Не стоит и говорить о том, что за всеми этими приготовлениями внимательно следили медиумы миссис Леннон. На кухне в квартире была установлена горячая линия таро, и Джон Грин ночевал здесь в течение всего лета, чтобы, не дай Бог, не пропустить послеполуденного звонка Иоко, который раздавался примерно в три утра по нью-йоркскому времени. Ёсикава вычислил, что наиболее благоприятным моментом для отправления Джона, Шона, Масако и Ниси Фумия Саимару, слуги Джона, был конец первой недели мая, в то время как Йоко предстояло выехать только пять дней спустя. К месту назначения все должны были прибыть с юга, то есть пролететь через всю Японию, совершить посадку в Гонконге, а затем снова – уже всем вместе – вылететь в Токио.

Джон довольно легко перенес утомительное путешествие. На фотографиях, которые Ниси сделал в Гонконге, он выглядел помолодевшим и счастливым. Однако, когда вся семья добралась до Токио, в отеле «Окура» произошла накладка, и первые дни Леннонам пришлось провести в не слишком престижной обстановке. Но вскоре Йоко поняла, что впереди ее ожидает нечто похуже.

Дело в том, что, не удосужившись предупредить об этом Джона, она договорилась о пресс-конференции. Когда же пришло время проинформировать мужа, он наотрез отказался встречаться с журналистами. Йоко пообещала японским журналистам настоящую сенсацию. На самом деле речь шла о туманном проекте сочинения мюзикла для постановки на Бродвее, о котором Джон ничего не знал. После многочасовых дискуссий, постоянно прерываемых звонками Джону Грину, Леннон согласился объявить журналистам, что когда-нибудь в будущем, возможно, он сочинит что-то в этом роде. Журналисты были разочарованы и оказали Леннонам подчеркнуто холодный прием.

Но это уже не имело значения. Следующую партию Йоко разыгрывала со своей матерью. Она ожидала от нее звонка, не желая делать первый шаг. Но проходили дни, а телефон безмолвствовал. Иоко обратилась за советом к Грину, который порекомендовал ей действовать самой. Мать по характеру ни в чем не уступала дочери, и когда Иоко поинтересовалась, почему та не позвонила, пожилая женщина ответила, что, не дождавшись известий от дочери, решила, что ее приезд перенесен. А поскольку лето было в самом разгаре, она приняла приглашение друзей погостить за городом. И, как назло, уезжала именно теперь, так что с Джоном и Йоко могла повидаться лишь в августе.

Йоко стала настаивать, что они приехали в Японию исключительно для того, чтобы повидаться с госпожой Оно и что такому занятому человеку, как Джон, нелегко провести в ожидании целых два месяца. Мать ответила, что Джон, кажется, достаточно богат, чтобы не работать, а Йоко вполне может себе позволить столько раз летать из Америки в Японию и обратно, сколько ее душе угодно. И предложила прислать в Токио трех маленьких дочерей Кейсуке, брата Йоко, которые могли бы поиграть с Шоном и составить компанию Джону в ожидании того момента, когда вся семья соберется вместе.

Одним ударом пожилая леди разрушила планы, которые строила Иоко: у нее на руках оказались три девочки восьми, десяти и двенадцати лет, которые были слишком велики, чтобы играть с Шоном, но зато размещение которых в «Окуре» стоило огромных денег.

Очень скоро Джон помрачнел и стал отказываться ходить на светские мероприятия. День за днем он сидел в огромном номере, тупо уставясь в телевизор.

Как-то вечером они с Йоко ужинали в одном из шикарнейших токийских ресторанов. Едва усевшись, Джон, окинул презрительным взглядом сидящих в зале богатых и элегантных хозяев жизни и громко провозгласил: «А ты знаешь, то, что говорят о японцах, правда! Они и впрямь все на одно лицо!»

Иоко была в ужасе. Она отдавала себе отчет в том, что все находящиеся в зале легко могли понять, что сказал Джон. Отчаянно шепча, она взмолилась, чтобы он говорил потише и вообще попридержал язык. В ответ Джон продолжил свою издевательскую речь на той же громкой и провокационной ноте: «Как им больше нравится, чтобы их называли – „желтолицыми“ или „косоглазыми“?» Это было уже слишком. Иоко выскочила из-за стола и потащила Джона к выходу.

Когда Иоко рассказала о случившемся Джону Грину, тот предположил, что Джон страдает от того, что не чувствует себя свободным. Может быть, стоит предоставить ему побольше свободы? «Купи ему мотоцикл», – посоветовал ясновидец.

Через пару дней Грину позвонил Джон. «Ты чего это там еще выдумал? – рявкнул он. – Теперь мы все катаемся по улицам на мотоциклах, как на хреновом параде! Я, Йоко, три ее племянницы и служащий отеля на мотоцикле с коляской, в которой сидит Шон!»

Когда подошло время освобождать заказанные кем-то прежде них роскошные апартаменты, Джон отказался, заявив, что если администрация гостиницы желает их отъезда, пусть попытается выселить их силой. И тогда Йоко, по совету матери, арендовала по безумно высокой цене временно пустующий роскошный дом своего брата Кейсуке, расположенный в живописном горном районе.

Если Джон предполагал, что, переселившись в горы, покинет современную Японию, созданную по западному образцу, и переместится в древнюю страну, то его ожидало жестокое разочарование. Несмотря на то, что окрестности Каруидзавы изобиловали хорошо сохранившейся горной растительностью, сам город, основанный американскими миссионерами, больше походил на дурную имитацию Бар Харбора и кишел туристами, рыскавшими в поисках блинов с кленовым сиропом. Каждый вечер Йоко вытаскивала Джона из дома, и они направлялись в гости к какой-нибудь бывшей однокласснице Иоко. Во время этих светских визитов Джон вел себя очень любезно – особенно если ему удавалось найти кого-нибудь, с кем можно было поболтать по-английски. Йоко трещала по-японски, как из пулемета, что не мешало окружающим смотреть на них обоих, как на диковинку.

К началу августа напряжение, возникшее из-за продолжительного пребывания в абсолютно чуждой среде, раздражение, вызванное тем, что Йоко обращалась с ним, как с неразумным ребенком (она взяла Б привычку делать что-то «для его же блага», например, прятать сигареты), и чувство тревоги, возникшее при виде сотен тысяч долларов, выбрасываемых на всякую ерунду, привели Джона к тому, что он впал в глубокую депрессию. Однажды ночью Джон Грин проснулся от сигнала «SOS».

«По-моему, Джон сходит с ума! – задыхалась Иоко. – Он ни с кем не разговаривает и, кажется, вообще ничего не слышит. Иногда он просто стоит в углу и стонет. Это ужасно. Я знала, что ему здесь не нравится. Но мне казалось, что стоит немного подождать, и он привыкнет. Кажется, испытание оказалось для него слишком сильным. У него и без того довольно хрупкое сознание, ты же знаешь. Похоже, на этот раз он сломался!»

А через несколько дней Грину позвонил Леннон. На вопрос, что с ним, Джон ответил: «Я был мертв! Иоко убила меня; это место убило меня; эти проклятые японские племянницы убили меня».

Позднее Леннон так рассказывал Грину о том, что случилось: «Я мог валяться на кровати весь день, ни с кем не разговаривал, ничего не ел, просто отключался. Я снова начал ощущать, что распадаюсь на части. Я чувствовал себя волшебным замком, заполненным привидениями, проходившими через меня, ненадолго задерживаясь, а затем уступая место другим. И тогда я понял, с какой задачей мне необходимо справиться: я должен был быть всеми этими людьми одновременно. Но я не мог все время оставаться таким. Когда я становлюсь кем-то одним, я забываю о других и не знаю, как остановиться. Мне не хватает умения, магии, чтобы поддерживать это постоянное перетекание из одного состояния в другое. А мне это так необходимо, потому что вся хитрость и заключается именно в том, чтобы меняться».

Вероятно, многие жены отказались бы от своих планов, если бы увидели, что доводят мужа до состояния психического срыва. Но только не Йоко Оно. Она решила, что Джону нужно отвлечься. Сначала она вызвала на подмогу Джона Грина, а затем Эллиота Минца, которому предложила 30 тысяч долларов с тем условием, что он бросит все свои дела и вылетит в Японию первым же самолетом.

Вечером 24 августа, приготовив традиционные подарки, разложенные в номере, заказанном для Минца в отеле «Мампеи», Джон Леннон сел за печатную машинку и принялся за письмо, адресованное самому себе и написанное в виде дневника.

Стоит прочесть первые несколько строк письма, которое Джон отправил по почте в Нью-Йорк, как начинаешь ощущать спокойную, интимную атмосферу, царившую в душе человека, замкнутого в самом себе. Ты словно оказываешься по другую сторону зеркала, отражающего обычного Джона Леннона, направляясь в мысленное пространство, откуда он черпал материал для своих песен. Он переходит от одной мысли к другой, опираясь на все, что видит и слышит вокруг, чтобы глубже проникнуть в самого себя. Он размышляет об одиночестве, которое всегда сопровождало его. Рассуждая о том, что одиночество вообще-то нравится ему, он с иронией замечает, что тем не менее всегда стремился «к чему-нибудь примкнуть», даже если «в глубине души... не любил людей». Он ощущает себя «виноватым и чужим», но понимает, что это всего лишь симптомы нервного расстройства, потому что «у толпы никогда не получалось ничего, заслуживающего внимания». Так что нет ничего дурного в том, чтобы находиться в Японии, поскольку для приверженца солипсизма любое новое место похоже на предыдущее, а жизнь – сплошное «дежа вю» с единственной разницей, что чем старше ты становишься, тем более медленным делается ритм твоей жизни.

Прежде чем покинуть Японию, Ленноны устроили еще одну пресс-конференцию, которая состоялась в отеле «Окуpa» 11 октября. На ней присутствовал лишь один представитель западной прессы – корреспондент журнала «Мелоди Мейкер», который отметил, что на большую часть вопросов отвечала Йоко. Джон выглядел очень торжественно: черный костюм, белая рубашка, серый перламутровый галстук и классическая стрижка. Единственным заявлением, прозвучавшим из его уст за всю встречу, было следующее: «Мы решили посвятить себя главным образом нашему ребенку до тех пор, пока не почувствуем, что имеем право заниматься другими вещами, выходящими за рамки семейных обязанностей». Когда репортер из «Мелоди Мейкер» подошел к Леннону после окончания пресс-конференции, Джон откровенно признался: «На самом деле нам нечего сказать».

Подобно тому, как Джон вылетел на Восток на пять дней раньше, чем Йоко, теперь она улетела в Нью-Йорк первой, причем избрав кратчайший путь. Леннон остался в «Окуре» вместе с Шоном, Минцем и Ниси и стал ждать сигнала к отправлению, который мог поступить только после того, как Йоко проконсультируется с Есикавой. Дни шли за днями, и на Джона опять накатила депрессия, как случалось всякий раз, когда он оказывался вдали от «мамочки».

А тем временем в Нью-Йорке Йоко изливала свои обиды Марии Хеа. Своим поведением Джон свел на нет все усилия Йоко. Джон заставил ее потерять лицо, причем сделал это самым болезненным образом. Йоко пребывала в восторге, получив приглашение на прием, который давали представители высшего японского сословия в честь Леннонов. Особенно ценным было то, что приглашение получила и Йоко, а на подобные мероприятия женщин обычно не приглашали, так как обслуживанием гостей по традиции занимались гейши. Но когда Йоко сообщила о великой удаче Джону, он, вместо того чтобы оценить результат усилий жены, отказался от приглашения, заявив, что его познания в японском не соответствуют уровню мероприятия. Йоко обиделась и до отъезда в Америку переехала к матери. Добравшись до Нью-Йорка, она несколько дней вообще не выходила из дому. «Он мне за это заплатит! – кричала она, рассказывая о своих несчастьях Марни Хеа. – Он мне за все заплатит!»

Когда Йоко уточнила для Джона маршрут его обратного путешествия, оказалось, что он обречен на двадцатипятичасовое путешествие через Гонконг, Сингапур, Дубаи и Франкфурт, где вдобавок надо было еще и переночевать. Ужаснувшись подобной перспективе, Джон все же не осмелился пойти против магических указаний жены. В глубине души он ей необыкновенно доверял. «Верь ей! Просто верь ей!» – внушал он Минцу, когда тот прилетел к ним в Японию.

Глава 63

Ферма старого Макленнона

Примерно через полтора месяца после возвращения в Нью-Йорк в один из \"ноябрьских вечеров в квартире Леннонов раздался телефонный звонок. Трубку сняла Йоко. Мужской голос с пуэрториканским акцентом спросил Йоко Оно. Прикинувшись служанкой, она ответила, что никого нет дома.

«Я знаю, что это ты! – рявкнул голос. – А теперь заткнись и слушай! Нам нужно сто тысяч долларов, или мы похитим вашего сына! Ему не будет больно, понимаешь? Мы просто его украдем!»

Обретя наконец способность говорить, Йоко воскликнула: «Кто это? Кто говорит?»

«Мы – группа профессиональных террористов, – объяснил незнакомец. – Не вздумай звонить в полицию или ФБР. Мы об этом узнаем! Наша группа уже связывалась со многими знаменитостями, и все платили. Полицейские могут охранять вас день, неделю, месяц, рано или поздно они все равно уйдут. Мы подождем. Мы можем ждать год или два. Но потом мы вернемся!»

Когда говоривший повесил трубку, предупредив, что перезвонит на следующий день, Йоко превратилась в камень. В течение какого-то времени она не могла раскрыть рта. Наконец она рассказала о том, что произошло, Масако, потому что с ней можно было говорить по-японски (Йоко была убеждена, что в квартире понатыканы жучки и что за ними постоянно ведется наблюдение). Потом она взяла себя в руки и рассказала о звонке Джону. Его тоже охватил страх. Вместо того чтобы сразу позвонить в полицию, он принялся шепотом обсуждать с Йоко создавшуюся ситуацию. Они пребывали в таком паническом состоянии, что если бы у них на руках были 100 тысяч долларов, они не задумываясь отдали бы их. Но дело было как раз в том, что у них не было таких денег. И тогда, несмотря на возражения Йоко, Джон позвонил Джону Грину.

