Мое солнце, Шемс, пришел!
Среброликий, золотой месяц мой ко мне пришел!
Мое ухо, мое око, свет моих очей пришел!..
Время пить вино, чтоб ум гром и молнии метал.
Мои крылья, Шемс, пришел. Время птицей в небо взмыть!
Время мир наполнить рыком. Лев пришел!
Время мир наполнить светом, мое утро, Шемс, пришел!
Шемседдин вернулся в Конью 8 мая 1247 года. Все, кто прежде поносил его, явились к нему с покаянием. Он с улыбкой простил их, хоть знал, что раскаявшийся враг опасней нераскаявшегося. Впрочем, среди мюридов и дервишей, пришедших к нему на поклон, большинство не было ни его врагами, ни его друзьями: просто не ведали они, что творят.
Началась прежняя неистовая жизнь. Каждый вечер собирались маджлисы с пением и пляской, длившиеся ночи напролет. Их сэма на сей раз были открыты для каждого и стали привлекать толпы народа.
Сэма стали модой в султанской столице. Всякий уважающий себя торговец, вельможа или бей считал себя оскорбленным, если Шемс и Мевляна не участвовали в собраниях, которые они устраивали в своих палатах, садах и виноградниках.
То, что для Мевляны было способом выражения его новой веры, для них стало развлечением, помогавшим забыться среди монгольских грабежей, отвлечься от мыслей о позоре и гибели сельджукской державы. Но Джалалиддин впервые получил для своих стихов простор.
И порой высказывал в стихах мысли, которые Шемс не осмеливался поведать даже своим самым близким друзьям.
Что вера пред твоим неверьем?
Пред птицей Феникс — муха иль комар.
Да, вера — как вода бессмертья, неверье — черная земля.
Но вера и неверье — мусор для твоего огня…
Пусть вера — свечка, а неверье — ночь.
При виде солнца говорит неверье:
«Мы, вера, больше не нужны. Пойдем-ка прочь!»
Пусть вера — конь религии. Но в конях нужды нет
Тому, чей путь — любовь, тому, чья скорость — свет.
Тому, кто с головы до ног по самой сути — новь.
Да, в ночи невежества и бездуховности, говорит поэт, вера — свеча. Но когда восходит солнце любви к человеку, становятся мусором сами понятия веры и безверия.
— …а могут и не убить, — договорил он. — Интересно же узнать, правда, Томми-бой?
Гуманизм Джалалиддина при всей своей всеобщности отнюдь не абстрактен. В его поэзии прославление Совершенного Человека неотделимо от прославления человеческой личности.
ГЛАВА 51
Сокол в небе — вот первое, что увидел Томас.
Не призрак. Не труп. Обычный сокол-сапсан, мирно паривший в высоте. Шлейф дыма он заметил уже после… Дым медленно стелился по земле, и вслед за ним потянулась череда недавних воспоминаний… Внезапно Томас понял, что уже не спит.
Для поэта его друг — живой человек по имени Шемседдин Тебризи. Но в то же время он прилагает к нему эпитеты, которые с точки зрения и правоверного духовенства, и суфийской традиции могут быть лишь атрибутами бога или его пророков. Он величает друга «солнцем мира, светочем истины, душой, перед которой весь мир — безжизненное тело», «свечой, к которой в вечности, как мотыльки, стремятся души». Все это для любого религиозного правоверия и сейчас звучит богохульством.
Над ним склонились два лица: Ленни — поистине это уже входило в обычай — и Элизабет.
Он сел и помассировал затылок. Оказалось, что он лежал прямо на дороге, в пыли. Томас поднял голову. От рекламного щита с зеленой жабой не осталось и следа. Так же как и от пожара — за исключением слабых струек дыма и облачков копоти кое-где.
Как-то ближе к осени во время собрания в доме золотых дел мастера Саляхаддина, когда умолкли на минуту уставшие музыканты, к Шемседдину, воспользовавшись паузой, почтительно приблизился молодой дервиш.
Он с трудом разлепил губы.
— Как?.. — хрипло произнес он и чуть не задохнулся в жесточайшем приступе кашля.
— Скажи, учитель, ты святой иль нет?
Ленни улыбнулся.
— Мы услышали ваш крик, — сказал денди. — А потом — тишина. Мы подумали, что вы потеряли сознание в дыму.
Дервиш был совсем юн. В его глазах светились простодушие и вера. Он осмелился задать вопрос лишь потому, что было ему чрезвычайно важно знать ответ. Но Шемседдин понял: за простодушием этого юнца стоит чье-то многоопытное коварство.
— Вы должны поблагодарить Ленни, — сказала Элизабет дрожащим голосом. — Он спас вам жизнь.
Ленни скромно пожал плечами.
