину: \"…я схоронил Грановского — материально, я схоронил Кетчера, Корша — психически, Тургенев дышит на ладан — и ко всему этому должен прихоронить тебя\". А в письме к сыну Герцен уже говорит о полном разрыве с Кавелиным: \"И жаль его очень, и надобно итти своей дорогой\".

В формирующееся в России тайное общество к концу 1861 года вошли братья Николай и Александр Серно-Соловьевичи. Оба они побывали в Лондоне у Герцена. Наталья Алексеевна вспоминает: \"Видно было, что несмотря на свою молодость он (Александр. — В.П.) уже много читал и думал…\" Но Александр не стал другом Герцена, а вот его брат писал Огареву: \"Вы первый дали мне имя друга, и я счел это не пустой фразой… это родство добровольное, по-моему, гораздо важнее случайного… Конечно, сильнее любить вас, быть с вами более заодно, как я, невозможно\". В этот первый тайный центр будущей \"Земли и воли\" вошли: Николай Николаевич Обручев, полковник Генерального штаба, друг Чернышевского, и Александр Александрович Слепцов. В 60-е годы он был видным представителем революционных кругов России и очень плодотворно трудился в области народного просвещения. Обручев помог Огареву в составлении прокламации \"Что нужно народу?\". Позже в руководящий центр вошел и поэт Василий Курочкин.

Прокламация \"Что нужно народу?\" стала программным документом общества \"Земля и воля\".



29 января 1857 года Лев Николаевич Толстой отбыл за рубеж. В Париже Толстой встретил Ивана Сергеевича Тургенева, и они решили побывать в Лондоне у Герцена. Тургенев написал о предполагаемом визите Герцену и получил 2 марта 1857 года ответ: \"Очень, очень рад буду познакомиться с Толстым…\" К этому времени Герцен прочел и \"Историю моего детства\" (под таким названием вышла повесть Толстого в \"Современнике\"), и севастопольские рассказы. Рассказы его восхитили — \"удивительно хорошо\".

Но в эту поездку за границу Толстой так и не добрался до Лондона. В марте же 1861 года свидание состоялось. 7 марта Герцен пишет Тургеневу: \"Толстой — короткий знакомый, мы уже и спорили, он упорен и говорит чушь, но простодушный и хороший человек — даже Лиза Огарева его полюбила и называет \"Левостой\".

Есть много записей современников бесед с Л.Н. Толстым. И если сложить их вместе, то окажется, что Лев Николаевич не только какое-то время переписывался с Герценом (эти письма сохранились), но и после смерти Герцена с неизменной симпатией вспоминал о нем. Мало этого, Толстой внимательнейшим образом не только читал — изучал сочинения Александра Ивановича. Две главные идеи Герцена особенно близки были Толстому: падение Запада и вера в Россию. 9 февраля 1888 года Толстой пишет В.Г. Черткову: \"Читаю Герцена и очень восхищаюсь и соболезную тому, что его сочинения запрещены: во-первых, это писатель, как писатель художественный, если не выше, то уж наверно равный нашим первым писателям, а во-вторых, если бы он вошел в духовную плоть и кровь молодых поколений с 50-х годов, то у нас не было бы революционных нигилистов…\"

В марте 1893 года, по свидетельству П.А. Сергеенко, Толстой говорил: \"Ведь, если бы выразить значение русских писателей процентно в цифрах, то Пушкину надо бы отвести 30 %, Гоголю — 20 %, Тургеневу — 10 %, Григоровичу и веем остальным — около 20 %. Все же остальное принадлежит Герцену. Он изумительный писатель. Он глубок, блестящ и проницателен\". Герцен упоминается и в произведениях Толстого. В романе \"Воскресение\" умирающий на каторге Крыльцов роняет: \"- Да, Герцен говорил, что когда декабристов вынули из обращения, понизили общий уровень. Еще бы не понизили! Потом вынули из обращения самого Герцена и его сверстников\".

Имеется масса пометок Толстого на произведениях Герцена. Лев Николаевич искал у Искандера мысли, которые были бы созвучны и его, Толстого, миропониманию. Он писал Черткову 23 декабря 1901 года, что Герцен, \"с разных сторон стараясь объяснить смысл жизни, подходил к религиозному сознанию, но не подошел к нему\". Толстой, конечно, заблуждался, но как многозначительно это восхищение великого художника Герценом.

Сложно складывались (да так и не сложились) взаимоотношения Герцена с Ф. Достоевским. Федор Михайлович в 1862 году прибыл за границу, чтобы подлечиться. И специально едет в Лондон на встречу с Герценом. Эта встреча вылилась в ряд дружеских бесед (которые были продолжены в следующем, 1863 году в Италии). Они говорили и об общей для них любви к России, русскому народу, о Белинском и… Хомякове. Достоевский восторгается книгами Герцена, особенно \"С того берега\". В эти дни Достоевскому кажется, что он с Герценом в \"отношениях прекраснейших\". Но проходит еще четыре года, и все меняется. В 1868 году в Женеве они случайно столкнулись на улице, \"десять минут проговорили враждебно-вежливым тоном с насмешками да и разошлись\", — как писал Достоевский А.Н. Майкову.

А между тем Достоевский буквально зачитывается всем, что написал Герцен. Разъезжая по Европе, он выискивает книги Искандера, скупает их. Его неудержимо влечет мир духовного смятения и его преодоления Герценом. Философско-этические взгляды мыслителя подвигают Достоевского на новые замыслы. В романах \"Идиот\", \"Бесы\" Достоевский спорит с Герценом. В дневниках Федора Михайловича многие десятки раз написано: \"Герцен\", \"Герценом\", \"Герцену\".

Примечательна характеристика Герцена в черновом наброске \"Дневника писателя\" Достоевского. Она дана через шесть лет после смерти Александра Ивановича. Рассказывая о встрече с Герценом в 1863 году, Достоевский называет его высокоталантливым человеком, мыслителем и поэтом. Говорит, что \"это был один из самых резких русских раскольников западного толку, но зато из самых широких, и с некоторыми вполне русскими чертами характера\".

Герценовское жизнелюбие \"было жизнью и источником мысли\" для Достоевского.



…Еще весною в Лондон из своей поездки в Россию вернулся Кельсиев. Кельсиев, по отзыву Герцена, был в душе \"бегуном\" — \"бегуном нравственным и практическим: его мучили тоска, неустоявшиеся мысли. На одном месте он оставаться не мог\".

Поиск дела и привел его в начале 1862 года в Россию. Он отправился туда, намереваясь установить прочные связи с раскольниками. О своей поездке по России, в которой, по словам Герцена, \"отвага граничит с безумием\", сам Кельсиев рассказал в своей \"Исповеди\". Он пробыл в России с начала марта по конец мая. И наконец благополучно вернулся в Лондон. Несомненный успех поездки, таинственные переговоры с раскольниками воодушевили Кельсиева. У него возникла идея отметить пятилетие существования \"Колокола\". Герцен полагал, что следует повременить с праздником, подождать \"больше веселого времени\". Но Кельсиев настоял на своем. Собрались в ресторане Кюна, по подписке. И тут произошло как будто бы поначалу и не столь уж важное событие. Приятель Кельсиева Павел Александрович Ветошников, служащий в торговой фирме, собирался в Петербург. Он предложил взять с собой что нужно для передачи. В этом предложении не было ничего необычного — пока к Герцену \"никто не боялся\" ездить. Никто не боялся брать с собой \"Колокол\". Правда, Герцен советовал остерегаться, но над ним смеялись. Поэтому на банкете в честь \"Колокола\" о поездке Ветошникова говорили свободно. Все это происходило 1 июля. Когда прощались, многие говорили, что в воскресенье будут у Герцена и Огарева. Действительно, собралась \"целая толпа\". Ветошников уезжал завтра утром. Он спросил у Герцена, какие будут поручения. \"Огарев, — как вспоминал потом Герцен в \"Былом и думах\", — пошел к себе вниз и написал несколько слов дружеского привета Н. Серно-Соловьевичу\". К ним Герцен \"приписал поклон и просил его обратить внимание Чернышевского (к которому я никогда не писал) на наше предложение в \"Колоколе\" \"печатать на свой счет \"Современник\" в Лондоне\". Дело в том, что незадолго до того \"Современник\" высочайшим повелением был приостановлен на восемь месяцев. К полуночи гости стали расходиться. Ветошников зашел в кабинет Герцена и взял письмо. Потом, когда несчастье стало фактом, Герцен не мог понять, как он мог, простившись с Ветошниковым, спокойно пойти спать, нисколько не ощущая, что совершилась непоправимая оплошность — \"так иногда сильно бывает ослепленье\". \"Все вместе было глупо и неосмотрительно до высочайшей степени…\" Ветошникова схватили в пути. Среди гостей Герцена оказался агент III отделения Г. Г. Перетц. Все, что вез с собой Ветошников из Лондона, попало в руки жандармов и послужило основанием для возбуждения \"Дела о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами\". 7 июля ворота Петропавловской крепости захлопнулись за Чернышевским. В тот же день был арестован Н. Серно-Соловьевич. В частном письме месяц спустя Герцен писал: \"Страшно больно, что Серно-Соловьевича, Чернышевского и других взяли — это у нас незакрывающаяся рана на сердце…\"