Грин отреагировал так, как это сделал бы любой нормальный человек. «Звоните в полицию!» – заорал он. Но Джон настоял на том, чтобы прежде Грин посмотрел, что скажут карты о грозящей опасности. Получив от карт предуведомление, что им грозит беда, Джон наконец набрал номер полиции, которая, в свою очередь, немедленно поставила в известность ФБР.

За дело принялись коротко остриженные молодые люди в темных костюмах. Телефон Леннона был поставлен на прослушивание, а за домом и квартирой установлено вооруженное наблюдение. Когда шантажист перезвонил, Ленноны сказали ему, что в определенный день на стойке у портье будет оставлен сверток с требуемой суммой. Полиция попыталась проследить за каким-то мужчиной подозрительного вида, но потеряла его. Вскоре стало ясно, что вымогатели что-то почуяли и не клюнули на приманку.

Отныне Шон выходил из дома только в сопровождении вооруженного охранника. Через какое-то время Ленноны получили еще несколько звонков с угрозами, но Джон теперь склонялся к выводу, что звонил не представитель «пуэрториканской революционной организации», а просто какой-то «шизанутый латинос».

Однажды вечером, все в том же ноябре, Иоко, сняв трубку, услышала голос Киоко. Дочь, которую она не видела почти пять лет и которой уже исполнилось четырнадцать, отказалась сообщить, где живет, но дала понять, что собирается нанести матери визит. Затем к трубке подошел Тони и уточнил, что Леннонам придется подписать документ, в котором будут оговорены условия встречи с Киоко. Ради того, чтобы повидаться с дочерью, Йоко согласилась со всеми требованиями Кокса и следующий месяц провела в ожидании встречи. Она без конца говорила о Киоко, подготовила к ее приезду комнату и потратила немало денег, чтобы как следует принять ее. Когда подошел долгожданный вечер – как раз накануне Рождества, – нервы у Иоко и Джона были на пределе. Но проходили часы, а Киоко не появлялась. Они ждали, ждали, пока не стало ясно, что Тони их просто надул. Джон пришел в бешенство, а Йоко зарыдала.

В декабре 1977-го Ленноны пережили серьезнейший финансовый кризис, который выбил их из колеи на несколько лет. Когда бухгалтеры сложили все счета, выяснилось, что прогулка по Японии обошлась им в 700 тысяч долларов. Несмотря на требование Иоко представить эти затраты в виде командировочных расходов, ей объяснили, что налоговые органы не примут иной формулировки, кроме как личные расходы, а стало быть, такие расходы будут облагаться налогом по высшей ставке, равной 72 процентам, и уплатить его необходимо до 15 апреля 1978 года. Выплатив всю сумму, Ленноны вынуждены будут сильно сократить расходы; в случае неуплаты налога им грозили крупные штрафы, которые значительно увеличили бы их задолженность перед налоговыми органами.

Сэм Грин посоветовал Иоко передать в качестве дара национальным музеям несколько недавно приобретенных произведений искусства в обмен на значительное снижение налогового бремени, однако Иоко осталась глуха к его разумному предложению. Она ни за что не хотела расставаться со своими сокровищами.

В конце концов кому-то в голову пришла мысль о знаменитом «Флауэр Пауэр», «роллс-ройсе» Джона, который уже несколько лет, всеми забытый, пылился в манхэттенском гараже. Несмотря на это, он оставался «знаменитым символом славной эпохи, а потому был бесценным историческим артефактом», как представил его Сэм Грин ошалевшим представителям музея Купер-Хьюитт с Пятой авеню. Этот музей был открыт совсем недавно, и его экспозиция включала в себя предметы декоративного искусства. После продолжительной торговли Леннон получил за старый автомобиль, чья рыночная стоимость не превышала в то время 100 тысяч долларов, зачет по налогам в размере 225 тысяч. В 1985 году музей продал этот автомобиль на аукционе Сотбис всего-навсего за 2 миллиона 299 тысяч долларов.

Благодаря продаже старого «роллса» Ленноны получили временную отсрочку для решения своих хронических проблем. На самом деле им нужно было спешно получить долгосрочные налоговые льготы. Сэм Грин в очередной раз подтвердил свою незаменимость, познакомив Йоко с адвокатом Джорджем Тайшнером, который предложил инвестировать деньги в сельскохозяйственную ферму, расположенную в графстве Делавер, штат Нью-Йорк, в зоне, которая снабжала метрополию молочными продуктами. Каждый доллар, вложенный в развитие сельскохозяйственного предприятия, приносил инвестору освобождение от налогов на четыре доллара. Несмотря на то, что бухгалтерская контора, ведавшая делами Леннонов, предупредила Йоко о том, что налоговые службы относятся к подобным схемам с известной долей подозрительности, Джон Грин склонил ее к согласию, и скоро документы были готовы к подписанию, чтобы завершить сделку до истечения срока уплаты налогов. В последний момент Леннон швырнул на рельсы такой булыжник, который чуть было не снес с пути весь вагон.

«Фермы! – вскричал он. – Какого хрена я знаю о фермах? Чего в них хорошего? Молоко и сыр! Все, что они производят, это вонь!»

Чтобы убедить Леннона, Йоко призвала на помощь Джона Грина, который объяснил бывшему апостолу мира, что каждый цент, который он платит государству, идет на приобретение бомб, пушек и других смертоносных приспособлений. Эта мысль заставила Джона задуматься. Грин уговорил Леннона хотя бы съездить посмотреть ферму, о которой шла речь. Нехотя Джон согласился.

Как только огромный лимузин Джона выехал на пустынное загородное шоссе, его дурное настроение улетучилось само собой. Он невольно залюбовался проплывавшим мимо пейзажем. Вскоре ему захотелось выйти из машины и прогуляться пешком. Сэм остановился возле небольшого холма, с которого, по его мнению, открывался живописный вид. Йоко сидела в машине, глотая сигаретный дым, а мужчины пошли вверх по склону. Оказавшись на гребне холма, Джон окинул взглядом окрестности, напомнившие ему родной Ланкашир, присел на землю и стал воображать, как вот здесь построит дом: в этом углу будет камин, а в том – музыкальный центр. «Джон был очень домашним человеком, – заметил Сэм. – Он ничего так не любил, как возводить дома. В глубине души он мечтал о том, чтобы построить замок на холме, где никто не мог бы до него добраться...»

Когда к вечеру компания вернулась в Нью-Йорк, Джон только и говорил, что о «ферме старого Макленнона». В общей сложности было решено купить сельскохозяйственных угодий, недействующих и действующих ферм, скота и подержанного оборудования на 2,7 миллиона долларов, из которых реально было уплачено только 375 тысяч, а на остальную сумму Леннон выдал расписки. На следующий год они собирались объявить о больших убытках, показать значительное снижение стоимости скота и оборудования, а также подать заявку на списание налогов на 195 тысяч долларов в счет сделанных инвестиций. К их глубокому разочарованию, налоговые органы отказали в большей части этих требований, доказав, что фермы и скот были приобретены не для развития доходных предприятий, а для ухода от налогов, что не влекло за собой подлинных рисков.

3 мая 1978 года, когда Ленноны вот-вот должны были вступить во владение своей недвижимостью, на одной из ферм, принадлежавших им во Франклине, случился пожар, во время которого были разрушены сарай, гараж и значительная часть основной постройки. Полицейское расследование определило, что пожар явился следствием умышленного поджога, который оказался первым из целой череды аналогичных происшествий, затронувших собственность и других инвесторов этого региона. Ферма старого Макленнона так и не была возведена.

Серьезный финансовый кризис, которым завершился 1977 год, еще более отчетливо обозначил отличия в характерах Джона и Йоко. В то время как жена с головой ушла в работу в поисках выхода из сложившейся ситуации, муж отказывался брать на себя хоть какую-то ответственность. Не желая ничего слышать о деньгах, Джон выдал Йоко генеральную доверенность и уполномочил ее полностью контролировать все его состояние. С этого момента именно она выписывала чеки, подписывала контракты и вела себя в вопросах бизнеса так, словно была Джоном Ленноном.

Глава 64

Каменная задница

В 1978 году Джон Леннон перестал походить на самого себя. Истощенный диетами, голоданием, странным образом жизни, он стал весить не более 60 килограммов. Потеряв интерес к окружающему, Джон редко вылезал из постели и постоянно находился под кайфом – будь то таиландские палочки, галлюциногенные грибы или героин. Когда он не спал, то казался погруженным в некое подобие транса. Несмотря на то, что он продолжал считать себя ответственным за ведение домашнего хозяйства и уход за Шоном, мало кто замечал его присутствие в доме. Прислуга, работавшая на Леннонов, только диву давалась: «Неужели это и есть настоящий Джон Леннон?»

Леннона постигла судьба Говарда Хьюза и многих других подобных ему состоятельных отшельников. Найдя в лице Йоко человека, готового взвалить на свои плечи ответственность за его существование, он совершенно оторвался от действительности. Джон поселился в фантастическом мире «Imagine», в котором все сущее не имеет значения, а любая фантазия безо всяких усилий может воплотиться в жизнь силой волшебства.

Но вместо того чтобы обрести покой, Леннон был постоянно чем-то недоволен: плохо работал телевизор, не принесли утреннюю газету, что-то не так на кухне. Здоровье Джона оставляло желать лучшего: он жаловался на простуду и высокую температуру, расстройство желудка и запоры, мигрени и зубную боль, озноб и тахикардию. Леннон никогда не обращался за профессиональной помощью к врачам, так как понимал, что любой доктор первым делом потребует, чтобы он прекратил принимать наркотики. Эмоциональное состояние Джона было ничем не лучше физического, только теперь его раздражительность проявлялась иначе: он отыгрывался на детях и домашних животных.

Помимо всего прочего, Леннон постоянно жаловался на то, что был лишен удовольствия позагорать на море. Поэтому весной 1978 года Иоко повезла всю семью в «Кариббиан Клаб», расположенный на Большом Каймановом острове, причем выбор ее был довольно странным, так как в то время Кайманы не считались местом отдыха, а рассматривались исключительно как крупнейшая оффшорная зона в Западном полушарии. Прибыв частным реактивным самолетом из Майами, Ленноны разместились в отдельном коттедже, стоявшем прямо на берегу, и принялись наслаждаться солнечными каникулами. Так продолжалось до тех пор, пока не пришло время отправляться в Японию.

После прошлогодней поездки на родину Йоко понимала, что с Джоном надо обходиться осторожно. Продолжительность пребывания в Японии была сокращена, а жизнь в «Окуре» стала для Леннона чем-то вроде отдыха в санатории. Ежедневно, часто вместе с Шоном, Джон плавал в роскошном гостиничном бассейне, после обеда ему делали массаж шиатсу, а в остальное время он наслаждался дневным сном и здоровой пищей, которую чередовал с посещением изысканных ресторанов и дегустацией диковинных яств. Джон всегда был большим любителем ходить по магазинам. Он отправлялся в токийскую «Электроник вилледж» и затоваривался последними электронными новинками, как, например, цветной телевизор с экраном в 30 дюймов по диагонали. Он покупал много одежды: кимоно, японские сандалии и другие предметы восточного облачения.

Несмотря на здоровый образ жизни, существование Джона было напрочь лишено интеллектуального и креативного начала. Как и в Нью-Йорке, он совершенно не соприкасался с окружающей жизнью и не обращал внимания на культурные ценности, до которых можно было дотянуться рукой.

Из Японии Ленноны вернулись в сентябре 1978 года. Няня Шона Масако решила остаться на родине, устроившись на службу к матери Йоко, которая вскоре отпустила ее на пенсию. Ее бегство было вызвано непрерывными ссорами с Иоко, к которой она потеряла всякое уважение. Как и большинство соотечественников, Масако не могла мириться с поведением Йоко. Как-то она даже шепнула Марии Хеа, что Иоко ненастоящая японка, потому что у нее волнистые волосы, которые якобы достались ей в наследство от бабушки, имевшей в свое время роман со скрипачом из России.

Для Иоко было не в новинку лишиться прислуги, однако «Нана», как называл ее Шон, была совсем другое дело, поскольку с самого рождения она заменила ему мать. Но еще хуже было то, что Шону была уготована судьба Джона, который в детстве постоянно терял близких: все последующие няни не выдерживали общения с Йоко и быстро исчезали, что не могло не сказаться на психологическом состоянии ребенка.

Что же касается Джона, то как он ни старался соответствовать взятой на себя обязанности хранителя домашнего очага, у него ровным счетом ничего не получалось. С одной стороны, он старался всячески защитить маленького сына, осыпал его подарками, менял подгузники, а с другой – проводил с ним очень мало времени и при этом отказывался заниматься его систематическим воспитанием. Джон поклялся, что его сын никогда не пойдет в школу и что Шону не придется страдать так, как страдал в свое время его отец. Тем не менее едва мальчику исполнилось три года, как его отправили в детский сад. Джон объяснил это тем, что дома Шон получал так мало внимания от матери и так много нездоровых вибраций от отца, что лучше ему было держаться подальше от Дакоты. Но и этого убеждения Джон придерживался совсем недолго. Стоило Шону пожаловаться на воспитателей, как его немедленно из сада забрали.

Когда Йоко оставляла Джона без присмотра или отправляла куда-нибудь проветриться, он возвращался к своим прежним привычкам. Именно так и случилось в конце сентября 1978-го, когда Иоко купила ему билет на Гавайские острова.

Не успел Джон распаковать чемоданы в номере отеля «Шератон», как тут же принялся накачиваться алкоголем и наркотиками, которые очень быстро сделали его похожим на бродягу. Однажды, шатаясь вдоль канала Алаваи, небритый и опухший Джон услышал, как его окликнул Джесси Эд Дэвис. Старый приятель только что вернулся с Восточного побережья, где провел лето в имении Энди Уорхолла, снимаясь в фильме «Кокаиновые ковбои» с участием восходящей рок-звезды Тома Салливана и Джека Пэланса. Сцены, связанные с контрабандой наркотиков, были настолько реалистичны, что во время съемок прямо на площадке появились агенты ФБР и местные копы. Обыск не дал никаких результатов, но Том решил бежать от греха подальше и оказался на Гавайях вместе с Джесси Эдом, который уже несколько лет здесь жил. Парочка околачивалась возле отделения «Вестерн Юнион» в ожидании денежного перевода из Нью-Йорка и неожиданно заметила Леннона, вышагивавшего по улице.