— Вместо того чтобы запаниковать, как все остальные, — продолжала Элизабет, — он подал идею принести инструменты, чтобы сломать железную штору, которая закрывала вход. Нам удалось приподнять ее на полметра. Вы лежали прямо за ней.
Томас с трудом сглотнул слюну. Во рту ощущался привкус бензина.
Вопрос таил в себе смертельную опасность. Для отчужденного религиозного мышления тех времен святость, то есть санкция непререкаемого божественного авторитета, была таким же непременным условием истинности, какими впоследствии станут разумность, гуманность или научность. Одно дело — слово или мысль обычного человека: они принадлежат лишь ему самому и потому ничего еще не доказывают. Другое дело, если это слово, мысль высказываются от имени бога. Цитаты из священных книг, их толкования, ссылки на изречения и деяния пророков, на авторитет богословов, причисленных к лику святых, были непременным оружием в идейной и политической борьбе, обязательной упаковкой, маскировавшей реальное содержание мысли и стоящие за нею интересы.
— То есть я был на первом этаже? — спросил он.
Скажи Шемс «нет», и он был обречен на поражение. Но и сказать «да» было не менее опасно: святость требовала подтверждений, чаще всего чудес, и притом немедленных.
— Да.
Шемседдин Тебризи ответил притчей об иранском простаке Джухе, похожем на нашего Иванушку-дурачка.
Он вспомнил, что его действительно перенесли вниз. И снова увидел перед собой лицо человека, прежде скрытое маской. Фрэнки.
Однажды к Джухе прибежали соседи: «Погляди-ка на улицу, видишь, какие яства несут?!» — «А мне-то что?» — ответил Джуха. «Смотри, смотри, несут в твой дом!» — «А вам-то что?» — отрезал Джуха.
— Мы едва успели вас вытащить, и крыша обрушилась. Провалилась внутрь здания.
— А Виктор?
— Святой я или нет, — заключил притчу Шемседдин Тебризи. — Вам-то что?
— Это… это было ужасно. Он больше не кричал. А потом… он исчез в пламени. Сгорел. — Элизабет нервно стиснула руки. — Но это еще не все. Убийца уехал. На внедорожнике.
— Что? — Томасу показалось, что он ослышался.
Шемс, сам вышедший из народа и обладавший незаурядной начитанностью и огромным даром убеждения, часто прибегал в своих речах к простонародным притчам и анекдотам, пересыпал свою речь не только цитатами из Корана, но пословицами и прибаутками. Именно он обратил взор Джалалиддина от книжной учености к народной словесности, и ему больше других обязаны мы тем, что поэзия Джалалиддина Руми, и в первую очередь его «Месневи», — не только свод знаний его времени, но и бесценная сокровищница фольклора. Многие сюжеты и мотивы этой великой книги прямо почерпнуты из бесед Шемседдина Тебризи, записанных «писарями тайн».
— Мы даже не поняли ни откуда он выскочил, ни откуда взялась машина. Он в одно мгновение прыгнул в нее и уехал в сторону пустыни.
Томас с трудом мог в это поверить. Тот тип что, улетел на крыльях? Полная чертовщина…
Как ни остроумен, однако, был ответ Шемседдина, он не мог прекратить начинавшуюся в городе смуту. Простые, не искушенные в богословии люди, естественно, полагали, что Шемс святой, раз Мевляна говорит о нем такими словами.
— Есть одна проблема, — заговорил Ленни, покусывая губы. — Очевидно, нападение на Каминского и на вас было просто отвлекающим маневром.
— Что вы несете? По-вашему, убийца устроил пожар и прикончил Виктора только затем, чтобы сбежать? Мягко говоря, это…
«Как бы не так! — возражали улемы и те самые мюриды, которые недавно каялись перед Джалалиддином и его другом. — Мевляна не знает, что говорит. Если б Шемс был святым, давно явил бы нам чудо!»
— Не для того, чтобы сбежать. Для того, чтобы заняться нами, — перебила Элизабет.
— Пока мы здесь возились, пытаясь вытащить вас, он захватил Карен и Перл. Мы увидели их, когда он уезжал. Они были на заднем сиденье — стучали в стекло.
УБИЙСТВО
— Убийца уехал. Вам больше не грозит опасность. Пожалуйста, прогуляйтесь с полчасика.
Эти слова Томаса были обращены к Элизабет, Питеру и Ленни.
После очередного скандала, когда Шемса во время его беседы прерывали вопросами, возражениями, ссылками на священное писание, он в сердцах заметил Веледу:
И повергли их в величайшее изумление.
— Идите же, — настаивал он. — Инспектору Коулу и мне нужно поговорить с Сесилом.
— Видишь, до чего они дошли! Снова хотят разлучить меня с Мевляной. Что ж, пусть радуются — на сей раз я так уйду, что и следов моих не отыщут!