По \"Делу о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами\" были привлечены тридцать два человека. Дело Чернышевского выделили в особое. Властям потребовалось почти два года, чтобы подготовить расправу с ним. Чернышевскому вменялось в вину\" что он, как автор \"возмутительной\" прокламации \"Барским крестьянам от их доброжелателей поклон\", побуждал крестьян к бунту, восстанию, подавал советы, как к нему нужно готовиться… и призывал ждать сигнала. Чернышевский действительно был автором этой прокламации, но у следственной комиссии не было доказательств. III отделение пошло на изготовление подложных \"записок\" и \"писем\" Чернышевского, текст которых подготовили жандармы, а переписаны они были рукой отставного корнета Всеволода Костомарова, ренегата, старавшегося любой ценой освободиться от заключения в крепости. Костомаров продал и Чернышевского, и Михайлова, и Серно-Соловьевича. Он же подделал и почерк Чернышевского. И вот на основании этих подлогов, этих фальшивок Чернышевский был осужден на каторгу. 19 мая 1864 года в Петербурге на Мытнинокой площади была инсценирована гражданская казнь Чернышевского. А 15 июня того же года в \"Колоколе\" появилась заметка Герцена, которая начиналась словами: \"Чернышевский осужден на семь лет каторжной работы и на вечное поселение. Да падет проклятием это безмерное злодейство на правительство, на общество, на подлую, подкупную журналистику, которая накликала это гонение…\" Заметка была написана Герценом сразу по получении письма, в котором очевидец рассказывал о свершившейся казни. Очевидец писал: \"Чернышевский сильно изменился, бледное лицо его опухло и носит следы скорбута. Его поставили на колени, переломили шпагу и выставили на четверть часа у позорного столба. Какая-то девица бросила в карету Чернышевского венок — ее арестовали. Известный литератор П. Якушкин крикнул ему: \"Прощай!\" — и был арестован\". Девицей, бросившей цветы Чернышевскому, была свояченица Шелгунова — М.П. Михаэлис. Очевидец отмечал, что власти наглеют: \"Ссылая Михайлова и Обручева, они делали выставку в четыре часа утра, теперь — белым днем!..\" Приведя в заметке это письмо своего корреспондента, Герцен заключил его словами: \"Чернышевский был вами выставлен к столбу на четверть часа — а вы, а Россия на сколько лет останетесь привязанными к нему? Проклятье вам, проклятье — и, если возможно, месть!\" Герцен перепечатал эту заметку на французском языке в качестве постскриптума к статье \"Новая фаза в русской литературе\", изданной в том же, 1864 году отдельной брошюрой. Осознание всей огромности Чернышевского, исторической роли этой сильной личности придет к Герцену несколько позже. В 1866 году в одной из лучших своих публицистических работ \"Порядок торжествует!\" Герцен напишет: \"Стоя один, выше всех головой, середь петербургского броженья вопросов и сил… Чернышевский решился схватиться за руль, пытаясь указать жаждавшим и стремившимся, что им делать…\" Пропаганда Чернышевского \"дала тон литературе и провела черту между в самом деле юной Россией и прикидывающейся такою Россией, немного либеральной, слегка бюрократической и слегка крепостнической\". Но и в 1864 году, когда Чернышевского еще не отделяла от Герцена Сибирь, Герцен видел его идущим в будущее. \"Неужели никто из русских художников не нарисует картины, представляющей Чернышевского у позорного столба?\" — вопрошает Герцен. Он полагал, что этот холст был бы поучителен для поколений — он сохранил бы в веках образ революционера и \"закрепил\" бы \"шельмованье тупых злодеев, привязывающих мысль человеческую к столбу преступников, делая его товарищем креста\". Герцену вообще в высшей степени было присуще чувство преемственности поколений, он живо ощущал связь, соединяющую прошлое, настоящее и будущее. Это чувство тем более находило питательную почву, что сам-то он стоял на стыке поколений. Декабристы были для него не историей только, но, прежде всего, фактом его собственной биографии. Но он был и современником Добролюбова, Чернышевского…



\"Я многого не умел сделать, в многом жизнь запутал\" — к такому нерадостному итогу пришел Герцен незадолго до смерти. Эти слова Герцена прежде всего относятся к делам семейным, он чувствовал себя виноватым перед детьми за то, что они, по существу, не имеют дома, нет у них семьи — распалась. Случилось это не сразу, не вдруг. Но случилось, и все \"запутала\" Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева. Тщетно пытался Александр Иванович как-то сблизить Тучкову хотя бы с Татой — хотя бы во имя Лизы, родившейся уже от брака с Тучковой. Именно потому, что Герцен был не в силах собрать, спаять семью, воспитание детей затруднялось и одновременно становилось для него одной из главных проблем всей последующей жизни. Он так и написал сыну в 1860 году: \"Для меня остались в мире две задачи: моя русская деятельность и ваше развитие\".

Первым отделился от семьи Александр. Когда умерла мать, ему было тринадцать лет. Он получил дома довольно серьезное образование. Латынь и немецкий изучал у Мюллера-Стргобинга, эмигранта, участника революции 1848 года в Берлине, английский у Гауга, участника революции в Вене в 1848 году, историю и рисование вел польский эмигрант Булевский. Русскую историю, изучение которой Герцен считал делом столь же важным, как и изучение русской литературы, преподавал сыну сам Герцен. Проявляя явные способности к естественным наукам, Александр посещал в Лондоне геологический институт — учился у известного немецкого химика Гофмана. В медицинском институте слушал лекции по сравнительной анатомии у Гранта и анатомии человека у Девиля. В 1861 году Александр Герцен окончил Бернский университет и получил степень доктора медицины. Успехи Александра радовали Герцена, он сам толкал его к естественным наукам, будучи убежден, что они способствуют выработке научного мышления, \"добросовестному принятию\" результатов исследований \"такими, какими они выйдут\", \"смирению перед истиной\". Однако не кабинетным ученым хотел бы он видеть своего сына, а продолжателем дела отца. Еще в 1851 году, когда сыну только должно было исполниться двенадцать лет, Герцен писал ему, что \"пора… продолжать начатое мною\". \"Я сам, — замечает он, — был по тринадцатому году, когда пошел по трудной дороге, и вот двадцать пять лет шел я по ней; ни тюрьма, ни ссылка, ни даже вы все не отклонили меня, я служил на пользу России словом и делом… Теперь я устал, но тебе приготовил и место и имя, которое ты можешь носить с гордостью…\"

Он воспитывал детей в уважении к декабристам, и дети в день именин Герцена в 1854 году повторили ту клятву, которую дали когда-то на Воробьевых горах их отец и Огарев. Герцен не терял надежды на возвращение сына на родину: \"Везде ты иностранец, — писал он сыну в 1860 году, — в России ты один из богатейших наследников. Ты наследник всей моей и огаревской деятельности…\" Именно поэтому он, насколько мог, препятствовал женитьбе Александра на иностранке. Александр женился на Терезине Феличе, девушке из рабочей семьи, итальянке, вопреки воле отца. Герцен стремился свести сына с представителями революционной России. Он пишет сыну о Н. Серно-Соловьевиче: \"…Во многом я желал бы, чтоб ты походил на него — этот человек всеми корнями живет в общей деятельности\". Он был доволен, что сын заинтересовался крестьянским вопросом в России, помогал ему собирать материалы для статьи. Однако подчас его раздражала неспособность Александра вникнуть в суть процессов, происходящих в России. По поводу одного замечания Александра, что, когда он читал письмо отца, ему было \"грустно и смешно\", Герцен в ответном письме прочел ему отповедь, выведенный из себя полным непониманием сыном сути и смысла той борьбы, которую они с Огаревым вели. Он писал: \"Не надобно быть политиком, чтоб понимать вещи лучше, чем какие-нибудь жалкие французики… Я и Огарев, окруженные со всех сторон страшнейшим деспотизмом Николая, гнетом семейных предрассудков, — мы вступили действительно в смешной бой с властью — и через тридцать лет мы стали так, что само правительство признало, что мы власть в общественном мнении… Нашу оппозицию теперь из истории не вычеркнешь — она бродит в сердцах юного поколения, бродит на Кавказе у офицеров, в Сибири и пр. Естественно было желать, чтоб ты так же открыт был нашему слову, как все поколение. Естественно было желать — чтоб ты шел по пути, тяжело протоптанному, но протоптанному родными ногами…\"