«Ну и дела! – воскликнул Джесси Эд. – А ты-то что здесь делаешь?»

Джон быстро посмотрел на них сквозь темные стекла очков и, пошатываясь, потащил приятелей в бар. Здесь, в безопасности, он признался, что «сбежал от Иоко». «Да не может быть!» – не поверил Джесси Эд. «Я не хочу об этом говорить, – выдохнул Джон, скосив глаза на Салливана. – Лучше скажи, где бы нам достать немного..?»

Вернувшись в гостиницу, Леннон, финансировавший операцию, получил право первым отведать только что приобретенной отравы.

«Джон прекрасно знал, что делать, – вспоминает Джесси. – Ему даже не понадобилась резинка». Джесси и Том последовали примеру Джона, затем они заказали бутылку «смирновки», пару пакетов апельсинового сока и уселись перед телевизором, по которому показывали очередную серию «Стар Трек».

Когда алкоголь вступил в реакцию с героином, Джон поинтересовался, нельзя ли куда-нибудь пойти поиграть на гитарах. Прихватив инструменты, они по совету Джесси отправились в заведение под названием «Джон Барликорн», расположенное в Перл Сити. Хозяин не стал возражать против импровизированного выступления знаменитого гостя. Вся троица отыграла несколько старых рок-н-роллов, таких, как «Roll Over Beethoven» и «Peggy Sue», и по кругу была пущена шапка. Подсчитав пожертвования, музыканты обнаружили двадцать баксов, пришли в полный восторг от своего успеха, после чего помчались в порт, где закончили вечер на яхте двух французских плейбоев, младших отпрысков семейств Куэнтро и Перно, которые гуляли в компании целого выводка хорошеньких девчонок. На следующий день Леннон вылетел в Нью-Йорк.

В Дакоте все уже было готово к празднованию двойного дня рождения – его и Шона, которое прошло в ресторане, принадлежавшем соседу Леннонов Уорнеру Леруа.

После дня рождения Джон удалился в спальню и вообще перестал показываться оттуда. Не видя Джона в течение нескольких недель, Марии заметила: «Если он так и будет там сидеть, то скоро покроется плесенью».

«Да он и есть плесень, – не выдержала Йоко, – так что пусть уж сидит в темноте и питается своим дерьмом!»

Джон Леннон мог получать неограниченное количество героина самого высшего качества, но ни одна наркосеть не может дать стопроцентной гарантии бесперебойных поставок. Бывали дни, когда курьер возвращался из Чайнатауна с пустыми руками. В такие моменты о Джоне должен был позаботиться кто-то еще.

Однажды Иоко позвонила Марни и попросила немедленно спуститься вниз и подождать ее возле подъезда. Однако вместо того чтобы подъехать, как обычно, на лимузине, Иоко появилась пешком и попросила Марни пройти чуть дальше по улице и поймать такси. В машине Йоко болтала обо всем на свете, и Марни поняла, что не время задавать вопросы. После довольно продолжительной поездки они добрались до одного из самых дальних районов, расположенных в нижней части Ист-Сайда. Они ехали мимо пустырей, полуразрушенных домов, заколоченных досками магазинов, пока такси не остановилось перед каким-то домом с обшарпанными стенами, окна и двери которого были закрыты листами оцинкованного железа. Иоко попросила водителя подождать, а сама поднялась на крыльцо, заваленное грудой бутылочных осколков и смятых банок из-под пива. Когда она оказалась перед дверью, из-за железных листов высунулась чья-то рука, раздвинула их, и Йоко проскользнула внутрь.

Марни была встревожена. Войти в такое здание было опасным делом для любого человека, тем более для Йоко, чья сумочка была вечно набита стодолларовыми купюрами! Минута проходила за минутой, и тревога Марни все возрастала. Она уже собралась отправиться за подмогой, когда подруга наконец появилась у подъезда, проскользнув, точно кошка, в приоткрытую дверь. Сев в такси, Йоко назвала адрес чайного салона на перекрестке 57-й стрит и Шестой авеню, затем откинулась на сиденье и улыбнулась Марни.

В начале декабря Йоко вылетела в Лондон на заседание совета директоров «Эппл». Несмотря на свое разобранное состояние, Джон сразу же позвонил Мэй Пэн. Когда она ответила в первый раз, он так разволновался, что повесил трубку. Перезвонив, он завел путаный разговор, и они договорились о встрече. Когда через час Джон подъехал к дому Мэй, он выглядел, как мертвец. На улице шел дождь, и ему с большим трудом удалось поймать такси. Он задыхался и весь дрожал. Когда он обнял Мэй, она почувствовала, как бешено колотилось его сердце. Мало-помалу ей удалось его успокоить. Когда Мэй спросила, собирается ли он снова работать в студии, Джон ответил: «Ну конечно собираюсь! Я всегда хотел заниматься музыкой». При этом он тут же добавил, что Йоко очень устраивает его в роли менеджера, сославшись на то, что и у Билли Джоэла менеджером тоже была его жена. Мэй возразила, что Билли Джоэл при этом очень много работал, как в студии, так и на сцене, и Джон сразу сменил тему разговора.

После обеда Джон и Мэй улеглись в постель и не вылезали оттуда до вечера, то и дело ставя на проигрыватель сентиментальную песенку «Воспоминания» в исполнении «Литтл Ривер Бэнд», которая напоминала им о том времени, когда они были вместе. Но через какое-то время Джон занервничал. Он сказал, что никто не знает, что он ушел из дома, и что ему надо вернуться прежде, чем обнаружится его отсутствие. Несмотря на внезапно охватившую ее грусть, девушке удалось улыбнуться и сказать Джону, что она все еще любит его. «Я тоже люблю тебя», – ответил он. Мэй послала ему воздушный поцелуй. Эта встреча была для них последней.

Наступило Рождество. В это время Леннон бывал особенно мрачен, и в Дакоте царила тяжелая атмосфера. Джон Грин настаивал на том, чтобы Йоко показала мужа врачам, но и она переживала депрессию, так что Грин начал опасаться, как бы ей не проиграть сражение против остальных совладельцев компании «Эппл». Йоко срочно требовалось сделать что-нибудь лично для себя, и в Сочельник она приняла массированную дозу любимого лекарства – прошлась по магазинам. Джек Коэн, старший продавец мехового отдела из «Бергдорф Гудманс», рассказывает об этом так:

«Однажды в снежный и морозный Сочельник нам позвонила Йоко Оно и сказала, что они с Джоном хотели бы что-нибудь купить, и попросила привезти товар к ним в Дакоту. Через мгновение мы с охранником уже сидели в машине и везли на показ тридцать семь изделий, уложенных в три сундука. Мы подняли сундуки в кухню – так захотели Джон и Йоко, и оставили их одних (это было единственное во всей квартире помещение с нормальным освещением и зеркалом в полный рост. -А. Г.), а сами отправились ждать в гостиную. Прошла целая вечность, прежде чем появился Джон, поблагодарил нас за визит и предложил выпить вина. Я был уверен, что таким образом он пытался вежливо извиниться за то, что они передумали что-либо покупать. Но когда мы оказались на кухне, Джон сказал: „Мы берем“. „Что именно?“ – спросил я, надеясь, что выбранная вещь по крайней мере будет недешевой. „А все, – ответил Джон. – Всю коллекцию“. В тот вечер я продал товара почти на 300 тысяч долларов».

В марте 1979 года Ленноны арендовали огромный дом в Палм-Бич, стоявший прямо на берегу океана. Когда на весенние каникулы к ним приехал Джулиан, Джон захотел установить с сыном более тесные отношения. Он стал учить Джулиана играть на гитаре. Чувствуя свою вину за то, что в течение стольких лет пренебрегал отцовскими обязанностями и пытался заменить истинную любовь дорогими подарками, Джон предложил диаметрально изменить схему взаимоотношений, но взялся за объяснения столь неумело, что испугал Джулиана. Ощущая крайнюю неловкость, юноша попытался объяснить отцу, как трудно быть сыном знаменитого рок-музыканта. Одноклассники убеждены, что дом его матери усеян десятифунтовыми банкнотами, и чтобы поддерживать с ними дружеские отношения, Джулиан вынужден делиться тем, что достается от отца. Так что если Джон перестанет делать дорогие подарки, у юноши могут возникнуть серьезные неприятности. Тем более что Джулиан сам приготовил отцу подарок.

Джон воспринял робкие слова Джулиана так, словно его ударили. Вместо того чтобы попытаться вникнуть в проблемы сына, Леннон поднял руки и заявил, что допустил ужасную ошибку. Пусть все будет как прежде. Джулиан будет получать свои подарки – и пусть катится ко всем чертям!

Тем временем Йоко пыталась выпутаться из тяжелого финансового положения, в которое попала по собственной вине. Рассчитывая получить в конце года крупные дивиденды от «Эппл», она потратила много денег, которых у нее не было. А Ли Истман убедил остальных акционеров компании не объявлять о начислении дивидендов. Таким образом он намеревался ослабить положение Йоко и заставить ее пойти на уступки, благоприятные для остальных совладельцев «Эппл». Йоко запаниковала и попросила своих бухгалтеров срочно приехать во Флориду. Но все, что они могли ей рекомендовать, – попросить у банков продлить сроки погашения кредитов, под любой процент. Иоко испугалась. Она решила, что если Джон узнает о том, в какую ситуацию они из-за нее попали, он отберет доверенность на управление капиталами.

Однако ее волнения были напрасны. Муж и не собирался оспаривать у Йоко ее права распоряжаться его деньгами. Джон создал миф о чудесных деловых качествах Иоко, и этот миф был ему очень удобен. И пока Иоко в отчаянии прилагала все усилия для того, чтобы избежать конфронтации, Джон сидел, запершись в комнате, воскурял благовония, пил вино и нюхал кокаин с героином.

Неделю за неделей всю зиму Джон провел, не вылезая из постели. Большую часть времени он спал, иногда просто мечтал с открытыми глазами. Иногда наступали моменты просветления, и тогда Джон погружался в чтение. Больше всего он интересовался книгами о магии и сверхъестественных явлениях, а также о древних цивилизациях – Древнем Египте, кельтах, викингах, всех тех, кто, по его мнению, обладал бесценными знаниями, не дошедшими до современного человека.

Неизгладимое впечатление произвела на него книга Джин Лидлофф «Навязчивая идея». В книге рассказывалось о том, что венесуэльские женщины повсюду таскают своих детей, привязанных к телу матери специальными лямками. Писательница пришла к выводу, что постоянный физический контакт ребенка с матерью позволяет ему лучше приспособиться к внешнему миру. Особенно поразила Джона одна из последних глав книги, где автор неожиданно обращается к проблеме наркомании. Исследуя этимологию термина «fix», используемого наркоманами в качестве синонима «укола», необходимого для того, чтобы «поправиться» после того, как «стало плохо», Лидлофф обратила внимание на другое его значение: в определенном контексте слово «fixity» – синоним «стабильности». «Fix», объясняет она, дает наркоману ощущение, близкое к тому, что он испытывал сначала в утробе матери, а затем – у нее на руках. В заключение она обращала внимание на то, что те наркоманы, которые смогли дожить до определенного возраста и не умереть, могут сами отказаться от наркотиков: они утолили отчаянную потребность в материнских объятиях. Эта мысль прочно засела у Джона в голове.

Глава 65

Золотая леди

В январе 1979 года Сэм Грин отправился в Египет. Он должен был обнаружить местонахождение банды, занимавшейся разграблением древних захоронений, и их тайника, устроенного в пустыне.

После сделки по продаже Ренуара Сэм и Джон Грин были вынуждены признать, что торговать европейскими шедеврами, подробно описанными в многочисленных справочниках, по завышенным ценам опасно. Рано или поздно покупатель мог сообразить, что его обобрали. А потому стоило заняться поисками иного пути обогащения.

Сэм сходил с ума по Древнему Египту еще с 1969 года, после того как прочитал книгу Питера Томкина «Секрет Великой пирамиды». Он неоднократно посещал эту страну и понял, что цены на древности из этих мест, обозначенные в печатных изданиях, сильно устарели, поскольку этот экзотический товар редко попадал на рынок. Поэтому торговец предметами древнеегипетского искусства получал возможность назначать за них практически любую цену.

К тому же можно было сказать Иоко, что реликвии, выкопанные из древних могил и храмов, обладают волшебной силой. Мумии, саркофаги, статуи древних богов – весь этот хлам был связан с потусторонними силами. Иоко должна была ухватиться за них мертвой хваткой.

С самого начала египетский гамбит был разыгран довольно осторожно и начался с приобретения Леннонами женского портрета из алебастра за смехотворно низкую цену в 12 тысяч долларов. Его поместили на камин в «белой комнате». Затем появились еще два предмета из свежих раскопок, а следом Сэм предложил базальтовый бюст книжника с начертанными на спине иероглифами. После этих предварительных маневров новоиспеченные коллекционеры были готовы к решительному шагу, а именно – к приобретению большого музейного экспоната.

Это была Секмет, статуя сидящей на троне богини с лицом льва, больше двух метров в высоту, которая весила две тонны. В течение последних восьмидесяти лет она пылилась на складе в Швейцарии. Ленноны заплатили требуемые Грином 300 тысяч долларов, затем переправили статую в Соединенные Штаты и, не распаковывая, оставили на манхэттенском складе Моргана, где она пролежала до 1986 года, после чего была продана на аукционе Сотбис в Нью-Йорке за 742 500 долларов. Иоко даже не захотела увидеть Секмет. Она удовольствовалась сознанием того, что статуя принадлежит именно ей.

Совсем другое дело была история «золотой леди». В саркофаге, покрытом золотой фольгой, украшенном полудрагоценными камнями и относившемся к XXVI династии, правившей примерно три тысячи лет назад, лежала совершенно нетронутая мумия молодой женщины. Благодаря начертанным на саркофаге иероглифам было известно, что ее называли «Женщиной с Востока». Едва услышав эту таинственную фразу, Йоко вообразила, что этой женщиной была она сама в предыдущей инкарнации.