Это было неожиданно. И даже обидно. Но все трое подчинились без возражений.
Томас ненавидел себя за то, что ему пришлось так поступить, но у него не было времени на объяснения. Недавние события изменили весь прежний расклад. Прежде чем действовать дальше, надо было кое-что прояснить. Он взглянул на обоих мужчин.
Джалалиддин чуял недоброе. Но и думать не хотел о новой разлуке. Напротив, хватит его другу быть «Летучим Шемсом». Он должен обосноваться в Конье, пустить здесь корни.
— Пойдемте со мной.
Камерон слегка нахмурился, но подчинился. Сесил, совершенно растерянный, беспрекословно пошел за ними, двигаясь, словно во сне. Рана на его лбу перестала кровоточить. Томас привел обоих в бар «У Пинка». Там он усадил Сесила на стул, приложил к его лбу мокрую тряпку и сунул в руки стакан с водой.
— Да что такое на вас нашло? — наконец спросил Камерон.
Шестнадцатилетняя Кимья, воспитанница поэта, давно заглядывалась на необыкновенного человека, перед которым благоговел сам Мевляна. Шемс и в самом деле производил необыкновенное впечатление. В каждом жесте, каждом движении — непоколебимая твердость, но ничего от благостности шейха или суровости аскета. На губах — постоянная усмешка, во взгляде — мягкая печаль, внезапно сменявшаяся яростным исступлением. Борода седая, но походка легкая, быстрая, как у юноши. И огромная власть слова, взгляда над людьми.
Томас проигнорировал вопрос и повернулся к заправщику.
— Мы тебя слушаем.
— М-меня?
— Ты ушел с Виктором и Перл. Вернулся один, с разбитой головой. Рассказывай.
Понадобилось больше получаса, чтобы воссоздать картину событий — так сильно Сесил заикался. Видно было, что он слегка не в себе, — должно быть, исчезновение Перл подействовало на него сильнее, чем даже ранение.
Осенью сыграли скромную свадьбу. Став женой Шемседдина, Кимья из-под крылышка Киры-хатун переселилась на другую половину медресе, в келью, отведенную Шемседдину.
По его словам, выходило так: Виктор, Перл и он сам зашли в свою комнату в доме рядом с баром — Перл захотелось забрать свои вещи. Потом у Каминского схватило живот, и он отправился в туалет. Тогда и появился убийца. Он был вооружен электрошокером. Он с одного удара вырубил Перл, потом вытащил Каминского прямо из сортира, со спущенными штанами. Сесил попытался ему помешать, но получил удар в лоб, разбивший ему надбровье, после чего на какое-то время тоже вырубился. Когда он очнулся, убийца вместе с Виктором исчез. Перл лежала неподвижно. Он запаниковал и помчался к ангару, где были остальные. Вот и вся история.
— Каминский начал кричать именно в этот момент, — вспомнил Томас. — И все помчались к горящему зданию, кроме тебя. Ты, вместо того чтобы бежать с остальными, попросил Карен пойти с тобой?
Муж привязался к ней, как к ребенку или птичке божьей. Жалел ее, словно чувствовал — недолго им быть вместе. Но по-народному жалеть — и значит любить.
— Я п-переп-пугался. Я х-хотел п-помочь П-перл… Он-на б-была к-как м-мертвая… А в-все уб-бежали…
Вопреки надеждам Джалалиддина женитьба друга только ускорила развязку.
— Но когда вы прибыли на место, оказалось, что Перл исчезла.
— Т-точно.
Здесь нужно наконец назвать имя, которое Джалалиддин до конца своих дней не желал поминать даже в мыслях своих. Имя его второго сына, рожденного в Ларенде Гаухер-хатун и нареченного поэтом в честь рано умершего брата Аляэддином.
— Не понимаю, — проворчал Камерон. — Как это — исчезла?
— Н-ну, т-то есть ее уже не б-было в-в к-комннате.
Это был странный характер. Все он делал наперекор, и прежде всего своему старшему брату Веледу. Тот был почтителен, прилежен, смирен. Аляэддин же зол, своенравен, буен. Как-то у Веледа пропал золотой динар. Он искал его по всему дому и наконец случайно обнаружил в книге, принадлежавшей Аляэддину. Велед с яростью набросился на брата. А тот только усмехался довольный:
— Почему вы разделились с Карен?
— Ты ведь святой, для тебя деньги ничего не значат!
— Он-на с-сказ-зала м-мне, ч-чтобы я шел к в-вам н-на п-помощь и ч-что он-на п-поищет П-перл одна.
— Ах вот как. И ты оставил ее одну? — спросил Камерон.