Герцен не считал, что сын непременно должен пойти по стопам отца, но Александр Иванович надеялся, что по пути, протоптанному родными ногами, он мог бы \"дойти\", например, до того, \"до чего дошел один из величайших деятелей в России — доктор Пирогов\". Герцен боялся увидеть в сыне будущего профессора-филистера, чуждого общественным идеям времени, чуждого интересам России. Все же самым обидным было то, что Саша, взрослея, переставал \"быть русским\", о чем 19 августа 1859 года Герцен с тревогой и огорчением писал Огареву. У него было даже ощущение, что \"если б не самолюбие, что он — мой сын, он отвернулся бы от всего русского\". С этим трудно было примириться. \"Живая традиция бледнеет… Но как же принять, чтоб мои дети были швейцарскими немцами?\" И Герцен всемерно пытается противостоять этому ходу вещей. 1 января 1859 года он пишет сыну письмо, которое называет своим нравственным завещанием: \"Я хочу тебе, друг Саша, написать для памяти те слова, которыми мы встретили вчера Новый год. Во всем мире у Вас нет ближе лица, как Огарев, — вы должны в нем видеть связь, семью, второго отца. Это моя первая заповедь. Где бы вы ни были, случайно, средоточие вас всех — дом Огарева.

На Огарева, на Natalie (H.А. Тучкову-Огареву. — В.П.), на тебя — ляжет без меня обязанность — развитие Таты и Ольги. Стыдно, если вы втроем ничего не сделаете, и стыдно, кто устанет, не докончив воспитание. Тата — так велика умом и так развита сердцем, что ее легко вести. Развитие Ольги сложнее, она была всех больше сиротой, любви матери, которая вас воспитала — она не знала. Ее чрезмерная живость, беспокойный характер делают ее воспитание трудным. Она пробьется, в этом я не сомневаюсь, ее натура чрезвычайно талантлива — но горько мне было бы думать, что она пробьется посторонней вам — без чувства семейного единства и любви… Если возможно воротиться в Россию — воротитесь — там ваше место\".

Ольга, воспитывавшаяся под присмотром Мейзенбуг, беспокоила отца еще больше, нежели Александр. Ольга была в том возрасте, когда нужно и можно было следить за кругом ее чтения, направлять. И Герцен советует семнадцатилетней дочери: \"…для тебя пришла пора читать и перечитывать Шиллера, — ты вступаешь в возраст, когда Шиллер нравится больше всего… Возьми его \"Телля\". Ты знаешь, милая, что потеряла много времени — восполни эту потерю\". Он пытается обратить взоры дочери к России, опасается, что не только Россия, но и сам он понемногу становится чужим для дочери: \"Быть может, дорогая Ольга, после, т. е. после моей смерти, в твоем сердце окажутся пустоты: прекрасное, поражающее силой и величием лицо твоей покойной матери никогда не воссоздастся в твоем уме. И я сам останусь для тебя каким-то отдаленным другом, столь же расплывчатым, столь же незнакомым, как она. Пусть вина за это целиком лежит на мне, но результат от этого для меня будет не менее горьким. Единственно, что тебе оставалось бы… это чтение моих книг — но чтобы хорошо понимать меня, надо читать их по-русски\".

Во вступлении к пятой части \"Былого и дум\" Герцен писал, что его книга \"не историческая монография, а отражение истории в человеке, случайно попавшемся на ее дороге\". \"Частное\" присутствовало здесь для него в неразрывной связи с \"общим\". Вот откуда настойчивое желание Герцена привлечь внимание дочери к его книге, в которой сплелась в нерасторжимое единство история их семьи и России с ее болями и судьбами. \"Теперь ты уже достаточно взрослая, чтобы прочесть две-три главы \"Былого и дум\", где рассказывается о своеобразной и грустной юности твоей матери — чтобы понять, какого карата были ее душа и ее ум. Возьми эту книгу и прочти. Напиши мне о том, что поразит тебя, — не слишком обдумывая, простодушно и бесхитростно…\" Письмо это было написано за два года до смерти, когда Герцен убедился, что влияние Мальвиды Мейзенбуг, бывшей рядом с девочкой с самого раннего ее детства, возобладало. В 1869 году перед самой кончиной Герцен писал с огорчением и досадой Огареву: \"Теперь уже жалею, что выписал Ольгу и Мальвиду. Ну, милая идеалистка, она отомстила мне за выход из дома в 1856 году. Ольга (ей стукнуло 18 лет) не имеет ничего общего с нами, в ней сложился немецко-artistisch, аристократический взгляд, без каких бы то ни было egards (уступок. — В.П.) и пощад… Тихо и кротко опуская пухлые глаза, Мейзенбуг мягко ненавидит все наши самые дорогие воззрения и спасает от них Ольгу — в старую колею…\"

Ольга и Мейзенбуг приезжали в 1869 году по вызову Герцена в Париж. Отец с болью увидел, что за годы разлуки Мейзенбуг сделала из Ольги человека \"полупостороннего\" семье. Ольга Александровна вышла замуж за французского историка Моно. В зрелом возрасте она совсем забыла русский язык.



1 июля 1862 года в \"Колоколе\" появилось \"Письмо первое\", обращенное к другу, фамилия которого не называется. Это письмо открыло целый цикл из восьми писем, известный под общим названием \"Концы и начала\". Письма публиковались в \"Колоколе\" вплоть до 15 февраля 1863 года. Письма полемические. В них Герцен как бы аккумулирует все раздумья, все наблюдения, вое сомнения и надежды по поводу одного главного — как, куда, каким путем пойдет развитие русского общества, русской культуры. Герцен ищет \"начала\" мира грядущего.

22 августа 1862 года Герцен спрашивает у Тургенева, читал ли он послания, адресованные к нему. Герцен имел в виду три первых письма из цикла \"Концы и начала\", уже опубликованные в \"Колоколе\". Да, эти письма, адресованные Тургеневу, явились как бы отражением тех споров, которые были у Герцена в мае 1862 года, когда Тургенев посетил Герцена. В тексте писем не названо имя Тургенева, да и оппонент, с которым ведет спор автор, много отличается от Тургенева. Автор — революционер, демократ, русский патриот, его оппонент — буржуазный либерал. В споре с Герценом Тургенев, и сам глубоко любивший Россию, вое же, по всей вероятности, пытался обосновать преимущества Запада с помощью эстетических категорий, на примерах культурного развития Европы. И Герцену приходится отвечать, ведя разговор в рамках искусства, культуры. Но он все время эти рамки раздвигает. Он не спорит относительно созданного великими гениями прошлого на Западе. Но \"где я;е новое искусство, где художественная инициатива?\". Ее нет и не может быть в \"мещанском\" мире, идущем к своим \"концам\". В мещанском мире искусство \"вянет, как зеленый лист в хлоре\". Да и может ли вообще умирающее общество мещан выработать учения или идеи, способные обновить, преобразовать это общество. Конечно, нет. А вот в России выросли новые люди, \"закаленные в нужде, горе и унижении\". Они связаны своей \"жизнью с народом, образованием, с наукой\", — писал Герцен в 1864 году в статье \"LVII лет\". И в \"Концах и началах\". Герцен видит в разночинцах людей, которые преобразуют Россию. А в России уже сверкают \"зарницы\" этого будущего. Герцен создает поэтический образ России, в которой наступает весна, иными словами, пробуждается народ, крестьянство. Он говорит о весенней распутице — \"грязи по колено, диком разливе рек, голой земле, выступающей из-под снега\".

— Пожалуйста, флакон “Убика”, — сказал Джо.