Она попросила Джона Грина погадать на мумию, и карты оказались благосклонны к приобретению этого экспоната, за который запросили ни много ни мало 750 тысяч долларов. Однако гадатель не смог подтвердить, что «Женщиной с Востока» была именно Йоко Оно во времена своего царствования в Египте. Тем не менее переговоры по приобретению «золотой леди» шли полным ходом, поскольку Йоко сказала Сэму Грину, что придает огромное значение этой покупке.

29 января 1978 года драгоценный груз был доставлен в Дакоту. С величайшими предосторожностями ящик с саркофагом водрузили на специально подготовленные деревянные козлы. Пока рабочие снимали крышку и разматывали внутреннюю упаковку, Йоко пританцовывала от нетерпения, но едва ее взору предстала инкрустированная крышка саркофага, у нее вырвался стон разочарования: загадочная «Женщина с Востока» оказалась маленьким уродцем, не имевшим ни малейшего сходства с Иоко Оно.

Необходимость разработки египетской темы привела Сэма Грина к знакомству с другими, гораздо более опасными акулами, чем был он сам. Один из бостонских торговцев антиквариатом поведал ему в личной беседе, что свои лучшие экспонаты он получал от некоего египтянина, который обнаружил остатки храма, о существовании которого еще никто не знал. Сэм попросил познакомить его с этим человеком и с интересом выслушал его историю. Для продолжения раскопок египтянину требовались 46 тысяч долларов, и, кроме того, было необходимо найти способ скрыть проводимые работы от властей, которые регулярно высылали самолеты для наблюдения за районами раскопок.

Когда Сэм Грин рассказал обо всем Джону Грину, у того возникло несколько вариантов решения этой проблемы. Например, можно было построить на месте раскопок фабрику по производству ваты и замаскировать территорию развешанными якобы для просушки длинными полосками белой ткани.

Сэм Грин представил эту схему на рассмотрение Йоко, которая не задумываясь выложила наличные. Египтянин взял деньги, не оставив взамен ничего, кроме обещаний. Когда Сэм узнал, что тот открыл в другом городе магазин по продаже антиквариата, он понял, что их просто кинули. Однако Сэм не терял надежды. Он решил лично отправиться в Египет и разыскать местонахождение раскопок. Йоко он сказал, что поехал проверить, как идут работы.

19 января 1979 года Сэм вылетел в Лондон, где собирался провести несколько дней. Там его разыскала Йоко. Джон Грин нагадал, что для успешного решения египетских проблем ей тоже следовало отправиться на раскопки. Вдобавок ко всему она решила прихватить с собой Джона!

Когда Ленноны добрались до каирского отеля «Хилгон Нил» Сэм понял, что у него начались большие неприятности. Иоко сообщила, что едет на раскопки вместе с Сэмом. Он попытался возразить, что ее присутствие привлекает слишком много внимания, что это опасно и что он сам собирается отправиться туда переодетым в бедуина. «Если ты можешь переодеться, то же самое могу сделать и я!» – отрезала Йоко, трепеща от радости в предвкушении маскарада. Она уже вообразила себя в костюме восточной принцессы, передвигающейся в сопровождении Джона, переодетого в телохранителя.

Окончательно запутавшись в собственной лжи, Сэм пришел к выводу, что его единственным спасением мог быть только Джон Грин. Если ему удастся хотя бы на время унять Йоко, Сэм сможет что-нибудь придумать. Но поскольку связь с Нью-Йорком оказалась нарушенной, Сэм решил тем временем свозить Леннонов к знаменитым пирамидам Саккара. Приехав на место уже после захода солнца, они уговорили гида показать достопримечательности даже после закрытия. «Это волшебное место! Волшебное время! – то и дело восклицал Джон. – Я когда-то уже бывал здесь!» На групповой фотографии, сделанной внутри пирамиды, отчетливо видна таинственная аура, исходящая от лица каждого, кто на ней изображен.

Но никакие экскурсии не могли заставить Йоко забыть о своих планах. Каждый вечер, когда Джон засыпал, она приходила в номер к Сэму, и они продолжали шептаться о своих замыслах. «Она могла рассуждать всю ночь напролет, – восхищался Сэм. – Совершенно неутомимая женщина!» Напрасно пытался он запугать Йоко трудностями, которые ожидали их впереди. Она заявила, что получает инструкции телепатическим путем от дальних медиумов. «Сэм! – кричала она. – Это говорю не я, а сверхъестественная сила! А она всегда права. Именно так мы и добьемся успеха!»

Тем временем Сэм договорился о встрече с шефом секретной полиции, который, по его предположению, знал о местонахождении загадочных раскопок. Кроме того, он не прекращал попыток дозвониться до Нью-Йорка и часто сталкивался в телефонном узле с Иоко, которая, кажется, пыталась дозвониться тому же абоненту. Проходили дни, а Сэму никак не удавалось найти выход из положения.

Одной из основных проблем Йоко было держать Джона в норме, и поэтому она нередко возлагала роль няньки на Сэма, заставляя его часами просиживать с апатичным Джоном в ресторане отеля. «Эта маленькая женщина уже все спланировала, – уверял Джон кипящего от злости Сэма. – Не стоит с ней спорить. Я пробовал, но из этого ничего не вышло – поверь мне! При этом она чаще всего бывает права. Так что я просто сижу и жду, чего еще напоет ей оракул». Таким был лейтмотив монологов Леннона, независимо от того, говорил ли он о данной конкретной ситуации или о своей жизни в целом. «Основная идея Иоко заключается в том, что я ничего не должен делать в течение четырех лет, – сказал Джон Сэму однажды вечером. – По ее словам, все, что я делаю, обречено на провал, и так будет продолжаться до 1982 года. Магические цифры легли таким образом, что в 82-м я снова завоюю мир. А если я попытаюсь хоть что-нибудь сделать раньше этого срока, все обернется против меня».

В конце концов спасение пришло к Сэму Грину в лице объявившегося в Каире Тома Хоувинга, бывшего директора Метрополитен-музея, который встречался с Иоко, когда она покупала Ренуара. Он был единственным, кто сказал ей, что цена явно завышена. Но Йоко его не послушала. Увидев Хоувинга в Каире, Ленноны встревожились, так как считали, что участвуют в тайной и опасной операции. Сэм мгновенно сообразил, как можно использовать эту случайную встречу себе на пользу. Ему удалось наконец связаться с Джоном Грином, который перезвонил Йоко и рассказал ей, что карты поведали ему о чьем-то опасном присутствии рядом с ней.

«Том Хоувинг!» – догадалась Иоко. Грин принялся гадать на Хоувинга. Да, было очевидно, что он работает на египетское правительство. Он непременно раскроет их планы и выдаст полиции. Джон и Иоко в опасности. Надо срочно спасаться бегством.

Когда после трехчасового ожидания в Риме компания устроилась в удобных креслах салона первого класса реактивного лайнера авиакомпании «Пан-Америкен», вылетавшего в Нью-Йорк, выяснилось, что во время путешествия будет демонстрироваться фильм «Sgt. Pepper\'s Lonely Hearts Club Band». Для Джона и Иоко это было тяжелое испытание. После просмотра многие пассажиры стали просить у Джона автограф. На подлете к Нью-Йорку самолет попал в жуткую грозу и был вынужден кружить в течение нескольких часов. За это время на борту кончились запасы продуктов и напитков, и чтобы отвлечь пассажиров, фильм запустили по второму разу. Наконец самолет произвел посадку – в Бостоне! Здесь путешественникам пришлось провести в ожидании еще несколько часов. До Нью-Йорка они добрались с восемнадцатичасовым опозданием.

Глава 66

Сила привычки

Когда в августе 1979 года Джон и Йоко вернулись после третьих летних каникул, проведенных в Японии, они твердо решили завязать с героином. Иоко поделилась своими проблемами с Джоном Грином. Вместо того чтобы предложить ей какое-нибудь волшебное снадобье, он заявил, что героином правят злые духи. Придворный колдун настаивал на том, что единственный выход – вообще забыть о существовании этого зелья. Сила его убеждения была такова, что несколько раз ему удавалось заставить Иоко спустить порошок в унитаз, но после она неизменно жаловалась на то, что эти жертвы обходятся ей недешево и доставляют физический дискомфорт. Дело кончилось тем, что она отвернулась от Джона Грина и обратилась за помощью к Сэму Грину, который отнесся к ней с большим пониманием.

Сэм считал, что если Иоко не может отказаться от наркотиков, ей надо с этим смириться и ждать момента, когда она сама почувствует, что готова обратиться за помощью к врачу.

Тем временем Кит Картер каждое утро доставлял в Дакоту свой товар. Иногда он сталкивался с Джоном. Кит был предупрежден, что в этом случае он должен пройти в ванную комнату и положить пакет в коробку для прокладок, стоявшую под раковиной. Что он и делал. Через несколько месяцев, когда Кита наконец представили Джону Леннону, Иоко сказала: «Джон, ты помнишь, это Кит».

«Да, я прекрасно помню Кита», – многозначительно ответил Джон.

Киту было ясно, что Джон полностью отдавал себе отчет в том, что творилось у него дома. Да и как ему было не знать правды, если к декабрю Иоко превратилась в клинический образчик наркомана, сидящего на героине. И тем не менее каждый раз, получая свою дозу, она предупреждала: «Джон не должен знать об этом».

В отличие от Иоко Джон настолько сильно возненавидел самого себя, что, по словам Джона Грина, призвал на помощь всю свою решимость для того, чтобы сбросить проклятье – и ему это удалось. Для этого Джону было необходимо ограничить свое чувственное восприятие. На чердаке дома, недавно купленного им на Лонг-Айленде, был резервуар, обшитый кедровыми досками и похожий на гроб. Туда-то и забирался Леннон и закрывал крышку. В течение получаса он лежала соленом растворе при полной темноте, испытывая ощущения, напоминавшие ему наркотический кайф.

Пока Джон витал в облаках, Иоко, как обычно, была полна новых идей. Решение заняться недвижимостью она приняла в результате неоднократных попыток Сэма Грина заставить ее сделать крупное капиталовложение, чтобы значительно снизить налоговое бремя. Стоило прозвучать магическому слову «недвижимость», как Иоко сделала стойку.

«Недвижимость! – эхом повторила она. – Я в этом кое-что понимаю!» И она рассказала Грину историю приобретения в 1973 году за 105 тысяч долларов квартиры, которая по последним оценкам стоила уже 400 тысяч. (Правда, она забыла упомянуть, что решение о покупке квартиры принял Гарольд Сайдер.)

Первым делом Иоко занялась изучением рынка недвижимости Восточного побережья. Вскоре «Студия Один» была завалена ворохом проспектов, журналов и риэлторских прайс-листов. Джон Грин гадал на каждый объект недвижимости, на котором останавливался взгляд Иоко. Несмотря на то, что он умолял ее сосредоточиться на самых обычных зданиях, которые после небольшого косметического ремонта могли принести приличный доход, Иоко интересовалась старинными особняками и имениями, обладание которыми льстило ее самолюбию. Кроме того, начав торговаться, она пренебрегала услугами посредников, что помогло бы скрыть, от чьего лица ведутся переговоры, и гордо объявляла риэлтерам, кто она. В ответ они поднимали цены. Но самым худшим было то, что она не удосуживалась выйти из дома, чтобы осмотреть недвижимость, которую приобретала. Иоко Оно покупала особняки и фермы, точно провинциальная матрона, выбиравшая себе одежду по каталогу.

Кампания по приобретению недвижимости началась 18 декабря 1979 года и ознаменовалась стремительной покупкой Эль Салано, одной из огромных средиземноморских вилл, расположенных в Палм-Бич вдоль бульвара Саут-Оушн. За это двадцатидвухкомнатное сооружение, построенное по проекту архитектора Эддисона Мизнера, Иоко заплатила 750 тысяч долларов. Следующее приобретение было сделано под влиянием пророчества Эдгара Кайса, предсказавшего, что когда наступит всемирный потоп, в результате которого будет затоплен Манхэттен, уцелеют лишь несколько регионов, и среди них Вирджиния. Иоко решила купить здесь две фермы, расположенные вдоль побережья реки Потомак, площадью 22 и 128 акров216. Хозяйственные постройки на обеих фермах были известны отцу Сэма Грина, специалисту по истории американской архитектуры, который рассказал, что один из фруктовых садов посажен еще Томасом Джефферсоном двести лет назад. Получив от Сэма заверения, что это «два прекраснейших имения на свете», Иоко выложила 400 тысяч долларов – в общем-то невысокую цену за послепотопное выживание.

Помимо многочисленных владений, разбросанных по всей стране, Леннонам принадлежали пять квартир в Дакоте, но только две из них были предназначены для проживания – квартиры?! и 72. Другими тремя были «Студия Один», квартира 4 (помещение над воротами, в котором жили Симаны) и квартира 911, расположенная в мансарде и использовавшаяся под склад.

Единственным домом, который Ленноны регулярно посещали, был Кэннон Хилл – трехэтажное сооружение, обшитое дубовыми досками, стоявшее у подножия холма на северном побережье Лонг-Айленда. Этот старый дом, купленный весной 1979 года за 400 тысяч долларов, был построен с размахом, который никак не соответствовал потребностям семьи. В нем было четырнадцать спален, целый этаж общих помещений, а над кухонным крылом располагались семь комнат для служанок и горничных и лишь одна ванная комната. Зато из окон открывался потрясающий вид на лесистое побережье Коннектикута.

Человек, которому была доверена высокооплачиваемая работа по ремонту Кэннон Хилла, был всего лишь маленьким клерком из магазина, недавно переквалифицировавшимся в декораторы. Звали его Сэмюэл Дж. Хавадтой, а познакомились с ним Ленноны совершенно случайно осенью 1978 года, зайдя в антикварную лавку на Лексингтон авеню. Ему быстро удалось завоевать расположение Йоко, и она предложила ему представить свой план по оформлению «Студии Один», работы в которой все еще не были завершены, несмотря на то, что квартира была приобретена в 1976 году.

Сэмюэл Хавадтой родился в Трансильвании в 1951 году, а потом был перевезен в Будапешт. Мать, еврейка, пережившая ужасы войны, поняв, что сына, блестящего мальчика, удостоенного даже какого-то приза местной комсомольской организации, не ждет в Венгрии ничего хорошего, тайком переправила его в Париж, откуда он переехал в Англию и поселился в деревенском доме вместе с какой-то богатой престарелой матроной. Однажды Сэм познакомился с огромным, толстым и рыжим англичанином, занимавшимся антикварным бизнесом, по имени Стюарт Грит.