Отец с трудом их помирил. Джалалиддин понимал: юноша хочет утвердить себя, высвободиться из-под гнета отцовского авторитета, ищет собственного пути, и надеялся, что сын, повзрослев, образумится. Но не тут-то было.
— Н-ну д-да.
Полицейский покачал головой. Его лицо все больше мрачнело, по мере того как лицо Сесила, напротив, становилось все бледнее.
Дьявольски способный Аляэддин с трудом кончил медресе. Благодаря влиянию отца он получил пост мударриса, но всем своим поведением показывал, что не дорожит ни должностью, ни учениками, ни уважением окружающих, ни именем отца. Его семья часто сидела без денег, без еды, а он проводил недели на виноградниках, кутил, пьянствовал с сомнительными друзьями, менял наложниц.
— А убийца? — спросил Камерон очень спокойно. — Как ему удалось застигнуть вас врасплох? Какого черта вы делали, ты и Перл, пока Виктор сидел в сортире?
«Ради Аллаха, ради Аллаха, ради Аллаха, — писал ему поэт, — если хочешь ты успокоить сердце отца твоего, не забывай о доме своем и домашних своих. Да спадет скорей пелена с глаз сына моего, ибо там, куда направил ты своего коня, нет ничего, кроме миража. Многие скакали туда же, куда и ты, но, прискакав, увидели, воды там нет. Не надо, не надо, не надо, не надо, и все тут!.. От мужества, благородства и человечности твоей ожидаем мы, что не станешь ты ранить сердца, молящиеся о твоем счастье. Слабый отец твой десятки раз ходил к эмиру Сейфиддину и его людям, прижав руки к груди, стоял в прихожей рядом с обувью, хоть ты знаешь, что это и не в моих обычаях. Но, щадя тебя, пошел я и на это. Ради Аллаха от дома своего, от людей своих не отделяйся… Успокой отцовское сердце, дабы не было ему нужды писать письма тебе, а мог бы он вознести благодарственную молитву!»
Сесил пробормотал что-то неразборчивое.
— Не слышу! — рявкнул коп.
Но и таска, и ласка — все было бесполезно. Юношеский эгоизм с годами стал сутью его натуры. Он жаждал самоутвердиться, обрести свободу, на деле же попал в самое пошлое рабство к своим слабостям и порокам, к собственной гордыне. Какая там независимость! Словно кукла, повторял он каждое движение брата и отца, но, точно в зеркале, — все наоборот.
— Ц-целов-вались…
Как и следовало ожидать, достаточно было Шемсу появиться в Конье, стать другом Мевляны и учителем Веледа, чтобы Аляэддин возненавидел его. Женитьба Шемса еще больше разожгла его ненависть.
Коул положил руки на плечи молодому человеку.
Кимья была красива. Когда ей исполнилось четырнадцать, Аляэддин сам хотел взять ее в жены. Но Мевляна слишком любил свою воспитанницу, чтобы отдать ее за такого человека, как Аляэддин, да еще третьей женой! И вот теперь Кимья стала женою ненавистного тебризца!
Молодожены поселились в медресе. Осень выпала в тот год холодная, в кельях было зябко, как в гробницах. Единственная земляная печь помещалась в прихожей. Отгородив часть прихожей суконным занавесом, Шемседдин с Кимьей перебрались поближе к теплу.
— Вот тут я чего-то не понимаю. Надеюсь, ты мне объяснишь. Вам троим всего-то надо было принести канистру бензина. На это должно было уйти пять минут. Причем предполагалось, что вы будете очень осторожны, потому что поблизости шатается опасный психопат. Однако же нет. Вместо этого вы идете за шмотками, застреваете в сортирах и лижетесь в комнате. В результате мы имеем три трупа и два исчезновения. Я правильно излагаю?
Навещая отца, Аляэддин под любым предлогом норовил пройти через прихожую, постоянно напоминая Кимье о своем существовании.
Сесил буквально скукожился на глазах. Камерон резким движением выхватил у него из-за пояса бейсбольную биту.
Шемсу это наконец надоело. Когда Аляэддин в очередной раз захотел пройти через прихожую в келью, дескать, там осталось его джуббе, он отрезал:
— Коул! — предостерегающе сказал Томас.
— Линкольн, не встревайте, ради бога!
— Я запретил всем сюда ходить и мешать моим размышлениям. Я избрал это место для уединения. Понятно?!
И полицейский буквально впихнул биту в руки Сесила.
— Сесил, ты кретин. Ты меньше чем ничто. Абсолютный ноль. А теперь ты возьмешь вот это и будешь стоять у въезда в поселок. И если снова появится психопат на джипе, ты нас предупредишь. Если в пустыне что-то шелохнется, ты нас предупредишь. Если хоть муха пернет…
Аляэддин в бешенстве выскочил на улицу и больше к отцу не являлся. Приятели, которым он рассказал о столкновении с Шемсом, день ото дня подогревали его ярость: «Где это видано, чтобы человек, поселившийся в чужом доме, гнал из него хозяйского сына! Нужно быть робким, как женщина, чтобы это стерпеть». Аляэддин вел такую жизнь, что в друзьях его оказались приживалы вельмож, тайные и явные враги Шемседдина и Мевляны.