А что на Западе? \"…Ставни закрыты, зарниц не видать, до грому далеко\". И мещанин может спокойно спать под \"стеганым одеялом\", при погашенных свечах. Конечно, этот образ спящего Запада нарисован Герценом по принципу контраста, с тем чтобы усилить краски пробуждающейся России. Герцен писал \"Концы и начала\" за восемь лет до Парижской коммуны, когда уже развивалась энергия западного пролетариата, но он пока ее не замечал. А вот Россия не спит, \"…все в брожении и разложении, валится и строится, везде пыль столбом, стропила и вехи\". Герцен верит в революционное преобразование России. Он исходит из революционных традиций, живущих в русском народе. И как пример приводит декабристов, а за ними следует \"арьергард с топорами за кушаком\".

— Мази? — спросил продавец. Казалось, что движения его губ не синхронизированы с голосом: сначала Джо увидел, как рот его открывается, потом заметил движение губ и только после паузы услышал голос.

Тургенев же настроен скептически в отношении революционности русского народа. Он писал Герцену 8 октября 1862 года, что народ, перед которым преклонялся Герцен, \"консерватор\", а не революционер, и Герцен ошибается, этот народ \"носит в себе зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе\", которая превзойдет западных \"мещан\", так возмущавших Герцена.

— Так значит, это мазь, — сказал он. — Я думал, его принимают внутрь.

В \"Концах и началах\" Герцен создал в противовес Тургеневу, выступившему в 1860 году с речью \"Гамлет и Дон-Кихот\", свой образ Дон-Кихота революции.

Аптекарь помолчал. Казалось, их разделяет пропасть — или целая эпоха. Потом рот его вновь раскрылся, губы шевельнулись, и Джо услышал слова:

Для Тургенева в Дон-Кихоте главное — искренность, сила убеждения, вера \"в нечто вечное, незыблемое\", его идеал \"справедливости на земле\". Для Герцена такой расплывчатый идеал неприемлем.

— “Убик” испытал много преображений по мере того, как изготовитель совершенствовал его. Может, вы знаете предыдущий продукт, а не самый новый. — Продавец сделал полуоборот; его движения напоминали замедленный фильм. Кому-то это, может, и нравилось, но Джо действовало на нервы. — В последнее время у нас были трудности с получением “Убика”, — сказал аптекарь, вновь появляясь в поле зрения Джо; в правой руке он держал плоскую, со свинцовой пробкой, банку. — Этот препарат вырабатывается в виде порошка, который нужно смешать со смолой. Смола продается отдельно, и я предложу ее вам за весьма небольшую плату. Зато порошок “Убик” дорог: сорок долларов.

— Из чего он состоит? — спросил Джо.

Герцен рисует трагические образы \"Дон-Кихотов революции\" — \"титанов, остающихся после борьбы, после поражения, при всех своих титанических стремлениях, представителями неудовлетворенных притязаний\". Кто же эти Дон-Кихоты? Старые знакомые Герцена — Лед-рю-Роллен, Маццини и даже Гарибальди. Им предшествует плеяда времен Великой французской революции XVIII века. Человеку нужен идеал не вечный, а именно способный изменить действительность, подвижный. А иначе? Иначе \"фанатики земной религии, фантасты не царства божия, а царства человеческого, они остаются последними часовыми идеала, давно покинутого войском, они мрачно и одиноко стоят полстолетия, бессильные изменить…\". Таков Маццини, таков и Ледрю-Роллен. Маццини всю жизнь боролся за национальное освобождение Италии, национально-освободительная борьба заслонила постановку вопросов социальных. А в итоге результатами титанической борьбы Дон-Кихота Маццини стало торжество буржуазии в Италии. Маццини боролся не за это, точно так же, как и Гарибальди, одержавший столько славных побед, а их плодами лакомилась королевская, савойская династия. Национально-освободительная борьба без цели социального переустройства общества в условиях буржуазного строя только на руку национальной буржуазии. Вот они, \"концы\" начинаний \"великих последних\". А \"начала\" в России. Там надо искать идеалы новой весны. Именно искать, с помощью скальпеля науки. Мысль о слиянии революционного движения с непоколебимыми истинами, добытыми наукой, — ведущая идея Герцена на протяжении всех лет его поиска идеала. И в \"Концах и началах\" он пишет, что продолжает искать. \"…Все ищу, ищу начал, — они только в теории и отвлечениях\". Этот поиск русских начал Герцен, видимо, хотел продолжить в цикле писем, расширить, обосновать. Но этому намерению помешали события в Польше. Там в январе 1883 года разразилось восстание, а в России начался шовинистический бум. Не время было говорить о русских началах.

— Это тайна изготовителя.

Джо взял в руки запломбированную банку и поднес ее к свету.



— Могу я прочесть надпись на этикетке?

После трех разделов Речи Посполитой в последней четверти XVIII века Польша, как суверенное государство, прекратило свое существование. Отошедшие к России земли составили часть Российской империи и стали именоваться Царством Польским. Вслед за окончанием Отечественной войны 1812 года Царство Польское в 1815 году получило от Александра I конституцию. Конституция превращала Польшу в наследственную монархию, \"навсегда соединенную с Российской империей\". Польским \"королем\" становился царь, он же назначал и наместников в Царстве Польском. Вскоре эта конституция стала поводом к недоразумениям между поляками и русским правительством. Законы, предложенные польским сеймом, были отклонены. Поляки поняли, что у них фактически не существует конституции. Около 1817 года в Польше начали создаваться тайные общества: общество \"национальных\" масонов, общество патриотов…

— Конечно.

В слабом свете, попадающем с улицы, ему удалось прочесть текст, напечатанный на этикетке. Это было продолжение надписи, которую он прочел на повестке дорожной полиции, — и начиналось оно точно на том месте, где кончались слова, написанные рукой Ранситера.

После подавления восстания 1830 — 1831 годов русский царизм всячески стремится к обрусению Польши. Некоторые польские фабриканты переселяются на русские земли. Земли эмигрантов из рядов родовитой шляхты частично переходят в руки русских помещиков или отдаются предпринимателям. Но польское крестьянство по-прежнему остается под гнетом феодалов, как своих, так и русских. 70 процентов крестьян отбывают барщину и только 30 процентов переведены на оброк. Аграрный вопрос здесь, в Польше, так же главный, как и в России.

“…абсолютной ложью. Она вовсе не пыталась, повторяю, не пыталась использовать свои способности сразу после взрыва бомбы. Не пыталась она и вернуть к жизни Венди Райт, Ала Хэммонда и Эди Дорн. Она обманывает тебя, Джо, и факт этот заставляет меня пересмотреть всю ситуацию. Я дам тебе знать, как только приду к какому-нибудь выводу. А пока будь очень осторожен. И еще одно: порошок “Убик” обладает универсальными лечебными свойствами, если точно следовать инструкции по его применению”.

Брожение в среде поляков все эти десятилетия шло под лозунгом восстановления политической самостоятельности, создания своего национального государства. Польская аристократия, эмигрировавшая после 1830 — 1831 годов в основном во Францию, образовала партию \"белых\", группировавшуюся вокруг сиятельного князя Адама Чар-торыского. Она не только мечтала о Польше от моря и до моря, но и готова была за это бороться, опираясь прежде всего на Англию. От моря и до моря — это означало, что в состав будущей Польши вошли бы и исконные русские земли. Конечно, подобные замыслы польских аристократов настораживали в России не только власть имущих, но и подлинных русских патриотов. Польские эмигранты в той же Франции составили и другую партию — Демократическое общество. Во главе его встала так называемая \"Централизация\". Ее членом был и будущий руководитель польского восстания — профессор военной истории во французской политехнической школе Людвиг Мерославский. Этот профессор был не только военным теоретиком, но и практиком повстанческого движения в Польше 1830 — 1831 и 1848 годов.

— Можно заплатить чеком? — спросил Джо аптекаря. — У меня нет с собой сорока долларов, а “Убик” мне очень нужен. Это буквально вопрос жизни и смерти. — Он полез в карман за чековой книжкой.

— Бы живете не в Де-Мойне, правда? — спросил продавец. — Я понял это по вашему акценту. Нет, я должен вас знать, чтобы принять чек на такую большую сумму. За последние несколько недель мы получили много чеков без обеспечения. И все от жителей других городов.