Прошло немного времени, и Сэмюэл Хавадтой переехал в Нью-Йорк в качестве близкого друга Стюарта Грита. В течение семи лет Сэмюэл жил с Гритом и работал в его галерее. В ноябре 1978 года он открыл свое дело. Галерея Сэмюэла Хавадтоя очень напоминала галерею Грита, и так же, как Грит жил с Сэмом и использовал его в качестве помощника в своем салоне, Хавадтой поселился со своим новым любовником и помощником Лучиано Спарачино. В этой галерее в 1979 году Хавадтой и Лучиано начали работать на Иоко, приобретая предметы обстановки для ее домов, а также занимаясь ремонтом в квартире 72 и в доме в Колд Спринг Харбор.

Весной 1980 года, когда Йоко все еще была увлечена операциями с недвижимостью, Джон начал проявлять признаки выхода из спячки. Вообще-то движение в берлоге началось еще предыдущей весной, когда он купил себе «Сардоникс», так называемую «космическую гитару», которую подключают к синтезатору, и она звучит на все голоса симфонического оркестра. А после того как он обзавелся «Компьюритмом-88», заменявшим ударную установку, он получил возможность в одиночку играть за целую группу, не вылезая из постели. Джон даже задумал концертное турне, во время которого собирался использовать последние технические достижения, нашедшие применение в шоу-бизнесе в семидесятые годы. Все это доказывало, что в течение последнего года Джон мечтал вернуться к активной деятельности – к сочинению музыки и работе в студии.

Из письма, которое Джон написал самому себе в 1977 году, вытекало, что он принял твердое решение не заниматься творчеством до конца десятилетия, так как его возрождение должно было начаться только в 1980 году. Весной 1977-го Джон сказал одному юному поклоннику по имени Марио Кассиано, что они с Йоко решили «разрезать пуповину, связывавшую их с прошлым», и закрыть офис представительства «Леннон Мьюзик», располагавшийся в здании компании «Кэпитол». Джон добавил, что решил повесить на стену гитару, поскольку «музыка тоже была частью прошлого».

Но самое главное, о чем написал Джон самому себе из Японии, было то, что его покинуло вдохновение, что ему нечего сказать – и в этом нет ничего удивительного, если принять во внимание его образ жизни. В основе песен Джона Леннона всегда лежали живые впечатления, серьезные потрясения или глубокие эмоциональные переживания. Единственное, что мог написать тогда Леннон, так это «Watching the Wheels Go Round»217.

Джон никогда не терял желания заниматься музыкой. Напротив, он постоянно мучился оттого, что не мог ею заниматься. Поэтому он взял в привычку слушать только попсу или радиостанции, передававшие классическую музыку. В одном из последних интервью он объяснил это так: «Если я слышал что-нибудь неудачное (на рок-радиостанции. – А. Г.), мне сразу хотелось это исправить, а если попадалась хорошая музыка, я страдал, что это придумал не я».

Когда Джон оторвался от героина, к нему начали возвращаться силы и стремление снова взяться за работу. Но Йоко все не снимала с него запрета на занятия музыкой, она продолжала утверждать, что, если он осмелится пойти наперекор звездам, его ждет унизительное поражение.

Когда утром 15 января 1980 года Фред Симан пришел на работу, он сгорал от нетерпения расспросить Джона о телефонном разговоре с Полом Маккартни, который позвонил к ним в офис накануне. Пол звонил из отеля «Стенхоуп», где остановился с Линдой и детьми накануне вылета в турне по Японии со своей группой «Уингз». Трубку взяла Иоко, и Пол сказал ей, что разжился «совершенно динамитной травкой» и предложил принести попробовать. Когда Иоко отказалась, он обиделся и в отместку сообщил, что в Токио они с Линдой будут жить в президентском номере отеля «Окура», в котором всегда останавливались Ленноны.

Стрела попала точно в цель. Йоко стало казаться, что Пол и Линда пытаются вторгнуться к ним в дом. Она рассказала обо всем Джону, который тоже не пришел от этой истории в восторг. «Он собирается испортить нашу гостиничную карму, – пожаловался он Фреду Симану. – До сих пор у нас была великолепная карма в этом отеле, и мне очень неприятно сознавать, что они принесут туда свою заразу. Если Пол и Линда проведут там хотя бы одну ночь, мы больше не сможем вернуться в этот номер». К счастью, не все еще было потеряно. «Я уже поговорил с „мамочкой“, – добавил Джон. – Она и Джон Грин взяли это дело на себя». В этом он не ошибся.

Йоко и Джон Грин провели целый день, запершись в «Студии Один». Их нельзя было беспокоить ни под каким предлогом.

А на следующее утро из выпуска новостей Фред с изумлением узнал, что Пол Маккартни арестован по прибытии в Токио. В его багаже обнаружены наркотики. Примчавшись в Дакоту, Фред столкнулся там с Ричи Депалма, который, поприветствовав его, сказал: «Забавно, что Пола арестовали сегодня в Токио, ты не находишь? Особенно после того, как вчера он позвонил сюда и предложил принести немного травки».

По сообщениям журналистов, когда Пол и Линда с детьми проходили через таможню в токийском аэропорту Нарита, их попросили предъявить багаж для досмотра. В косметичке у Линды были обнаружены двадцать косяков с марихуаной. («Когда у Линды оставались три последние унции травки, она впадала в панику. Поэтому она и взяла в Японию такой запас, – объяснила Джо-Джо Лейн, жена гитариста „Уингз“ Денни Лейна. – Вечно она считала, что стоит над законом».) Пол сразу взял вину на себя, и его увели в наручниках под конвоем.

В полицейском участке Пол был подвергнут пятичасовому допросу, после чего оказался в камере, где не мог ни помыться, ни переодеться, ни играть на гитаре, ни использовать письменные принадлежности. Когда в полиции появился британский вице-консул, вместо того чтобы приветствовать Пола, он мрачно произнес: «Знаете, в принципе это дело может стоить вам восьми лет тюрьмы». Через десять дней Пола в наручниках доставили в аэропорт и посадили на борт самолета, вылетавшего в Англию. Турне из одиннадцати концертов пришлось отменить и возместить стоимость распроданных 100 тысяч билетов.

На следующий день после ареста Фред повез Джона и Иоко осматривать очередной дом в Сафферне. Сидя в машине, Джон набил трубку марихуаной и радостно провозгласил: «Ну чистый динамит!» Затем, глубоко затянувшись и удовлетворенно откинувшись на сиденье, он пробормотал: «Знаешь, Пол влип в эту историю только потому, что презирал японцев. Уж я-то знаю!» «Это точно!» – подтвердила Йоко.

Год спустя Джон Грин рассказал Джеффри Хантеру: «Она сказала, что сама устроила все это. Она сообщила каким-то шишкам из японского правительства, что Маккартни очень высокомерно отзывался о японцах».

Сэм Грин подтвердил этот рассказ, добавив: «Кто-то из ее кузенов работал начальником таможни. Один звонок – и с Полом было покончено».

Глава 67

Влюбленная Йоко

В то самое время, когда Иоко занималась организацией ареста Пола за провоз наркотиков в Японию, сама она дошла уже до последней стадии героиновой зависимости. Кожа ее приняла зеленоватый оттенок, щеки запали, речь стала невнятной, а руки и ноги пестрели синяками оттого, что она натыкалась на все подряд. Она могла по нескольку дней носить одну и ту же одежду и вообще перестала мыться. «Мама! От тебя воняет!» – восклицал Шон, когда подходил к матери, чтобы чмокнуть ее в щеку. «Когда это кончится?» – не переставал повторять Сэм Грин, которого все больше тревожило состояние Иоко. Стало ясно, что дальше так продолжаться не может. И тем не менее все оставалось по-прежнему вплоть до первой недели апреля, когда Йоко набралась смелости и посмотрела на себя трезвым взглядом.

Несмотря на уверенность Йоко в том, что Джон ничего не знал о ее зависимости, она сообразила, что пройти курс дезинтоксикации, не открывая своей тайны, невозможно. Поэтому первым делом ей надо было удалить Джона из дома. Когда Джон Грин отказался ей в этом помочь, Иоко сама заявила Джону, что он должен немедленно уехать в Колд Спринг Харбор, поскольку она якобы собирается принять посвящение в некое тайное сообщество, а этот ритуал требует, чтобы она осталась на какое-то время одна. 9 апреля Джон выехал из дома вместе с Фредом, Шоном, Хелен Симан и горничной по имени Уда-Сан.

На следующее утро Йоко, как обычно, встречалась с Китом Картером. Однако на этот раз вместо привычной церемонии с завариванием чая она перешла к делу. Иоко объяснила, что Кит должен этим же вечером вылететь в Лондон и раздобыть там морфина. «Раньше мы с Джоном поступали именно так», – объяснила она, открыв сумочку и начав вытаскивать оттуда стодолларовые банкноты. Она вывалила на стол целую кучу денег, велела Киту собрать их и дала ему несколько имен и адресов людей в Лондоне, которые могли помочь в этом деле.

Кит подумал над этим неожиданным и опасным заданием и задал вполне разумный вопрос: «Разве мы не можем купить морфин в Нью-Йорке?» Но Иоко не желала отвечать на подобные вопросы. Она вся была во власти своей навязчивой идеи, согласно которой именно эта покупка, сделанная в Лондоне, отделяла ее от полного освобождения. Так что она цыкнула на Кита, и он пулей выкатился из офиса.

Сэм Грин воспользовался отсутствием Кита, чтобы убедить Йоко проконсультироваться с врачом. 22 апреля он привел ее к доктору Роберту Фрейманну. Многие нью-йоркские музыканты пользовались услугами доктора Фрейманна. По утрам перед его кабинетом, располагавшимся сразу за Пятой авеню, собиралась толпа довольно грязных, болезненного вида молодых людей. Ровно в семь часов доктор подъезжал на своем сверкающем «мерседесе», вылезал из машины и приветствовал посетителей следующими словами: «Доброе утро, наркуши! Все за мной!»

Однако доктору Фрейманну не суждено было вылечить Иоко Оно. Не успели они с Сэмом занять свои места в приемном покое, как из кабинета врача выскочила медсестра и закричала: «У доктора сердечный приступ! По-моему, он умер!» Все пациенты мигом потянулись к двери. Сэм схватил Иоко за руку и выскользнул на улицу. Через неделю Грин привез в Дакоту молодого доктора по имени Родни Б. Райан, который согласился заняться Йоко у нее дома.

Молодая японка оказалась очень трудным пациентом. Она страшно боялась боли, наступавшей при ломке, не поддавалась дисциплине и искала всяческие предлоги, чтобы избежать лечения. В скором времени у нее начались обычные симптомы, от дрожи и судорог до ощущения того, что под кожей ползает стая пауков. Когда Иоко стала угрожать, что покончит с собой, Сэм перебраться в Дакоту и не покидал ее ни днем, ни ночью в течение следующих двух недель.

Курс дезинтоксикации оказывал на Йоко парадоксальное действие. Вместо того чтобы валяться в постели, она металась по Дакоте, произнося какие-то нечленораздельные звуки, в которых одна из служанок разобрала древнеяпонские слова. Ее требования становились все более странными. Однажды в одиннадцать часов вечера она отправила бедного Сэма в корейскую бакалейную лавку купить пять коробок петрушки – Иоко захотелось принять ванну с петрушкой по рецепту Джона Грина. Вообще-то Сэм ложился спать в ногах у кровати Иоко, как это делала верная Масако, но в последние дни спать ему вообще практически не приходилось, и он в конце концов не выдержал. В отчаянии он призвал на помощь доктора Райана, который провел с пациенткой пять часов подряд. «Будьте осторожнее, Сэм, – сказал доктор на прощанье. – Не забывайте, что на смену одной зависимости всегда приходит другая».

Поведение Джона Грина во время этого кризиса разительно отличалось от поведения его партнера. Главный советник Иоко отказаться с ней встречаться. Он объяснил это тем, что участие в личной жизни клиента может навредить деловым отношениям. На самом деле ничто не могло так навредить его отношениям с Иоко, как отказ прийти ей на помощь в трудную минуту. Что же касается Сэма Грина, то в знак благодарности он получил от Иоко чек на 100 тысяч долларов.

Как-то раз, когда самый тяжелый этап лечения был уже позади, Сэм Грин пригласил Иоко пообедать в один из самых шикарных ресторанов Ист-Сайда «Мортимерс», в котором после удачного шопинга на Медисон авеню собирались обычно сливки общества. Когда Иоко, опираясь на руку Сэма, нетвердым шагом вошла в ресторан, ее темные очки, вызывающий костюм и безошибочно узнаваемая грива черных волос произвели сенсацию.

Сэм пользовался в этой толпе определенной известностью, поэтому вдоль столиков сразу пронесся шумок о том, что между «этими двумя» явно что-то есть. Однако об этом происшествии скорее всего сразу бы и позабыли, если бы Иоко не устроила сцену. Углядев за соседним столиком Бьянку Джаггер, Иоко поднялась со своего места и, пошатываясь, приблизилась к смуглой красотке. «Между нами, женщинами, говоря, – выдала Иоко, – я прекрасно понимаю, что тебе приходится сейчас переживать». (Бьянка только что развелась с Миком.) Не успела Иоко вымолвить эти слова, как по переполненному залу ресторана прокатился вздох. Семейная пара рок-звезд!_ Развод! У нее другой мужчина! В мгновение ока Сэм и Иоко превратились в «интересный материал», опубликованный уже на следующий день в газете «Ньюс оф зе уорлд», которую ежедневно от корки до корки прочитывал Джон Леннон.

Как только Иоко освободилась от наркотиков, ее охватила депрессия. «Ты считаешь, что испортила себе жизнь, что брак обернулся неудачей, – взмолился Сэм, превратившийся в няньку. – Но есть кое-что, чем ты могла бы заняться. Ты же талантливая артистка – займись своим искусством!»