— …й-йя-а вас п-предуп-прежу.
— …господин инспектор.
Когда слухи о поведении сына дошли до Джалалиддина, он написал ему еще одно, последнее письмо. «Если кто-либо по небрежению толкает нашего сына на путь, противный его природе, да не спешит он устремиться по этому пути. Пусть весь мир изменится в твоих глазах, пусть весь мир тебе изменит. Ты иди своим путем, не изменяй себе… Считай, что в той келье живет твой отец. Сколько тупых и простодушных людей склоняются на злые дела лишь потому, что другие тоже их творят. Но разве разумный человек выбьет себе глаз оттого, что у такого-то нет одного глаза, а такой-то косой? И не станет разумный содомитом оттого, что таков кто-то другой, не пристала ему подобная гадость!..»
— Г-госп-подин ин-нспектор.
— Отлично. Не стану скрывать: мне по хрену, если тот психопат настрогает тебя ломтями. А если ты будешь делать еще что бы то ни было, кроме как смотреть в сторону горизонта, я сам тебя убью. Теперь вали.
Поэт обращается к лучшим свойствам человеческого характера: к душевной щедрости, благородству, призывает сына «высунуть голову из окна подлости и ячества», выйти из дверей «мерзости себялюбия».
Они с Томасом какое-то время смотрели вслед молодому человеку, медленно бредущему вдоль улицы. Бейсбольная бита волочилась за ним по пыли. Вид у него был самый жалкий.
— Что вы обо всем этом думаете? — наконец спросил Томас.
Напрасно. Все лучшие свойства его сына уже побеждены эгоизмом, ревностью, озлобленностью. Раб своих страстей, он становится орудием тупиц от правоверия, ненавидящих все человеческое, вельмож, страшащихся проповеди и Шемседдина и Мевляны, ее влияния на простонародье.
— Что он мелкий мудак, — проворчал коп.
–
— А еще?
— Он лжет.
В начале зимы золотых дел мастер Саляхаддин вместе с другими ремесленными старейшинами приглашает на сэма Мевляну и Шемседдина. Поэт пляшет, импровизирует стихи, заражая всех своим неистовством. Музыканты, обессилев, сменяют друг друга, а над поэтом словно не властны ни усталость, ни время. Два дня и две ночи подряд длится этот пир духа.
— В самом деле?
— Иначе зачем бы я это сказал?
Кимья, оставшись одна, уходит ночевать к Кире-хатун. Наутро третьего дня, вернувшись к себе, чтоб развести в очаге огонь, она находит у постели накрытый крышкой поднос и рядом большой арбуз. На подносе пахлава, печенье из слоеного теста с медом.
Томас немного поразмышлял.
Ясная радость переполняет сердце молодой женщины. Ее Солнце, ее мужчина помнит о ней, где бы он ни был: пахлава — ее любимое лакомство.
По большей части он был согласен с Коулом. Последовательность событий они восстановили более-менее верно. Исчезновение Перл подкосило Сесила, в этом не было никакого сомнения. Однако заправщик в очередной раз появился на сцене как-то подозрительно вовремя.
Он что-то скрывал. Оставалось узнать почему.
Ожидая его возвращения, она съедает всю пахлаву. Арбуз — для Шемса, он любит утолять им жажду после радений. Но пахлава такая приторная, ей нестерпимо хочется пить.
— Вы могли бы посильнее на него надавить, — наконец проворчал Томас.
— Не беспокойтесь, я это сделаю. А теперь давайте колитесь сами.
Шемс, наверное, не рассердится, если она отведает один ломоть: арбуз большой, и к тому же сейчас холодно, не успеет закиснуть. Как-никак скоро полдень, должны же они наконец вернуться от Саляхаддина?!
— Что?
— Не стройте из себя святую невинность. Вы второй раз встречаетесь с убийцей, и он отпускает вас с миром. Такое ощущение, что он к вам неравнодушен. Ну так что, у вас есть что мне рассказать?
Она открывает суму, которую муж всегда кладет у себя в изголовье. Шапки-ладьи, набалдашника для посоха с именем аллаха там нет. Он обычно берет их с собой на маджлисы и сэма.
Томас кивнул.
Кимья достает кривой йеменский нож. Снимает с арбуза обе верхушки. И, улыбнувшись при мысли, что так всегда разрезает арбуз ее любимый, жадно вонзает зубы в красную податливую мякоть.