В канун крестьянской реформы общее недовольство в Польше пронизывало все слои общества. Учитывая это, правительство Александра II пошло на некоторые уступки. Оно вернуло на родину ссыльных и эмигрантов. Открыло в Варшаве медико-хирургическую академию, разрешило основание Земледельческого общества, ставшего вскоре своего рода политическим клубом крупнопоместной шляхты. Эту шляхту устраивали аграрные преобразования, но никак не устраивало восстание, за которое ратовали демократические круги, создавшие Партию движения, которая занялась пропагандой, выпуская листовки, устраивая манифестации. Правительство закрыло Земледельческое общество, а когда жители Варшавы 8 апреля вышли на улицы, протестуя против этих мер, войска открыли огонь.

— Тогда, может быть, хватит кредитной карты?

Герцен считал, что без освобождения Польши не придет освобождение России. \"Мы с Польшей, — писал Герцен 1 апреля 1863 года в \"Колоколе\", — потому что мы за Россию. Мы со стороны поляков, потому что мы русские. Мы хотим независимости Польше, потому что мы хотим свободы России. Мы с поляками, потому что одна цепь сковывает нас обоих\". Он видел освобожденную Польшу не шляхетско-аристократической, а демократической. \"Со слезами и плачем написал я тогда ряд статей, глубоко тронувших поляков\", — вспоминает Герцен в \"Былом и думах\".

— А что такое кредитная карта? — спросил аптекарь.

Джо положил банку с “Убиком”, молча повернулся и вышел из аптеки на улицу. Перейдя на другую сторону улицы, он двинулся к отелю. Потом остановился и еще раз взглянул на аптеку.

В 1861 году в Польше возникла тайная, революционная организация \"Комитет русских офицеров в Польше\" во главе с поручиком Андреем Потебней. Эту организацию называли иногда \"погебненской\", такой авторитет завоевал в ней поручик. \"Комитет\" на первых порах занимался ведением революционной пропаганды среди русских войск, расквартированных в Польше. Позже \"Комитет\" слился с обществом \"Земля и воля\". Герцен и Огарев сначала переписывались с Потебней, а в 1862 — 1863 годах он четыре раза посетил их в Лондоне. Через Потебшо, таким образом, осуществлялся и контакт с \"Землей и волей\". Но долгое время Герцен и Огарев не могли определенно ответить на вопрос, заданный им \"Комитетом русских офицеров\": что он должен делать в случае восстания в Польше… \"Не стрелять в поляков\" — это было ясно, об этом писали Огарев и Герцен в \"Колоколе\". Но этого было мало. Ответ они дали через полгода. Он сводился к тому, что при восстании в Польше нужно поддержать восставших и, главное, способствовать распространению восстания на Литву, Белоруссию, Россию — слить их с восстанием, которое (как надеялись Герцен, Огарев, Чернышевский) вспыхнет в России.

Теперь это было просто старое желтое здание. Окна верхних этажей были закрыты шторами, на первом же, полностью покинутом — забиты досками. Заглядывая сквозь щели между ними, Джо увидел открывающуюся за разбитым стеклом черную пропасть помещения, совершенно лишенного жизни.

Статьи Герцена в пользу борющейся Польши имели широкий резонанс. \"Старик Адам Чарторюкский со смертного одра прислал мне с сыном теплое письмо…\" В Париже депутация поляков-эмигрантов поднесла Герцену адрес. На нем стояло четыреста подписей. К подписавшим адрес присоединились позже и другие — письма шли и из Алжира, и из Америки. В январе 1862 года в Гейдельберге на обеде, устроенном в честь сына Герцена, поляк, оставшийся неизвестным, произнес речь, в которой были такие слова: \"Мы, которым счастливый случай позволил встретить русских, не похожих на тех, которые служат орудием деспотизма… которые разделяют светлый образ мыслей Герцена, мы умеем различать русский народ от русского правительства и его приверженцев\". Все это не снимало, естественно, и существовавших разногласий по ряду вопросов, которые возникли между издателями \"Колокола\" и представителями национально-освободительного движения Польши.

“Значит, вот так обстоят дела, — подумал он. — Я потерял шанс достать банку порошка “Убик”. Даже если бы нашел лежащие на земле сорок долларов. Но все же до меня дошло продолжение предостережения Ранситера. Впрочем, неизвестно, чего оно стоит. Это может быть и неправдой. Не исключено, что это только ошибочная, деформированная мысль, родившаяся в умирающем мозгу. Или даже творение разума, уже переставшего жить — вроде того рекламного ролика. Боже! — мрачно подумал он. — А если это правда?”

Некоторые прохожие начали оглядывать небо. Заметив это, Джо тоже посмотрел на него и, заслонив глаза от солнца, увидел небольшую точку, оставлявшую за собой белую полосу дыма: какой-то высоко летящий самолет писал по небу. На глазах Джо и других пешеходов, раздуваемые ветром полосы сложились в слова:

Подошла осень 1862 года. Отношения между польскими и русскими революционерами вступали в решающую фазу ввиду стремительно и неуклонно приближающейся \"польской грозы\". Начинались переговоры. Сначала между представителями польской повстанческой организации и издателями \"Колокола\" — в сентябре. Потом между той же организацией и обществом \"Земля и воля\" — уже в Петербурге — в начале декабря. Целью переговоров было создание союза для совместной борьбы против царизма.


ВЫШЕ ГОЛОВУ, ДЖО!


Примерно за год. до этих событий Герцен и Огарев получили письмо из Сан-Франциско, датированное 15 октября 1861 года. Письмо начиналось строками: \"Друзья, мне удалось бежать из Сибири…\" Письмо было от Бакунина, он извещал, что \"после долгого странствования по Амуру, по берегам Татарского пролива и через Японию\" прибыл в Сан-Франциско. Он рвался в Лондон, жаждал дела, была готова и программа: \"…Буду у вас служить по польско-славянскому вопросу, который был моей idee fixe с 1846 и моей практической специальностью в 48 и 49 годах. Разрушение, полное разрушение Австрийской империи будет моим последним словом; не говорю — делом: это было бы слишком честолюбиво, но для служения ему я готов идти в барабанщики… А за ним является славная, вольная славянская федерация — единственный исход для России, Украины, Польши и вообще для славянских народов…\"

“Легко сказать, — подумал он. — Или даже написать подходящие слова”.

Согнувшись под тяжестью болезненного огорчения и первых, еще слабых признаков возвращающегося страха, Джо направился к отелю “Мармонт”.

Он приехал к новому, 1862 году, и друзья с удовлетворением отметили, что хоть он и постарел телом, но все так же молод душой. Все так же \"способен увлекаться, видеть во всем исполнение своих желаний и идеалов, и еще больше готов на всякий опыт, на всякую жертву…\".

В высоком холле с красным ковром он встретил Дона Денни.

Трудно, конечно, гадать относительно того, как бы приняли Герцен и Огарев Бакунина, знай они об его \"Исповеди\", написанной в Петропавловской крепости, и письме Александру II. В ней Бакунин не только каялся (покаяние могло быть и тактическим приемом), но эта исповедь была под стать ренегатской \"Исповеди\" Кельсиева.

— Мы нашли ее. Слишком поздно, — сказал Дон. — По крайней мере — для нее. Это было не самое приятное зрелище. А теперь исчез Фред Зефски. Я думал, что он во второй машине, а они считали, что он поехал с нами. Он же не сел ни в одну машину и должен быть сейчас в предпохоронном доме.

Во всяком случае, вместо крепости Бакунин очутился в Иркутске, под крылышком своего дяди Муравьева, генерал-губернатора Восточной Сибири. Бакунин женился, обзавелся домом… и, устроив себе что-то вроде командировки, сумел бежать в Японию, а затем в Америку.

— Все идет теперь гораздо быстрее, — сказал Джо, задумавшись, сможет ли загадочный “Убик” как-то повлиять на ситуацию. — Пожалуй, мы никогда этого не узнаем.

Герцена связывала с Бакуниным старинная дружба. \"Правда мне мать, но и Бакунин мне Бакунин\" — так ответил Герцен доктору Белоголовому, когда тот попытался склонить издателя \"Колокола\" напечатать материал против Бакунина. Белоголовый со слов своих друзей иркутчан обвинял Бакунина в том, что он в бытность свою в Сибири держал сторону хозяина края — генерал-губернатора Муравьева. Герцен, конечно, видел все недостатки Бакунина, но считал, что они \"мелки\", а между тем эти \"недостатки\" правильнее было бы назвать просто авантюризмом, мелкобуржуазным анархизмом.

— Можно ли тут чего-нибудь выпить? — спросил он Дона Денни. — Как с деньгами? Они могут ничего не стоить.