И Иоко бросилась писать песни. Одной из первых была композиция «Walking on Thin Ice»218, в которой содержался намек на самурайский меч, подаренный ею Сэму в знак благодарности за спасение. Затем, практически за одну неделю, Иоко написала большую часть песен, вошедших позднее в альбомы «Double Fantasy»219 и «Milk and Honey»220. Она могла позвонить Сэму в четыре утра и прочитать только что сочиненный текст, а затем потребовать, чтобы он пришел назавтра и помог ей его доработать. Сэм все еще не сознавал, сколько опасности таит в себе это сотрудничество.

В то время, когда с Иоко происходили все эти памятные события, которые завершились тем, что она заявила Джону Грину: «С делами покончено – я снова стала артисткой!», Джон Леннон и Фред Симан отдыхали на берегу моря.

В течение целого года, что Фред находился на службе у Джона, они очень мало общались. Несмотря на то, что когда он впервые пришел на службу в феврале 1979 года, ему дали понять, что от него требуется помогать Джону «готовить коричневый рис», он быстро убедился в ином: основная работа Фреда заключалась в том, чтобы раскатывать по городу в зеленом «мерседесе» с набитыми деньгами карманами и закупать множество разных игрушек и деликатесов, которые заказывал Джон.

Когда Джон и Фред поехали на Лонг-Айленд, Иоко предупредила «мальчиков», чтобы они не уезжали далеко от дома. Но стоило Леннону оказаться на свободе, как у него зачесались руки. Усевшись в огромный «дизель-универсал» с Фредом за рулем и голосом Фэтса Уллера, рвущегося из динамиков, он отправлялся на прогулку в один из соседних городков – Колд Спринг Харбор или Хантингтон. Машина медленно катилась вдоль по улицам, а он высматривал красивых девушек, подобно тому, как летчик-истребитель выискивает самолеты противника. Если они проезжали мимо витрины магазина одежды, где было выставлено что-нибудь необычное, он посылал Фреда купить ему понравившуюся вещь. Но сам никогда никому не показывался на глаза. Леннон так боялся того, что его присутствие на Лонг-Айленде будет раскрыто, что даже отказывался получать почту. Письма, которые ему пересылали из Дакоты, приходили на адрес полицейского участка, откуда звонили в Кэннон Хилл, после чего за ними отправлялся Фред.

Джон категорически запретил Фреду заигрывать с местными девчонками. Он выдвинул твердое условие, чтобы молодой человек нашел себе одну постоянную подружку и потребовал от нее поклясться в том, что она сохранит тайну их пребывания здесь.

Сексуальные потребности самого Джона удовлетворялись иначе. В своем интервью лондонской «Сан» Джон Грин рассказал, что Иоко имела обыкновение сообщать ему о том, что Джон «потерял покой», поскольку ему понравилась какая-то женщина. Она хотела знать, каких неприятностей можно от нее ожидать и сколько денег предложить... Когда Леннон жил на Лонг-Айленде, к нему отправили массажистку, которая работала и на Иоко. «Через какое-то время Джон неосторожно упомянул о том, что находит ее привлекательной и что у него появился к ней интерес, – рассказывал Грин, – и Иоко тотчас ее уволила».

Однажды в мае, когда Марни Хеа поехала с детьми на лимузине в Колд Спринг Харбор, она заметила, что от самой Дакоты за ними следует еще один автомобиль. Когда они добрались до места, из второй машины вышла миниатюрная и очень привлекательная женщина восточного типа. Как оказалось, это была массажистка из Манхэттена. Она поселилась в комнате, примыкавшей к спальне Леннона, и всю неделю заботилась о нем, готовила пищу, сама подавала ее и заходила к Джону по первому его зову.

Близость моря неизменно вызывала у Джона желание отправиться в плавание. В начале мая он купил у хозяина местного курортного комплекса, молодого парня по имени Тайлер Кониз, маленький парусник. Кониз преподал Джону и Фреду несколько уроков по основам морской навигации. Стоило Джону почувствовать ветер в парусах, как он стал мечтать о настоящем путешествии. Как было бы чудесно, поделился он с Фредом, пересечь Атлантический океан и подняться по Темзе до самого Лондона! Вскоре эта идея полностью овладела Джоном, и он решил поделиться ею с Иоко, которая – к его огромному удивлению – отнеслась к ней более чем благосклонно.

В принципе в этом не было ничего удивительного. Иоко мечтала о том, чтобы удалить Джона подальше от Нью-Йорка и в одиночестве наслаждаться своей новой жизнью. После продолжительных махинаций, якобы по настоянию Есикавы, Иоко отправила Джона в Кейптаун – набраться моральных и физических сил, которые потребуются ему для совершения рискованного путешествия. Проведя несколько дней в салоне автомобиля в компании чернокожего водителя, катавшего Джона по окрестностям, Леннон решил возвращаться. Но сначала позвонил Мэй Пэн и пригласил приехать к нему в Колд Спринг Харбор. Этот телефонный разговор был для них последним.

Когда Джон вернулся в Нью-Йорк в начале июня, Иоко объявила, что, согласно предсказателям, он может отправляться в плавание, но при условии, что будет держать курс на юго-восток, то есть в направлении Бермудских островов. Вместо того чтобы, по своему обыкновению, контролировать ситуацию, она поручила подготовку к путешествию Тайлеру Конизу, человеку, с которым практически не была знакома.

Утром 4 июня 1980 года Джон Леннон покинул Кэннон Хилл и вместе с Тайлером Конизом и его двоюродными сестрой Эллен и братом Кейвином вылетел в Ньюпорт. Здесь Кониз арендовал двенадцатиметровую шхуну «Миган Джейн», на борту которой их дожидался уже готовый выйти в открытое море мускулистый бородач по прозвищу капитан Хэнк. Предполагалось, что, достигнув Бермудских островов, Джон пошлет за Фредом, который собирался присоединиться к мореплавателям вместе с Шоном и Уда-Сан.

Ни разу, с тех самых пор, когда он впервые залез в переполненный грузовичок Аллана Уильямса и отправился в Гамбург, Джон не совершал столь захватывающего дух прыжка в неизвестность. Оказавшись один на один с незнакомыми людьми, да еще в открытом море, он подвергал себя одной из тех опасностей, которых старался избежать всю свою сознательную жизнь. Но он осуществил мечту своего детства – отправился в плавание, как это делали его дед и отец. Учитывая тот факт, что Джон ничего не понимал в управлении шхуной, ему было определено место корабельного кока, но какое это имело значение теперь, когда он вышел в открытое море!

В один из дней шхуна попала в шторм, который вывел из строя всех членов экипажа, одного за другим. Пришел момент, когда капитану пришлось поставить к штурвалу кока. Джон оказался на качающейся под ногами палубе привязанным к перекладине и сжимающим в руках штурвал. В первый момент он испугался огромных волн, разбивающихся о нос корабля, но, по мере того как проходили минуты и часы, Леннон чувствовал, как отвага начала заполнять его сердце. Это было похоже на выход на сцену. Вначале тебя охватывает паника, к горлу подступает тошнота, но вот ты выходишь к зрителям, начинаешь свой номер – и страх улетучивается, ты уже наслаждаешься собственной игрой. И Джон начал кричать в ответ на оглушительный шум моря. Он даже запел! Морские песни, старые баллады, которые еще мальчиком он слышал в Ливерпуле, сами собой полились у него из глотки. Он представлял себя древним викингом, устремившимся к берегам Гренландии или Лабрадора. В течение пяти часов подряд матрос Леннон стоял на вахте и удерживал курс. Когда в конце концов его сменили, в трюм спустился совершенно другой человек.

В тот вечер, когда Джон вышел в море на борту «Миган Джейн», Иоко и Сэм ужинали в обществе Джона Кейджа и Мерси Каннингэм. Сэм был поражен, когда Иоко заговорила о нем и о себе как о семейной паре. В конце вечера она попросила Сэма заехать на следующий день в Кэннон Хилл, чтобы посоветоваться относительно предполагавшегося ремонта. Он ответил, что собирался съездить домой на Файер-Айленд, но заскочит к ней по дороге, чтобы успеть на последний паром. Когда на следующий день к вечеру он подъехал к дому на своем лимузине с шофером, Йоко прислала человека сказать шоферу, чтобы тот возвращался в Нью-Йорк.

Тут только Сэм начал соображать, что к чему. Неприятное чувство усилилось, когда подошло время укладываться спать, и Иоко предприняла решительное наступление. Сэм до последнего пытался оттянуть неловкий момент. «Она просто заговорила меня», -вспоминает Сэм.

«Ну почему нет? – настаивала Йоко. – Ведь мы же друзья».

«Все это слишком сложно, – пытался объяснить Сэм. – Я не хочу этого делать. Я люблю тебя – но совсем не так! И я не хочу связывать с тобой свою жизнь».

Но что бы он ни говорил, у нее на все был готов ответ. «Так продолжалось до четырех утра, – рассказывал Сэм. – И к этому моменту мое сопротивление было сломлено».

Когда они очутились в постели, дело ограничилось поцелуями и взаимными ласками. Сэм почувствовал, что Йоко не стремится к физической близости. «Выяснилось, что она боится мужского проникновения», – объяснил он.

На следующее утро, позавтракав вместе с Йоко и Шоном, Сэм улизнул из дома и укрылся в своем убежище на Файер-Айленд, где в течение всего уик-энда предавался размышлениям относительно последних событий. Он оказался втянутым в любовную историю, зная о том, что в минуты ярости муж Иоко способен на что угодно. Ситуация была опасной, и если бы Сэм был мудрее, он бы поспешил спрятаться куда подальше. Вместо этого в понедельник утром он вернулся в Нью-Йорк и пригласил Йоко пообедать в «Таверн он зе Грин», где она настояла на том, чтобы прилюдно держать его за руку. После обеда они вылетели в Тампу, на встречу с известным медиумом по имени Леонард Земке. Иоко заявила Земке, что им с Сэмом предначертано судьбой провести остаток жизни вместе. Вернувшись в Нью-Йорк, они отправились в Кэннон Хилл, где Фред Симан стал свидетелем их игрищ. «Сначала они скрылись наверху,– рассказывает Фред, – а через некоторое время Сэм Грин, задыхаясь, спустился вниз по лестнице, бормоча что-то непонятное насчет якобы охотящейся на него Черной Вдовы».

Сэм провел в Кэннон Хилл три дня, а затем отправился в Оукливилл.

Через неделю к нему приехал погостить молодой актер по имени Боб Херман. Как-то раз Боб проснулся очень рано и вышел в сад. В заливе он увидел небольшую лодку, бросившую якорь метрах в двадцати от берега. В лодке сидел мужчина и курил. Боб понаблюдал за действиями этого человека и решил, что тот следит за домом. Когда Боб рассказал обо всем Сэму, Сэм сопоставил его рассказ с целой серией необычных происшествий, случившихся за последнюю неделю в этом уединенном уголке, и у него возникли опасения, что это слежка, которую установил за ним Джон Леннон.

С тех пор как Сэм и Йоко стали любовниками, характер их взаимоотношений резко изменился. Иоко решительно взялась за дело – она хотела превратить Сэма в идеального принца-консорта. «Я буду помогать тебе, – объявила она, – до тех пор, пока ты сам не сделаешь карьеру, благодаря которой станешь самым богатым человеком в мире». Хотя она и не содержала Сэма полностью, но взяла на себя расходы по ремонту его роскошной квартиры на Ист-Сайде. А в конце июня организовала ему встречу с Джозефом Лукашем, медиумом, который должен был помочь ему сделать первый шаг к возвышению. Лукаш погадал ему на картах и по руке. «Вас тянет к сильным женщинам, – объявил медиум, – и вы дарите им любовь».

Джозеф составил относительно Сэма отчет, уместившийся на двенадцати страницах, который был немедленно отправлен Йоко. Наутро Сэм получил три флакона с прозрачной жидкостью. Эти снадобья должны были освободить его от предыдущей кармы и обеспечить успех в будущих начинаниях. А кроме того, Лукаш вручил ему две бутыли с любовным напитком, который Сэму полагалось пить вместе с Иоко.

Глава 68

Тропический жар

Истощенное лицо и длинные волосы, босые, необычайно худые ноги: индийский отшельник, сидящий в позе лотоса на современном диване датского производства с гитарой в руках – так выглядит Джон Леннон на фотографии, которую сделал Фред Симан в первый вечер после прибытия на Бермуды. В этот день Джону захотелось помузицировать. Близоруко склонившись над грифом инструмента, он принялся нащупывать аккорды. Внезапно ударив по струнам, Джон вновь обрел тот жесткий, нервный ритм, который был так характерен для его игры в течение долгих лет, когда он был ритм-гитаристом в составе группы «Битлз». Затем он поднял голову и грубым голосом ливерпульского матроса запел злую импровизированную пародию на одну из последних песен вернувшегося в строй Боба Дилана «You Gotta Serve Somebody» («Ты должен кому-нибудь служить»), которую Джон переименовал в «Serve Yourself!» («Служи самому себе!»).

Обращаясь к тому же молодому наркоману, которому был адресован сарказм песни «Revolution», Джон поздравил его с озарением, позволившим открыть Иисуса, Будду, Магомета и Кришну. Но, пропел он, в его снастях не хватало одного очень важного паруса. Какого же именно? Матери\\ Ты чертовски прав! Тот, кто не признает своих долгов перед женщиной, выносившей его, является полным идиотом! Ей он обязан больше, чем всем мудрецам на Земле вместе взятым. Затем, после пары музыкальных пощечин расставшись со своим учеником, Леннон резко оборвал пение, встреченное смехом и аплодисментами здоровых и красивых матросов, расположившихся у его ног. Эти новые товарищи Джона, вероятно, считали, что знаменитый музыкант всегда ведет себя именно так. Один Фред Симан не мог опомниться от удивления. Две недели, проведенные в море, изменили Джона Леннона.

Как только они остались вдвоем, Джон объяснил Фреду, что приключение, которое он пережил на борту «Миган Джейн», помогло ему вновь обрести вдохновение. Во время круиза он написал две песни и теперь сгорал от нетерпения сочинять и дальше. Но для работы ему нужны были одиночество и комфорт. От Фреда требовалось как можно быстрее отделаться от попутчиков и снять для Джона виллу где-нибудь поближе к морю. Деньги значения не имели. Когда Фред заметил, что Тайлер Кониз может обидеться, поскольку теперь он числит себя в друзьях Джона, Леннон резко возразил: «У меня нет друзей. Дружба – это романтическое заблуждение».