— Да, — со вздохом сказал он. — Пока я лежал без сознания, я видел… что-то вроде сна. Видение из прошлого.
— И?..
–
— Убийца… Я с ним уже встречался. На самом деле — мы с ним друзья детства.
Когда Шемс после полудня возвращается домой, Кимья его не встречает. Откинув полог, он видит; жена, скорчившись, лежит на постели. Что с ней?
ГЛАВА 52
Телефонный звонок вырвал агента Спаркли из глубин сна.
— Хатун! Кимья! Птица моя!
Спаркли издал глухое ворчание, как бульдог, у которого отнимают кость, и, взглянув на будильник, нахмурился.
Она не отвечает, не подымается. Глаза широко раскрыты — в них страдание и ужас. Дыхание едва заметно. Склонившись над нею, он видит; она пытается повернуть голову. И, проследив за ее взглядом, замечает надрезанный арбуз на подносе. Быть может, она просит пить?
Чарлин потянула к себе простыню.
Он вскакивает с колен. Хватает арбуз, нож.
— М-м-м? — сонно пробормотала она.
— Ничего, дорогая. Спи.
Нечеловеческий хрип вырывается из ее груди.
Он встал.
Арбуз, ударившись о каменные плиты, разлетается по полу кровавыми ошметками.
Будильник стоял на ночном столике, рядом с кобурой, где отдыхал «Глок-17». Мобильный звонил из кухни — вчера вечером Спаркли забыл захватить его в спальню.
Если этот чокнутый жаворонок не перестанет названивать, то перебудит весь дом!
По мусульманскому обычаю, ее хоронят на следующее утро. Шемседдин, молча склонив голову, выслушивает соболезнования. Он не нуждается в них — ни в соболезнованиях, ни в утешениях. Молча идет он под причитания плакальщиков и пение хафизов за погребальными носилками. Спиной ощущает ненавидящие взгляды, словно он виноват в этой смерти. Слышит за собой шепот: «Проклятый… Приносит несчастье». И чувствует, как железный обруч стискивает его сердце.
Спаркли пересек комнату, по дороге чуть не споткнувшись о робота из подразделения «Пауэр Рейнджерс», вышел в коридор и на мгновение остановился перед комнатой Скотта. Заглянув в приоткрытую дверь, он убедился, что сын по-прежнему спит. Шэннон обычно вставала на рассвете, но Скотта в это время не заставило бы подняться даже землетрясение.
Медресе погружено в траур. Шемседдин никуда не выходит, никого не желает видеть. Он и вправду приносит несчастье, навлекает ненависть и смерть на тех, кого любит. Он никогда не простит себе, если, упаси аллах, что-либо случится с Мевляной.
Телефон все звонил.
— Сейчас, сейчас, — пробормотал Спаркли, — иду…
Джалалиддин, словно ныряльщик, погружался в глубины его духа, доставая бесценный жемчуг. Но жемчугом этим были его, Джалалиддина, собственные слова. Он обязан сохранить, приумножить добытые богатства. Но для этого Шемс должен исчезнуть. На сей раз он все продумал. Дервиши-каландары укроют его, уведут за тридевять земель. Они обещали прийти в четверг.
Он вошел в кухню. Оказывается, Шэннон уже проснулась и сейчас стояла с трубкой в руке.
— Алло?
Четверг, 5 декабря 1247 года, Шемседдин провел в своей келье. Вечером он услышал: его зовут. И не спеша направился к двери. То были его последние шаги по земле.
Спаркли обошел стол.
–
— Нет, это Шэннон Спаркли.
На рассвете Джалалиддин ворвался к своему сыну Веледу.
— Вставай! Чего ты спишь? Ищи своего шейха! Снова душа наша не чует его благословенного запаха!
— Шэннон, дай мне телефон.
Велед вскочил с постели. Ошалело поглядел на отца. Тот был вне себя.
— Да, папа здесь.
Он взял у дочери трубку.
— Беги ищи! Подними город! Скорее!
— Спаркли.
— Дэвид Уэлш.
Наспех одевшись, Велед выскочил из кельи. Шемседдина нигде не было. Ни в медресе, ни у ахи, ни в мечетях, ни в ханаках, ни в караван-сараях. Ни ночная, ни утренняя стража у всех городских ворот не видела, чтобы кто-нибудь похожий на него покинул город.
Бульдожье лицо Спаркли вытянулось. Еще немного — и он бы проглотил телефон.
— Одну минуту. — Он прикрыл трубку рукой. — Иди к себе, Шэннон. Еще рано.
Пока продолжались поиски, Мевляна не смыкал глаз.
У нее за спиной уже висел школьный рюкзак, но при этом она была по-прежнему в пижаме и ее глаза все еще были сонными.