К осени 1862 года \"страстным вопросом жизни\" для Бакунина стало польское дело. Как всегда, торопя время, принимая желаемое за действительное, он в разговорах с польскими представителями форсировал события.

— За все платит предпохоронный дом. Такое распоряжение они получили от Ранситера.

Польское восстание назревало, это было очевидно. Но назревало оно в условиях спада революционной волны в России. Можно ли было при этих условиях ожидать крестьянских выступлений в России в поддержку поляков? Герцен и Огарев полагали, что восстание надо было готовить, а для этого нужно время. Кроме того, степень участия в восстании русских революционеров они ставили в зависимость от того, как поведут себя поляки относительно главного земского вопроса и провинций.

Бакунин же считал, что пора \"поднимать знамя на дело\", а там \"все будут, чем захотят быть\", принимая, по выражению Герцена, \"второй месяц беременности за девятый\". Это был своего рода приступ \"революционной чесотки\".

— Вместе со счетом за отель? — Это показалось ему странным. Каким образом все это было организовано? — Я хочу показать тебе повестку, — продолжал Джо. — Пока мы одни. — Он подал ему листок бумаги. — Есть у меня и продолжение этой записки. Именно за ним я и ходил.

В один из сентябрьских дней, вспоминает Герцен, пришел Бакунин и сообщил, что Варшавский Центральный комитет прислал двух членов для переговоров.

Денни прочел записку раз, потом еще раз. Наконец медленно вернул ее Джо.

— Одного из них ты знаешь — это Падлевский, другой — Гиллер. Сегодня вечером я их приведу к вам, а завтра соберемся у меня, — надобно окончательно определить наши отношения.

— По мнению Ранситера, Пат обманывает нас.

— Да, — сказал Джо.

— Ты понимаешь, что это значит? — резко повысил голос Дон. — Из этого следует, что она могла прекратить все это. Все, что с нами произошло, начиная со смерти Ранситера.

— Может, это означает еще больше, — заметил Джо.

— Ты прав, — признал Дон, глядя ему в глаза. — Да, ты совершенно прав. — Сначала он ничего не понимал, потом до него дошел смысл слов Джо, и на лице появилось выражение понимания, смешанное с отчаянием и болью.

— Не очень-то мне хочется задумываться над этим, — сказал Джо. — Все это мне не нравится. Дело выглядит хуже, гораздо хуже, чем представлял себе, например, Ал Хэммонд. Хотя, по его мнению, ситуация была достаточно плоха.

— Но, быть может, дело выглядит именно так, — сказал Денни. — Все время, пока это происходило, — сказал Джо, — я пытался понять причину. Если бы я ее знал…

“Но Алу это ни разу не пришло в голову, — подумал он. — Оба мы сознательно обошли в своих рассуждениях эту возможность. И не без причины”.

— Не говори ничего остальным, — сказал Дон. — Может, ситуация выглядит иначе. И даже если правда именно такова, сознание этого ничем им не поможет.

— Сознание чего? — раздался за ними голос Пат Конлей. — Что им не поможет? — Она обошла их и встала перед ними, ее быстрые черные глаза были совершенно спокойны. Спокойны и серьезны. — Это ужасно… то, что случилось с Эди Дорн. И с Фредом Зефски. Я думаю, и он уже мертв. Немного уже нас осталось, верно? Интересно, кто будет следующим? — Она идеально владела собой. — Типпи легла в своей комнате. Она не говорила, что устала, но, думаю, это нужно понимать так. Вы согласны со мной?

— Да, ты права, — сказал Дон Денни.

— Что там с твоей повесткой, Джо? — спросила Пат, протягивая руку. — Ты можешь мне ее показать?

Джо подал ей листок.

“Вот и пришел этот момент, — подумал он. — Все происходит сейчас, все сжалось до настоящей, минуты. До одной секунды”.

— Откуда полицейский знал мою фамилию? — спросила Пат, взглянув на бланк. — Почему здесь говорится обо мне?

“Она не узнала почерка, — подумал Джо. — Это потому, что не знает его так хорошо, как мы”.

— Это Ранситер, — сказал он. — Это ты все сделала, правда. Пат? Ты и твой талант. Мы находимся тут из-за тебя.

— И ты нас постепенно убиваешь, — обратился к ней Дон Денни. — Одного за другим. Но почему? — Теперь он говорил с Джо. — Какая у нее могла быть причина? Ведь, в сущности, она нас даже не знает.

— Не с этим ли намерением ты пришла в Корпорацию Ранситера? — спросил Джо, безуспешно стараясь сохранить спокойный тон, однако голос его дрожал, и он чувствовал презрение к себе. — Тебя нашел и привел Дж. Дж. Эшвуд. Он работал на Холлиса, правда? В сущности, несчастным случаем, постигшим нас, был не взрыв бомбы, а встреча с тобой.

Пат улыбнулась.

И холл отеля взорвался перед глазами Джо.

XIII

Подними плечи и стань красивее. Новый, чрезвычайно удобный бюстгальтер “УБИК” и специальный удлиненный бюстгальтер “УБИК” означают, что ты можешь поднять плечи и стать красивее. После подгонки согласно инструкции обеспечивает круглосуточную поддержку бюста.
Темнота клубилась вокруг, прилегая к его телу, как намокшая теплая шерсть. Страх, который он ощущал только как угрозу, в соединении с темнотой стал чем-то конкретным.

“Я был неосторожен, — понял он. — Я не послушал Ранситера и показал ей повестку”.

— В чем дело, Джо? — в голосе Дона Денни звучало беспокойство. — Что с тобой?

— Ничего, — он уже начинал видеть окружающее. В темноте появились горизонтальные, более светлые, серые полосы, как будто тьма развеивалась. — Я просто устал, — сказал он и понял, насколько полно усталость завладела его телом. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.

— Я помогу тебе дойти до стула, — сказал Дон Денни. Джо почувствовал на плече его руку, понял, что Дон ведет его, и эта необходимость направлять его шаги вызвала в нем внезапный страх. Он освободился от руки Дона.

— Ничего со мной не случилось, — повторил он, пытаясь сосредоточиться на материализующейся фигуре Денни. Через минуту он разглядел холл отеля периода начала века, узорчатый хрустальный канделябр и сложную систему желтых ламп. — Позволь мне сесть, — сказал он, находя наощупь стул с плетеным сидением.

— Что ты сделала с ним? — резко спросил Дон Денни у Пат.

— Ничего она мне не сделала, — отозвался Джо, стараясь, чтобы голос его звучал решительно. Однако голос сорвался и зазвучал неестественно.

“Как будто он был записан, а потом воспроизведен с большой скоростью”, — подумал он.

— Это правда, — сказала Пат. — Я ничего не сделала ни ему, ни кому другому.

— Я хотел бы пойти наверх и лечь, — сказал Джо.

— Я сниму для тебя комнату, — быстро проговорил Дон Денни. Он кружил вокруг Джо, то появляясь, то исчезая в слабеющем свете висящих в холле ламп. — Посиди здесь, Джо. Я сейчас вернусь.

Денни направился к регистратуре, а Пат осталась на месте.

— Могу я что-нибудь сделать для тебя? — учтиво спросила она.

— Нет, — ответил он, произнося это слово с огромным трудом. Казалось, оно было заперто в находящейся на месте сердца пещере — пустоте, которая увеличивалась с каждой секундой. — Может быть, сигарету, — добавил он. Эта фраза исчерпала все его силы, он чувствовал, как яростно колотится его сердце. — У тебя есть сигарета? — с трудом спросил он, поднимая взгляд и смотря на нее в пульсирующем свете красных огней.

— Нет, — ответила Пат. — Мне очень жаль.

— Что… со мной? — спросил Джо.

— Может, это сердечный приступ? — предположила Пат.

— Есть тут у них в отеле врач?

— Сомневаюсь.

— А ты не могла бы узнать? Поискать его?

— Я думаю, что причина этого психосоматическая. В сущности, ты не болен, и это должно пройти.

— Ну вот, комната есть, — сказал, возвращаясь, Дон Денни. — На втором этаже, номер двести три. — Он замолчал, и Джо почувствовал, что Дон внимательно смотрит на него. — Джо, ты выглядишь ужасно и кажешься совсем слабым. Боже мой, знаешь, что это мне напоминает? Так выглядела Эди Дорн, когда мы ее нашли.

— Ничего подобного, — вмешалась Пат. — Эди умерла, а Джо жив. Правда, Джо?