Андерклифф, желтая вилла на Гамильтон Террас, в которой поселились Леннон, Фред, Шон, Уда-Сан, а позже и Хелен Симан, располагалась ниже прибрежного шоссе, прямо у воды. Однажды вечером, вскоре после прибытия на виллу, Джон сидел во внутреннем дворике и слушал альбом Боба Марли «Bumin» («В огне»), когда внезапно его осенило вдохновение. Он возбужденно принялся объяснять Фреду, что в течение вот уже нескольких лет у него не выходила из головы песня Марли «Hallelujah Time»221, и только сейчас он понял, почему: в песне была строчка о том, что жить осталось совсем недолго. Именно такое чувство испытывал сейчас Джон – так пусть же первая песня будет об этом! Он сразу начал импровизировать на эту строчку из альбома Марли, в результате чего получилась композиция, озаглавленная «Living on Borrowed Time» («Жизнь у времени взаймы»). Под аккомпанемент Фреда, выстукивавшего ритм на футляре от гитары, Джон довольно долго играл и пел, пока не записал на магнитофон именно то, что звучало у него в голове. Затем он запалил косяк, откинулся в кресле и принялся мечтать вслух о том альбоме, который должен был ознаменовать его возвращение.

Этот альбом будет от начала до конца пропитан мягкими, чувственными звуками Карибского моря. Ведь Бермуды находятся в Карибском море? Нет? Ну и хрен с ними! Все равно, это будет остров в океане, тропический и полный эротики, движения и звуков ритм-энд-блюза. Вообще-то, чтобы добиться нужного саунда, надо было ехать на Ямайку! В ту же студию, где записывался Боб Марли. Он будет играть с растаманами и курить с ними ганжу.

Слушая, как Джон говорит, Фред Симан думал, что на его глазах свершается чудо. Больной человек, за которым он наблюдал в течение целого года, чудесным образом исцелялся: Джон Леннон становился самим собой – величайшим автором-песенником нашей эпохи.

Но стремительный полет ленноновского воображения был прерван на следующее же утро, когда он взялся за телефон и стал рассказывать о своих планах Иоко. Встревоженная тем, что дело приняло непредвиденный оборот, она сосредоточилась на том, чтобы вернуть его под свой контроль и направить по пути, который наилучшим образом соответствовал ее собственным планам.

После того как Иоко разродилась целой серией новых песен, ей надо было придумать, каким образом можно сделать из них альбом. Богатый опыт подсказывал ей, что от идеи сольного альбома следует отказаться. Более того, если она будет настаивать на сольном альбоме, Джон тоже захочет записать альбом, который будет раскуплен фанами, в то время как ее пластинка станет пылиться на полках магазинов. Поэтому ее успех зависел от того, сумеет ли она предложить поклонникам песни кумира, заставив их одновременно слушать вещи, написанные Иоко Оно.

Первой задачей Иоко было отговорить Джона от идеи записи сольного альбома. В качестве решения проблемы она придумала записать альбом как «игру сердец», диалог между женатыми друг на друге любовниками. Изложив свою идею Леннону, она сделала упор на то, что если он откажется, то именно на него ляжет вина за разрушение мифа о Джоне и Иоко, на создание которого они положили всю жизнь. Начиная с этого дня, телефонные звонки не прекращались: Иоко часами убеждала мужа отказаться от идеи записать альбом в стиле регги. В конце концов Джон склонился к мысли о создании пластинки, на которой два исполнителя, используя диссонирующие музыкальные идиомы, попеременно, но не вместе, должны петь песни, написанные на пересекающиеся сюжеты.

Парадокс пластинки «Double Fantasy»222 заключается в том, Иоко звучит на ней лучше, чем Джон. В то время как он, будучи лишенным изначального вдохновения, застенчиво скатился к клише прежних работ, ей хватило ума вскочить на подножку проходящего поезда и использовать стиль конца семидесятых. Верхом иронии явился также и тот факт, что именно Джон помог ей взобраться на гребень «новой волны».

В одном из диско-баров Гамильтона он как-то услышал песню группы «Б-52» «Рок Лобстер». Он сразу подметил, что их саунд явно найден под влиянием пронзительных криков Иоко. На следующий день он сказал ей, что ее стиль вошел в моду. А когда Иоко передала эти слова Джону Грину, он еще больше развил эту идею.

Он порекомендовал Иоко записать пластинку в техно-кукольном стиле. \"Знаешь, – сказал он, – что-нибудь вроде «Kiss, kiss, kiss– Take, take, take me... Hold, hold, hold me... in your arms». Иоко рассмеялась, но сразу принялась за работу. В результате песня «Kiss, Kiss, Kiss» вышла на оборотной стороне сингла Джона с альбома «Double Fantasy» – «Starting Over» – и стала первой композицией Иоко, когда-либо звучавшей на дискотеках.

Взяв на вооружение стиль технотронной риторики «новой волны», Иоко поставила перед Джоном еще одну проблему: необходимо было найти гармонию между ее и его саундом. Он хотел наполнить свою музыку чувственной меланхолией тропических морей, но теперь, вместо того чтобы отправиться в Кингстон в поисках звука из плоти и крови, ему предстояло записываться в Нью-Йорке и использовать ультрасовременные технологии.

Когда Джон оказывался во власти мук творчества, он всегда сильно нуждался в моральной поддержке. В прежние времена в Кенвуде Пит Шоттон часами просиживал в нескольких шагах от Леннона, пока тот работал над песнями. Именно такой помощи Джон ожидал теперь от «мамочки». Но вместо этого она часами разговаривала с ним по телефону. «Все эти песни были написаны по телефону между Нью-Йорком и Бермудами, – вспоминает Сэм Грин. – Он постоянно звонил ей. Он буквально преследовал ее... О чем они могли говорить по пять часов подряд?! Она побуждала его сочинять любовные песни, адресованные ей, чтобы можно было включить их в альбом. Ей приходилось подталкивать его и постоянно смотреть, чтобы песни соответствовали тому, что ей было нужно».

Этим летом большую часть времени Иоко проводила у Сэма Грина. Причиной тому была полная страсти любовная интрига, которая разворачивалась между ними. К середине июня Иоко втянула Сэма в симбиоз типа «ты-это-я-а-я-это-ты-и-мы-ни-минуты-не-можем-жить-друг-без-друга», который всегда был для нее единственно возможной формой любви. И напрасно Сэм Грин пытался улизнуть при первой же возможности – она без устали преследовала его. Она установила у него телефонный номер на свое имя, чтобы лишить его возможности ссылаться на то, что линия была занята. Однажды Сэм насчитал сорок один телефонный звонок от Иоко за утро. В чем была такая срочность? Она почувствовала приближающуюся простуду и хотела во что бы то ни стало вколоть себе витамин С, прежде чем инфекция доберется до горла и испортит голос.

И хотя Иоко была слишком требовательной по отношению к своему любовнику, она была с ним и щедра. Как прежде Дэвида Спинозу, она осыпала Сэма дорогими подарками, а если по какой-либо причине не могла к нему приехать, отправляла ему целый гидросамолет, загруженный килограммами черной икры, шотландского лосося и горами французских сыров. Тем не менее однажды телефонное напряжение достигло такой точки, что Сэм бросил трубку. Иоко сообразила, что переборщила. На следующий день помощник Сэма доставил ему посылку. В знак примирения она подарила ему желтый бриллиант весом в четыре с половиной карата и стоимостью около четырех тысяч долларов.

Вечером 26 июня Иоко пригласила Сэма на студию «Хит Фэктори», где устроила демонстрационное прослушивание семи записанных песен. Она требовала его присутствия, поскольку именно он вдохновил ее на сочинение любовных песен, и она хотела спеть их ему, как Джон в Лос-Анджелесе пел свои композиции Мэи Пэн. «I Am Your Angel»223 идеально передает отношение Иоко к Сэму, а поздравление с днем рождения, прозвучавшее в последнем куплете, появилось после дня рождения Сэма, которое отмечалось 20 мая – композиция была написана примерно в этих числах.

На следующий день Иоко все же вылетела на Бермуды, куда ее самолет должен был приземлиться в половине десятого вечера. Джон и Фред заранее отправились в аэропорт, поэтому они отослали водителя, а сами уселись в таверне не близко и не далеко от летного поля, чтобы выпить пивка. В ожидании встречи с «мамочкой» Джон пребывал в возбуждении. Он долго рассуждал о том, что до знакомства с Иоко все его связи с девушками больше напоминали изнасилования. Разговор затянулся бы, если бы Фред не взглянул на часы: они показывали половину десятого! Выскочив из бара, они запрыгнули в такси и помчались в аэропорт, но было поздно. Один из сотрудников аэропорта сообщил им, что с последним рейсом действительно прибыла какая-то японка. В течение нескольких минут она оглядывалась по сторонам, а затем разрыдалась. Вскочив обратно в такси, Джон сказал Фреду, что по приезде домой ему придется свалить вину за опоздание на него.

Этим вечером Джон вел себя с Иоко, как прежде. Он отвел ее в солярий и пел ей серенады. Затем он поставил кассету с первыми за последние пять лет новыми песнями. Иоко молчала, не проявляя никаких эмоций. Когда Джон стал приставать к ней с просьбой хоть на день съездить на Ямайку, чтобы посмотреть студию, Иоко отказалась, заявив, что в воскресенье ей надо быть в Нью-Йорке. Это так разозлило Джона, что он обрушился на нее с упреками, что она совершенно перестала заботиться о нем и Шоне. Особенно о Шоне! А все ее объяснения, вроде того, что у нее якобы отсутствует материнский инстинкт, придуманы только для того, чтобы увильнуть от своих обязанностей.

Сцена не произвела на Иоко никакого впечатления. Она заявила, что когда альбом будет закончен, купит ему дом на Бермудах, и тогда все члены семьи смогут хорошенько отдохнуть. Несмотря на обиду и разочарование, Джон нашел утешение в этом пустом обещании.

После отъезда Иоко у Джона возникли подозрения относительно ее образа жизни в Нью-Йорке. Он пожаловался Фреду, что «мамочка» проводит слишком много времени в обществе Сэма Грина и Сэма Хавадтоя. Он даже намекнул о наличии наркотиков в Дакоте. Однажды в начале июля, после неоднократных и бесплодных попыток дозвониться до Иоко, Джон ушел к себе и за пару часов написал лучшую композицию, вошедшую в «Double Fantasy», – «I\'m Losing You»224. Песня подействовала на него, как истинный катарсис. С той минуты, как он ее закончил, Джон успокоился и перестал названивать Иоко. Вместо этого он решил выяснить, что же происходит у него дома, и послал в Нью-Йорк Фреда Симана.

Когда 4 июля Фред добрался до Дакоты, Иоко уже четыре дня как находилась у Сэма Грина на Файер-Айленде. Но ей и не требовалось быть дома. Состояние, в котором Фред застал «Студию Один», было красноречивее любых слов. «Ее офис, – вспоминает он, – был завален газетами, грязной одеждой, разбросанной по полу, и остатками полуразложившейся пищи». Поднявшись в квартиру, он обнаружил множество бутылок виски и водки – любимых напитков Сэма Грина. Слегка надавив на Миоко, он узнал, что Сэм Хавадтой и Лучиано приносили Иоко «конверты». (Сам Лучиано признался, что иногда они с Сэмом притаскивали ей упаковки кокаина размером с толстую книгу карманного издания.) Но больше всего Фреда сразил слух о том, что Иоко собирается развестись с Джоном и перетащить его личные вещи в квартиру 71. Фред узнал, что она хочет выйти замуж за Сэма, и предположил, что речь шла о Сэме Хавадтое. Само собой, он ни словом не обмолвился обо всем этом в разговоре с Джоном. Фред не собирался развязывать войну.

Конец июля ознаменовался одним из самых забавных эпизодов «Баллады о Сэме и Иоко». Сэм был сыт по горло постоянными прогулками на лимузинах и самолетах. Однажды он предложил Иоко взять напрокат открытую легковую машину и поехать по шоссе куда глаза глядят. Через какое-то время они уже неслись по живописной скоростной дороге в направлении Коннектикута. «А почему бы нам не заехать в гости к твоим старикам?» – неожиданно предложила Иоко. Предприняв несколько безуспешных попыток отговорить Иоко от этой идеи, Сэм махнул рукой и набрал номер телефона своих родителей.

«Привет, мам, – выдавил Сэм. – Мы как раз проезжаем мимо. Сейчас уже восемь часов, и я не один. А вы чем занимаетесь?»

В ответ миссис Грин скороговоркой прошептала: «Сегодня особый вечер для твоей сестры. Этот парень, с которым они вот уже год как живут – по-моему, они организовали для нас торжественный ужин, потому что собираются объявить о свадьбе. У нас тут везде горят свечи, и даже в саду зажгли специальные факелы. Папа жарит барбекю, а сестра очень волнуется. Я надеюсь, ты не испортишь ей этот вечер. Но мы, конечно же, будем рады тебя видеть».

«Хорошо, – ответил Сэм, – только я приеду не один. Со мной будет Иоко Оно. Ты знаешь, о ком я говорю?»

О том, что случилось дальше, лучше всего поведал сам Грин:

«Ужин был чудесным, и Иоко решила, что все организовано в ее честь. Она вела себя так, будто находилась в кругу своей семьи, и говорила вещи типа: „Могу себе представить, как мы с Сэмом будем сидеть вот здесь, когда наши волосы будут совсем седыми“. Единственное, чего она не понимала, так это того, что моя сестра сидела рядом, сжимая от злости кулаки и думая про себя: „Какого хрена эта косоглазая уродина приперлась сюда, чтобы испортить самый важный момент в моей жизни!“ И знаете что? Они так и не объявили о свадьбе, больше того, они вообще не поженились! Зато у всех – у матери, у сестры и даже у отца – сложилось впечатление, что Иоко приехала, потому что собралась стать членом нашей семьи. Я постарался сохранить приличия и попросил устроить ее в комнате для гостей. Но она даже не прилегла на приготовленную для нее постель. На глазах у всех она прошла в мою спальню, которая находилась в противоположном крыле дома. Она выставляла наши отношения напоказ!»