— Ну-ууу, пожа-алуйста…
«Он обезумел от разлуки, — вспоминал впоследствии Велед. — Не знал, где у него голова, где ноги. Шейх, к которому обращались за фетвой, превратился в опьяненного любовью поэта, аскет стал виноторговцем. Но не тем виноторговцем, что пьет и продает вино из винограда. Кроме вина, света, его душа, вся свет, не вкушала иного напитка».
Обычно она выпрашивала что-то до тех пор, пока не получала желаемое. Но на этот раз что-то в отцовском выражении лица убедило ее, что лучше этого не делать. Шэннон преувеличенно громко вздохнула и пошла к двери. Спаркли машинально следил, как ее маленькие ягодицы постепенно удаляются. Потом он тоже вздохнул и снова заговорил в трубку:
— Черт возьми, как вы узнали этот номер?!
Снова облачился Джалалиддин в траурное лиловое ферадже из индийской материи, надел шапку цвета меда, обмотал ее лиловой, широкой книзу и сужающейся кверху чалмой. Расстегнул на груди рубаху, надел мягкие сапожки. Вместо четырехугольного арабского ребаба велел сделать ребаб о шести углах. Шесть углов — шесть концов вселенной: Восток и Запад, Север и Юг, Небо и Преисподняя. Голос его ребаба должен был достичь ушей Шемса, где бы он ни был.
— У меня есть некоторые связи, — ответил Уэлш.
Меж тем слухи, наводившие на догадки, одна страшнее другой, стали доходить до Веледа. То двое подгулявших воинов в кабаке в еврейском квартале ухмыльнутся при имени Шемса: «Закатилось солнышко под землю, больше не вернется». То один из людей Аляэддина в ответ на расспросы скажет: «Ищи ветра в поле, а живую воду в колодце».
— А который час, вы знаете?
— Мне хотелось бы узнать нечто более важное.
А где же Аляэддин? Его находят в Кайсери. Днем молится, по ночам пьет вино, в забытьи кричит страшные слова о ледяной воде, кровавой бане.
— О чем?
— О Сете Гордоне и Викторе Крампе. О взрыве. Что в точности произошло?
Нет, нет! Только не это! Велед отгоняет от себя ужасные догадки.
Но вот служанка, убиравшая медресе, отправляется за водой не к фонтану, а к ближайшему колодцу, из которого поят скот, и по дороге замечает ржавые замытые пятна крови.
Доктор Уэлш положил трубку через три минуты и облокотился на перила террасы.
Ночью Велед кричит и плачет во сне.
Над заливом всходило солнце. Внизу какой-то тип совершал утреннюю пробежку в компании собаки. Со своей террасы доктор Уэлш мог наслаждаться великолепным видом, хотя сейчас красота Венеции была лишь слабым отблеском прежней.
Через пару часов станет очень шумно — уличные торговцы начнут торговать сувенирными безделушками, а заодно включат на полную громкость музыку всех стилей: джаз, южноамериканский рэп, песни индейцев, кантри… У каждого разносчика свой любимый стиль и свое время для обхода территории, и они не обращают внимания на ту какофонию, что получается в итоге…
Много лет потом будет он просыпаться по ночам с воплем ужаса. Мысль, которую мы не можем додумать до конца или не хотим допустить в сознание, часто приходит к нам во сне, ибо подсознание и во сне продолжает свою работу, сводя воедино намеки, признаки, неосознанные ощущения.
Дэвид невольно подумал, что примерно то же самое происходит в головах шизофреников. Множество голосов. Какофония. И для того чтобы понять ее скрытый смысл, нужны были настоящие специалисты — до недавнего времени он считал себя одним из лучших. Но сейчас, набирая телефонный номер, он спрашивал себя, не совершает ли самую большую ошибку в своей жизни.
Для Веледа, как и для других религиозных людей его времени, сон был откровением свыше. Но и сну не решился на сей раз поверить Велед, прежде чем не выяснит правду сам.
Он звонил Сету. Со вчерашнего вечера он проделал это множество раз. Три гудка — и он отсоединялся. Оставлять сообщение бесполезно. Если Сет не отвечает, значит, не хочет его слышать — предыдущие сообщения он наверняка стирал, не читая.
–
Один гудок. Два. Три…
— Да? — внезапно произнес голос с той стороны.
Следующей ночью, с тремя самыми верными, самыми близкими своими людьми он выходит из медресе. Без фонаря, точно воры, крадутся они к ближайшему колодцу. Луны нет, только декабрьские звезды безмолвно горят в холодном черном небе.
— Сет?
— Дэвид? (Смешок.) Рад слышать тебя по телефону!
Стук колодезной крышки. Кажется, в бездну опускается веревка с железными крючьями.
Ему показалось, что он различил шум мотора. Сет ехал в автомобиле.