— Я хотел бы пойти наверх и лечь, — сказал Джо. Каким-то образом ему удалось встать. Сердце стучало с перерывами: на мгновение оно затихало, потом вновь начинило работать, гремя, как стальной слиток, падающий на цементную плиту. Каждый удар сотрясал все его тело. — Где лифт? — спросил он.

— Я покажу тебе, — сказал Дон. Руки его снова опустились на плечо Джо. — Да ты слаб, как ребенок. Что с тобой творится, Джо? Ты можешь мне ответить?

— Он этого не знает, — заметила Пат.

— Думаю, нужно привести врача, — заявил Дон. — И немедленно.

— Нет, — сказал Джо, и подумал, что ему станет лучше, если он ляжет. Он чувствовал, что его тянет какая-то сила, равная силе приливов и отливов, двигающей океаны; она приказывала ему лечь. Под ее влиянием он чувствовал одну потребность: вытянуться на спину, оказаться одному в номере отеля. Там, где его никто не увидит.

“Я должен выбраться отсюда, — думал он. — Должен быть один”.

Но почему? — ответа на этот вопрос он не знал. Просто его охватила иррациональная, инстинктивная жажда одиночества, которую он не мог ни понять, ни объяснить.

— Я пойду за врачом, — сказал Денни. — Пат, останься с ним и не спускай с него глаз. Я постараюсь вернуться поскорее.

Он направился к выходу; Джо, как в тумане, видел его удаляющуюся фигуру. Наконец Денни исчез, и осталась только Пат Конлей, но он не чувствовал себя менее одиноким. Несмотря на ее присутствие, у него было чувство полной изоляции.

— Итак, Джо, — сказала она, — что тебе нужно? Скажи, что я могу для тебя сделать?

— Лифт… — выдавил он.

— Ты хочешь, чтобы я отвела тебя к лифту? Охотно. — Она пошла вперед, а он, по мере своих возможностей, старался идти за ней. Ему казалось, что Пат движется необыкновенно быстро. Она не оглядывалась и не ждала его, и ему только с огромным трудом удавалось не терять ее из виду.

Вечером Бакунин пришел не с двумя, а с тремя поляками. Третьим был Милович. Он зачитал письмо Центрального национального комитета издателям. Смысл его Герцен определил так: \"…Через нас сказать русским, что слагающееся польское правительство согласно с нами и кладет в основание своих действий \"признание [права] крестьян на землю, обрабатываемую ими, и полную самоправность всякого народа располагать своей судьбой\". Итак, этот вопрос как будто был решен. Оставалась, однако, сомнительной своевременность восстания. Герцен не считал \"Землю и волю\" способной в данный момент поднять крестьянство на восстание, тем более что этому никак не способствовала и общеполитическая ситуация в России. \"Что в России клались первые ячейки организации — в этом не было сомнения — первые волокны, нити были заметны простому глазу, из этих нитей, узлов могла образоваться при тишине и времени обширная ткань — все это так, но ее не было, и каждый сильный удар грозил сгубить работу на целое поколение и разорвать начальные кружева паутины\".

“Неужели она действительно движется так быстро? — задал он себе вопрос. — А может, мне это только кажется? Причины, наверное, нужно искать во мне, в моей необыкновенной медлительности”.

Он ощущал себя только как предмет, подвергнутый силе земного тяготения. Это была его единственная черта, единственный атрибут. И единственное чувство.

В канун восстания 1863 года, еще в 1862 году, Огарев обратился к \"Комитету русских офицеров в Польше\", где разъяснял свой взгляд на неотвратимо грядущие события и определял ту позицию, которую, на его взгляд, должны занять офицеры русской армии. В частности, он писал: \"Мы понимаем, что вам нельзя не примкнуть к польскому восстанию, какое бы оно ни было; вы искупите собой грех русского императорства; да сверх того, оставить Польшу на побиение без всякого протеста со стороны русского войска также имело бы свою вредную сторону безмолвно-покорного, безнравственного участия Руси в петербургском палачестве\". Герцен сказал свое мнение о несвоевременности восстания польским патриотам. Падлев-ский попытался разубедить его, опираясь на свое знание Петербурга. Герцен же и в переговорах, а затем через \"Колокол\", в 147-м номере которого были опубликованы письма издателей Центральному польскому комитету и русским офицерам в Польше, твердо заявил: \"На Руси, в сию минуту, вряд может ли быть восстание\". Значит, русские офицеры должны сделать все, чтобы Польша не выступила до того, как к подобному выступлению будет готова Россия. \"У нас ничего не готово. Крепко устроенный круг офицерский существует, сколько нам известно, только у вас…\"

— Не так быстро, — сказал он. Идя пружинистым шагом, Пат оказалась вне пределов его взгляда. Запыхавшись, он остановился не в силах двигаться дальше. Все лицо было мокрым, соленый пот заливал глаза. — Подожди, — сказал он.



Пат вновь появилась около него. Он узнал ее лицо, когда она наклонилась над ним, и отметил идеально спокойное выражение. А также то, что она занималась им без тени личной заинтересованности, с равнодушием ученого.

— Хочешь, чтобы я вытерла тебе лицо? — спросила она и вынула небольшой кружевной платочек. Улыбка ее была такая же, как и раньше.

\"Я думаю, что польская революция действительно удастся только тогда, если восстание польское перейдет соседними губерниями в русское крестьянское восстание. Для этого необходимо, чтобы и само польское восстание из характера только национального перешло в характер восстания крестьянского и таким образом послужило бы ферментом для целей России и Малороссии\". Эти слова Огарева были сказаны весною 1863 года. А восстание все же началось, и началось в ночь на 23 января 1863 года.

— Доведи меня только до лифта, — он заставил свое тело двигаться вперед. Один шаг, потом другой. Он уже видел вход в лифт, очередь ждущих его людей, а также старомодный указатель в виде циферблата над раздвижными дверями. Старомодная стрелка дрожала между цифрами 3 и 4; задержалась на мгновение на тройке, снова задрожала между цифрами 2 и 3.

Ситуация в России и Польше, как и полагали Герцен и Огарев, не позволяла польскому восстанию развернуться в крестьянскую войну и расшевелить Россию. Пессимистический взгляд Герцена на перспективы движения оправдался. Однако это не помешало ему сразу же, как только восстание началось, приложить все усилия к тому, чтобы помочь поднявшимся на борьбу. В феврале 1863 года Герцен писал в \"Колоколе\", обращаясь к восставшим друзьям: \"Да, поляки-братья, погибнете ли в ваших дремучих мицкевичевских лесах, воротитесь ли свободными в свободную Варшаву — мир равно не может вам отказать в удивлении… вы велики\".

Есть предположение, что Герцен предпринимал и какие-то практические меры для активизации борьбы в России, посылал туда людей… В частном письме в апреле 1863 года Герцен даже высказал надежду на благополучное завершение дела: \"А поляки — молодцы, решились во что бы то ни стало продолжать революцию, которая будет зарею нашей свободы\". И далее: \"Если наши удачно устроят, то правительство исчезнет, как призрак — верю в успех\". Андрей Потебня возглавил отряд и погиб в бою. \"Чище, самоотверженнее, преданнее жертвы очищения Россия не могла принести на пылающем костре польского освобождения\".

— Будет здесь через секунду, — сказала Пат, вытащила из сумочки зажигалку, сигареты и закурила, выпуская дым через нос. — Это очень старый лифт, — добавила она. — Мне кажется, что это одна из древних открытых железных клеток. Ты не боишься им пользоваться?

Стрелка миновала цифру 2, поколебалась перед единицей и решительно упала. Двери раскрылись.

В Польше накануне восстания образовалась партия \"красных\". \"Красные\", хотя и ратовали за республиканские идеи и во многом шли навстречу требованиям крестьян, все же были шляхтичи. Они мечтали о восстановлении Польши \"от моря до моря\" в границах 1772 года. Партия \"белых\", бывшая до этого в эмиграции, с начала восстания присоединилась к нему. Они сумели оттеснить от руководства восстанием \"красных\". Это внесло разброд в ряды поднявшихся на борьбу, и единое восстание распалось на ряд очагов, ряд партизанских выступлений.

Джо увидел решетчатую ажурную клетку и одетого в ливрею лифтера, который сидел на табуретке, держа руку на контрольной кнопке.

— Мы едем вверх, — сказал он. — Прошу войти в кабину.

Герцен и Огарев, \"Колокол\" призывали поддерживать восставших. Собирали деньги. Статьи в \"Колоколе\" из номера в номер разоблачают кровавые действия царских приспешников в Польше. \"Колокол\" печатает некрологи героически погибших Сигизмунда Падлевского и Сигизмунда Сераковского.