— Где ты?
Всплеск. Еще три аршина веревки.
Пауза.
Держащий ее резко дергает в сторону. Тянет на себя. Веревка напрягается, но не поддается.
— О, извините, док. Плохо слышно. Все время треск…
Дэвид Уэлш почувствовал, как его сердце забилось сильнее.
Они берутся вчетвером. Раздирая ладони, тянут, тянут, тянут.
— Что там за история с Крампом?
Каждый удар груза о стенки заставляет Веледа содрогнуться.
— С Крампом? (Новый смешок.) Ну, это мои дела.
— Речь никогда не заходила о…
Груз показывается над краем. И в тот же миг они узнают в распухшем мертвом теле Шемседдина. Крючья, разодрав одежду, вонзились в обнаженный худой бок. Велед выдергивает их. Крови нет.
— Стоп, — оборвал его Сет. — Кроме шуток — никто не должен знать о том, где я и чем занят. Я не должен нигде засветиться. Договорились?
— Это угроза?
Куда же девать труп? До самого последнего мига Велед не хотел верить. И потому ничего не успел придумать. Но никто не должен видеть Шемса мертвым. Никто, кроме них, связанных клятвой.
— Нет, конечно. Просто рекомендация. Кстати, тут кое-кто хочет с тобой поговорить.
И тут его осеняет. Рядом стоит пустая гробница вельможи Бедреддина Гевхерташа, того, на чьи деньги построено их медресе. Он поставил рядом и гробницу, в которой завещал похоронить себя. Там, только там они могут этой же ночью втайне от всех предать земле Шемседдина Тебризи.
Снова пауза — собеседник передавал кому-то трубку. Внезапно доктор Уэлш ощутил леденящий холод дурного предчувствия.
— Папа? — почти прошептал голос Карен.
–
ГЛАВА 53
Через десять лет молодая жена Веледа Фатима-хатун, проснувшись ночью, с ужасом поглядит на мужа. Никогда она не видела его таким: растерянным, рыдающим в голос, смятенным. Что с ним? Велед знает ее бесстрашие, ее мужество. Но она должна поклясться: никогда ни намеком, ни словом не открывать этой тайны.
Камерон вынул две бутылки пива из холодильника. Томас какое-то время задумчиво барабанил пальцами по панели музыкального автомата, пока наконец не остановился на сборнике композиций Брюса Спрингстина. Потом оба сели. Камерон положил свою полицейскую бляху перед собой на стол. Его белокурые волосы слиплись. От былого имиджа серфингиста-плейбоя уже давно ничего не осталось. Сейчас его лицо было в пыли и грязи, как стены этого бара-бардака.
Фатима-хатун молчала полвека. Лишь глубокой старухой, когда уже не было в живых ни Джалалиддина, ни Веледа, не в силах унести тайну в могилу, она поведала ее своему сыну, который был обязан Мевляне тем, что явился на свет, а не был убит в утробе. И через пятьдесят лет после смерти Джалалиддина «писарь тайн» его внука шейх Ахмед Эфляки записал ее рассказ.
— Итак? — спросил он.
Томас зажег сигарету — первую за долгое время. Глубоко затянулся и выпустил дым в потолок.
— Убийцу зовут Сет, — сказал он.
–
Молчание.
— Сет Роберт Гордон, если полностью. Когда мы были мальчишками, у него было прозвище Большой Боб.
Шемса вызвали к воротам не каландары. Семеро ждали его там в засаде. Среди них был и Аляэддин. Когда Шемс показался, семь длинных мясных ножей вонзились в его тело.
— Большой Боб?
Кровь смыли водой, принесенной в бурдюках, труп бросили в колодец.
— Он был здоровяком для своего возраста. И толстым к тому же.
Камерон прищурился.
— Итак, вы знаете убийцу.
— Вы тоже.
«Колодец, куда бросили Шемседдина, был открыт Веледу ночью во сне. Вместе с друзьями он тайно поднял тело из колодца и предал его земле», — рассказала Фатима-хатун.
— То есть как?
Но место, где он похоронен, оставалось тайной еще семь веков.
— Это Фрэнки, водитель автобуса. По крайней мере, так он нам представился, если помните. Полагаю, где-то существует и настоящий Фрэнки. Водитель, чьи документы забрал убийца. И если хотите знать мое мнение, то настоящему водителю его документы больше не понадобятся.
–
Коул долгое время смотрел на него.
Семь с лишним веков минуло. За толщей времен не слышна боль, не слышны голоса отчаяния и горя: все равно его давным-давно не было бы в живых, давно истлели бы его кости.
— Дайте мне сигарету, — сказал он наконец.
Сколько людей великих и безвестных ушло в землю за это время. Сколько убийств и преступлений свершилось на свете.