— Я не сяду в нее, — заявил Джо.

Выступая на стороне восставших поляков, Герцен и Огарев как бы стремятся подтолкнуть русский народ на революционное дело. В 160-м листе \"Колокола\" Герцен писал: \"Была ли нужна или нет наша имперская формация, нам на сию минуту дела нет — она факт. Но она сделала свое время и занесла одну ногу в гроб — это тоже факт. Мы стараемся от всей души помочь другой ноге. Да, мы против империи, потому что мы за народ\".

— Почему? — спросила Пат. — Думаешь, оборвется канат? Ты этого боишься? Я же вижу, что ты испугался.

Надежда на то, что весной и летом 1863 года при подписании \"уставных грамот\" в России вспыхнет крестьянская революция, не оправдалась. Осенью 1863 года стало ясно, что и неравная борьба в Польше уже не дает каких-либо революционных перспектив для России. Герцен писал: \"На сию минуту наша деятельность заторможена\". После подавления польского восстания Герцен все свои усилия направил на то, чтобы сохранить от распада \"Землю и волю\". С этой целью он совершает инкогнито поездку по Европе, встречается с землевольцами.

— То же самое видел Ал, — сказал Джо.

Началась новая полоса и в жизни Герцена, и в его деятельности.

— Ну что ж, — сказала Пат, — единственный другой способ попасть в твою комнату наверху — это подняться по лестнице, но в таком состоянии тебе это не по силам.



— Я поднимусь. — Он шагнул вперед, отыскивая лестницу.

В \"Былом и думах\" Герцен рассказал, как однажды к нему пришел Мартьянов. Крестьянин Симбирской губернии, бывший крепостной графа Гурьева, он, приехав в Лондон в 1861 году, принимал участие в изданиях Вольной русской типографии. По свидетельству Тучковой, Мартьянов \"отличался необыкновенно прямым нравом и резко определенным воззрением; он веровал в русский народ и в русского земского царя\". Говорили о восстании. Мартьянов молча слушал, \"потом встал, собрался идти и вдруг, остановившись передо мной, — вспоминает Герцен, — мрачно сказал мне:

— Вот она, — сказала Пат, указывая ему дорогу. — Прямо перед тобой. Просто возьмись за перила и иди наверх, в постель. Ясно? — Пританцовывая, она начала подниматься по лестнице, легко преодолевая ступень за ступенью. — У тебя хватит сил?

— Я не хочу… чтобы ты… шла за мной, — сказал Джо.

— Вы не сердитесь на меня, Олександр Иванович, так ли, иначе ли, а \"Колокол\"-то вы порешили. Что вам за дело мешаться в польские дела… Поляки, может, и правы, но их дело шляхетское — не ваше. Не пожалели вы нас, бог с вами, Олександр Иванович\".

— Ну и ну! — Она насмешливо причмокнула, изображая беспокойство, ее черные глаза заблестели. — Боишься, что я воспользуюсь твоим состоянием и причиню тебе какой-то вред?

Вслед за польским восстанием действительно в России в кругах не только откровенных реакционеров, но и либералов поднялась волна шовинизма. \"Я не был тогда в Петербурге, — писал Шелгунов, — но мне рассказывали, что в одно из представлений \"Жизни за царя\", когда начались польские танцы, всегда приводившие публику в восторг, и особенно мазурка с Кшесинским в первой паре, публика разразилась таким шиканьем, свистками и криками негодования, что должны были опустить занавес\". Шелгунов считал, что \"Колокол\" так или иначе должен был потерять большую часть своих читателей, \"даже если бы в нем и не было статей в защиту поляков\". \"Время \"Колокола\" кончалось…\"

— Нет, — покачал он головой. — Просто… я хочу… быть один. — Крепко держась за перила, он вскарабкался на первую ступеньку и, остановившись на ней, взглянул вверх, пытаясь разглядеть конец лестницы. Он пытался высчитать, сколько еще ступеней осталось преодолеть.

Известно отношение Ленина к позиции, занятой в польском вопросе издателем \"Колокола\"; \"Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена за защиту Польши, когда все \"образованное общество\" отвернулось от \"Колокола\", Герцен не смутился. Он продолжал отстаивать свободу Польши и бргчевать усмирителей, палачей, вешателей Александра II. Герцен спас честь русской демократии\".

Итоги мятежного 1863 года Герцен подвел в статье, которая была названа им торжественно \"В вечность грядущему 1863 году\". Она появилась в \"Колоколе\" 15 декабря 1863 года. Это был реквием погибшим, истекшей кровью Польше, \"отдающей четвертого сына после трех падших, пятого после четырех\", \"мужественной, неуловимой… гибнущей здесь и возрождающейся возле\".

— Мистер Денни просил, чтобы я осталась при тебе. Я могу тебе читать, приносить разные вещи, заботиться о тебе.

Он поднялся на следующую ступеньку и прохрипел:

Но это был и взгляд в будущее — мысли о \"нарождающейся России\". \"Польскому делу мы принесли, что могли… Мы горды тем, что за него лишились нашей популярности, части нашей силы; мы горды той бранью, той клеветой, той грязью, которой бросали в нас за Польшу ярыги патриотизма и содержанцы III отделения… Но далее мы чувствуем наше бессилие во всем, вне русского вопроса\". Издатели \"Колокола\" предполагали в дальнейшем посвятить себя \"исключительно\" русскому делу, но говорить о нем с людьми, которым дорога \"не кровавая, не терзающая Польшу Россия, а Россия, вспахивающая в тиши с своими полями — поле будущего развития\". Их, \"живых\", и предполагал созывать \"Колокол\" \"вместе с молодым поколением\". Статья заканчивалась призывными словами: \"Пять лет мы без устали сзывали живых. Теперь, благо мертвые ушли и никто от мертвых не остался, будем звонить к самой обедне, звать к сознательному делу!\"

— Сам…

— Можно мне посмотреть, как ты поднимаешься? Интересно, сколько это займет времени? Конечно, если ты вообще сможешь подняться.

Герцен повторил здесь идею, высказанную им еще в статье \"Журналисты и террористы\". Обращаясь к революционной молодежи, он писал там: \"Соединяйтесь плотнее между собой, чтоб вы были сила, чтоб вы имели единство и организацию, соединяйтесь с народом…\" Теперь он повторял этот призыв с новой силой — неудача польского восстания показала насущную необходимость единения сил для перехода к сознательному делу. В статье \"В вечность грядущему 1863 году\" Герцен снова, теперь уже основываясь на неудачном опыте поляков, вернулся к мысли о несвоевременности восстания, его гибельности для общего дела. Для России, говорил он, оно \"было несчастием, оно врывалось в начатое русское дело, путало его, усиливало правительство и будило в народе чувства звериные и кровожадные\". Однако и теперь, как и прежде, он был убежден, что восстание было неизбежностью, остановить его нельзя. \"Да и что же можно было сказать полякам? Подождите, не чувствуйте боли, не чувствуйте оскорблений… мы еще не готовы?\" Годом ранее в \"Обращении к комитету русских офицеров в Польше\" Огарев, его подписавший, еще более решительно высказался о губительных последствиях надвигающегося преждевременного восстания: \"…Польша, очевидно, погибнет, а русское дело надолго потонет в чувстве народной ненависти, идущей в связь с преданностью царю, и воскреснет только после, долго после, когда ваш подвиг перейдет в такое же преданье, как 14 декабря, и взволнует умы поколения, теперь еще не зачатого…\"

— Я дойду. — Он поставил ногу на очередную ступеньку, ухватился за перила и подтянулся. Отечное сердце подскакивало до горла, душило его. Он закрыл глаза и, хрипя, с трудом вдохнул воздух.

— Интересно, — сказала Пат, — так ли вела себя Венди? Она была первой, правда?

— Я любил… ее, — выдавил Джо.

— О, я знаю. Мне говорил Дж. Дж. Эшвуд — он прочел это в твоих мыслях. Я очень подружилась с ним, мы проводили вместе много времени. Можно даже сказать, что у нас был роман. Да, это можно так назвать.

5

— Наша теория, — сказал Джо, — была… — он вздохнул глубже, — верна. — Он преодолел еще одну ступеньку, потом, с огромным трудом, следующую. — Что ты и Дж. Дж… договорились с Роем Холлисом. Чтобы заманить…

— Верно, — признала Пат.