Вернувшись из Коннектикута, любовники стали выяснять, на какую долю состояния Джона могла рассчитывать Иоко в случае развода. Проблема была непростой, учитывая тот факт, что финансы Джона тесно переплетались с делами компании «Эппл». Не так давно Джон был вынужден переделать завещание, так как выяснилось, что в случае его смерти «Эппл» может оттяпать часть будущих доходов. Кроме того, 19 июня 1980 года в Нью-Йорке вступил в силу закон о разделе совместно нажитого имущества разводящихся супругов в соотношении пятьдесят на пятьдесят.

Сэм Грин не был в восторге от перспективы женитьбы, но тем не менее был готов стать мужем Иоко и воспользоваться ее богатством.

Но одной подготовки к разводу было мало. Иоко хотела действовать так, будто Джон уже вычеркнут из ее жизни. Она приказала Лучиано перетащить вещи Джона – одежду, гитары, хай-фай аппаратуру, книги и тому подобное – в квартиру 71. Когда известие об этом дошло до Сэма Грина, он был поражен. «Ты не можешь так поступить! – воспротивился он. – Ты просто не имеешь на это права!» После жаркого спора вещи Джона были возвращены на прежние места.

Этот инцидент поднял деликатный вопрос: что будет с Джоном Ленноном после того, как Иоко с ним разведется? После стольких лет полной зависимости Джон мало чем отличался от ребенка. Бросить его было равносильно тому, чтобы бросить маленького мальчика. В сорок лет ему предстояло вновь испытать то же страдание, которое выпало на его долю в пять.

Глава 69

Добро пожаловать домой!

Йоко ожидала возвращения Джона с тревогой и была на грани истерики. Его не было почти пять месяцев, в течение которых Иоко пользовалась неограниченной свободой. Теперь же приближалась развязка.

Чтобы подготовиться к приезду мужа, Иоко воспользовалась услугами Лучиано, который помог ей сделать прическу и проконсультировал относительно макияжа и выбора наряда. А на вечер у Иоко было припасено для него еще одно важное задание. Когда Джон и Иоко сидели за столиком, накрытым для них в саду ресторана «Барбетта», из-за фонтана неожиданно выскочил Лучиано с фотоаппаратом в руках и принялся «расстреливать» их при помощи фотовспышки. После этого он выбежал на улицу и сел в поджидавшую его машину.

Смысл этой выходки дошел до Лучиано только на следующее утро, когда в колонке светской хроники он прочитал заметку о том, как некий фотограф, работающий «в стиле мафии», нарушил покой мирно ужинавших в ресторане Джона Леннона и Йоко Оно. «Это был мой первый урок, – восторгался Лучиано, – по искусству создания происшествий в личной жизни в интересах бизнеса».

Вскоре, уже в качестве личного парикмахера Йоко, Лучиано наслаждался интимными признаниями своей клиентки. Йоко жаловалась, что Джон слаб и апатичен, что рядом с ним она не чувствует себя удовлетворенной. Однажды, когда Лучиано завел разговор о том, что Сэм Хавадтой никогда не доводит до конца своих начинаний, Йоко заявила, что он должен радоваться: во-первых, тому, что у него активная половая жизнь, а во-вторых, тому, что его любовник незнаменит. Этим она хотела подчеркнуть, что ее сексуальная жизнь с Джоном давно закончилась. «Надо смотреть правде в глаза, – заметила она. – После одиннадцати лет брака пламя неизбежно угасает». Помимо этого Йоко рассказала Лучиано, что Джон не раз заводил разговор о втором ребенке. Он хотел дочку, а Йоко была категорически против. В конце концов врач-гинеколог выдал ей письменное заключение о том, что в ее возрасте медицина не рекомендует заводить детей. Но больше всего Лучиано заинтересовал тот факт, что Йоко приняла решение развестись с Джоном сразу после завершения работы над новым альбомом. Она сказала ему, что «ей было необходимо освободиться от имени Леннона».

Проведя в студии неделю, Джон почувствовал себя не в своей тарелке: записанный материал его разочаровал. Именно в этот момент Йоко подступилась к нему с требованием отдать ей пятьдесят процентов альбома. Джона прорвало. «Если ты ставишь так вопрос, – закричал он, – никакого альбома вообще не будет!» И он вышел из комнаты, прошествовал к себе и заперся на ключ. До конца недели Джон не покидал спальни, общаясь с внешним миром посредством записок, подсунутых под дверь.

Одной из характерных черт Леннона было то, что на людях он никогда не выказывал даже малейших признаков внутреннего кризиса, напротив, в такие моменты он держал себя очень уверенно. С первого же дня в студии «Хит Фэктори» он взял рычаги управления в свои руки. Продюсер Джек Дуглас был прекрасным техником и бывшим рок-музыкантом. Он работал со всеми альбомами Джона, начиная с «Imagine», сначала как помощник Роя Чикала, а затем как старший инженер звукозаписи. Однако в отличие от Чикала, который всякий раз, когда Йоко отдавала какое-либо указание, поворачивался к Джону и спрашивал: «Ты не против?», Джек был гораздо более восприимчив к требованиям Йоко. Когда в июне его впервые пригласили в Колд Спринг Харбор для обсуждения долгожданного нового альбома Джона Леннона, Йоко заявила, что хочет включить в альбом несколько своих песен, и вручила Джеку целую кипу пленок, некоторые из которых были записаны аж тринадцать лет назад. «Сколько песен ты хочешь включить?» – спросил Джек. «Столько, сколько получится», – ответила Йоко и предупредила, чтобы он ничего пока не говорил Джону, если будет звонить ему на Бермуды.

Леннон поручил Дугласу набрать совершенно новую группу, объяснив это следующим образом: «Вместе с приятелями я проводил в студии дни, недели, месяцы, даже годы. Запись служила нам всего лишь предлогом для того, чтобы заниматься бог знает чем. Иногда над одной и той же песней мы работали по восемь часов подряд, не всегда достигая нужного результата... Я был слишком близок с Джимом (Келтнером. – А. Г.) и со всеми остальными, чтобы строить из себя командира и говорить: „Нет, мне это не нравится“... Теперь я хочу прийти в студию и с самого начала быть боссом».

Именно так повел себя Леннон в первый же день, когда зашел в аппаратную, чтобы прослушать музыкантов. «Значит так, барабанщик, – обратился он к Энди Ньюману, – давай-ка послушаем твои барабаны. А все остальные заткнулись! Давай басовый барабан. Теперь рабочий...» После того как звук был отрегулирован, Джон прослушал запись и признался: «Мне это не нравится. Я хочу, чтобы ты сыграл вот так...» Не прошло и пяти минут, как Джон отработал партию ударных именно так, как он себе это представлял.

Не менее впечатляющей была скорость, с какой он работал. «Обычно он говорил, – рассказывал Ньюман. – „Вот перед вами песня. Ничего сложного. Вы все прекрасно умеете играть на своих инструментах. Забудьте о всяких завитушках и просто аккомпанируйте“. Мы знали, что через двадцать минут он начнет записывать, а через час все должно быть закончено. Это совершенно меняло прежний подход к работе, потому что мы знали, что у нас нет трех часов на раскачку... Мы работали с полной отдачей. Если приходилось исполнять одну и ту же вещь больше пяти-шести раз, он бросал ее и переходил к другой».

Пять лет, проведенных вне студии, не прошли бесследно. Леннон вовсе не был таким уверенным, каким старался выглядеть. Это стало особенно заметным, когда он попытался максимально спрятать свой голос. «Чем неувереннее я себя чувствую, – признался он Фреду, – тем больше инструментов стараюсь использовать во время записи». При записи «Double Fantasy» на звуковые дорожки пришлось накладывать так много дополнительных звуков, что в конце концов Джеку Дугласу стало не хватать места. В этот момент пришлось на пару дней приостановить работу и подождать, пока продюсер и инженер призовут на помощь всю свою изобретательность и умудрятся присоединить к двадцатичетырехдорожечному пульту еще один дополнительный двадцатичетырехдорожечный модуль.

Когда стали записывать Йоко, работа еще больше усложнилась. С самого начала Джон предупредил Дугласа о том, что альбом должен сделать Иоко звездой. От музыкантов требовалось максимально использовать все творческие ресурсы, а от инженеров – технические возможности для того, чтобы вытянуть ее песни на нужный уровень. Дуглас знал, что проблема Йоко заключалась в том, что у нее не было голоса и что пела она фальшиво. Поэтому он решил выставить уровень записи на максимум и зарезервировать для вокальной партии десять из двадцати четырех дорожек, надеясь, что она «не будет каждый раз лажать на одном и том же месте». Когда все расходились по домам, Джек оставался в студии до зари, выбирая лучшие куски из сделанных дублей и вручную, слог за слогом, собирал окончательный вариант каждой вокальной фразы.

Джеку не всегда удавалось отговорить Иоко от совершения безумных поступков. Когда она показала музыкантам «I\'m Your Angel», все в один голос заявили, что это явный плагиат со старого хита Эдди Кантора «Makin\' Whoppee»225. «Хорошо еще, что ты поешь ее на три четверти, – заметил Джек, – потому что если бы она была на четыре четверти, то неприятностей у тебя было бы хоть отбавляй». Когда подошло время делать запись, Иоко принялась настаивать на том, чтобы записывать песню в размере как раз четыре четверти. На все протесты Джека она заявила, что действует так по совету медиума, а кроме того, она вообще никогда не слышала этой песни Эдди Кантора. После выхода пластинки «Double Fantasy» владельцы авторских прав на «Makin\' Whoppee» подали против Йоко иск на миллион долларов. Дело было закрыто только в 1984 году после выплаты суммы, размер которой не был обнародован.

Когда Иоко не была занята на записи, она продолжала работать над рекламой будущего альбома у себя в «Студия Один». «Double Fantasy» должен был стать не просто новым альбомом давно сошедших со сцены музыкантов, а крупным событием в мире музыки. Самые легендарные поп-герои новейших времен снова брали слово. Такой альбом был золотой мечтой любого пресс-агента. Вопрос заключался в том, кому поручить эту работу.

Знание Йоко техники проведения рекламных кампаний произвело впечатление на ее нового агента Чарлза Коэна. Она точно могла сказать, что ей нужно и как этого добиться. «Double Fantasy» должен был стать ее билетом не к славе – славы ей было уже не занимать, – а к почестям и уважению. Необходимо было проводить идею о том, что новый альбом – «музыкальное событие мирового масштаба» – не имеет коммерческого значения и посвящен тому, чтобы создать о Йоко Оно представление как о «настоящей артистке и хорошем человеке, который заботится о своих взаимоотношениях с сыном, Джоном и<) покое во всей вселенной».

Коэн должен был организовать утечку информации, согласно которой Йоко продала на аукционе одну из своих коров за рекордную цену в 265 тысяч долларов (в действительности корова была продана компанией «Дримстрит Холштайн», которой было поручено управление фермами, принадлежащими Леннонам). Это позволило Коэну представить Йоко как женщину, «которая любит животных и разводит их для производства молока, а не для бойни». История была немедленно подхвачена сотнями газет по всему миру.

Затем Йоко пришла идея обыграть тот факт, что Джон и Шон родились в один день. В небе над Центральным парком появился самолет, выписывающий надпись «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ДЖОН И ШОН. С ЛЮБОВЬЮ. ЙОКО». «Мы получили очень много откликов в прессе», – с восторгом вспоминал Коэн. (Джон Леннон отказался подняться на крышу Дакоты, чтобы полюбоваться самолетом, а на счете, пришедшем ему за этот аттракцион, написал: «Чтобы это было в последний раз».)

Основной задачей Коэна стала организация многочисленных интервью в газетах, на радио и телевидении. Несмотря на то, что Джон относился к этому без особого энтузиазма, поскольку основная нагрузка выпадала на его долю, Йоко знала, что стоит ему предстать перед прессой, он неизменно будет на высоте. Интервью, организованные в поддержку «Double Fantasy», оказались гораздо важнее, чем сам альбом, для развития его основной темы – взаимной игры между воображаемыми \"я\" Джона и Йоко. Помимо того они в очередной раз продемонстрировали неподражаемый талант Джона выдавать за чистую монету самые абсурдные идеи.

Одурачивание публики началось 9 сентября, в день, когда журналист из «Плейбоя» устроился вместе с Джоном и Иоко на кухне в квартире 72. «Джон откинулся назад, крепко обхватив пальцами чашку, – писал Дэвид Шефф. – Он сидел и смотрел на пар, поднимающийся от горячего чая». «Я пек хлеб», – внезапно выдал Леннон. «Хлеб!» – изумленно воскликнул репортер. «А еще я занимался ребенком», – невозмутимо продолжил Джон, и начал рассказывать о жизни «домохозяина», пуская в ход все свое воображение, доходя порой до смешного, но чаще иронизируя над самим собой. Он заявил, к примеру, что каждый вечер, когда Йоко возвращается с «работы», он встречает ее у порога вопросом: «Ну что, сильно устала? Хочешь, я приготовлю тебе коктейль?» Было очевидным, что Леннон забавляется, но Джон всегда считал, что чем больше ложь, тем легче заставить читателя ее проглотить.

Каждый раз, когда Джон останавливался, чтобы перевести дыхание, эстафету подхватывала Йоко. Если Джон изображал карикатуру на самого себя в роли горничной, поглощенной ежедневной рутиной, то Иоко выстраивала образ «самого крутого из крутых». Она рассказывала, что почувствовала себя личностью только после того, как взвалила на свои плечи чисто мужскую заботу о семейном бизнесе, но эта деятельность сильно осложнялась тем, что ей постоянно приходилось сталкиваться с мужским шовинизмом. Они с Джоном подвергли жестокой критике бизнесменов и адвокатов, участвующих в совещаниях в «Эппл», назвав их «толстыми и жирными, насквозь пропитанными водкой, орущими мужланами, похожими на натасканных псов, готовых к атаке».

Но когда Шефф уточнил, не осуществляет ли, следовательно, Иоко контроль за действиями Джона, это привело его в бешенство. «Если ты считаешь, – рявкнул он, – что меня как собаку водят на поводке только потому, что я делаю некоторые вещи вместе с ней, то пошел ты куда подальше!»

Но монолог Леннона продолжался в течение последующих девятнадцати дней, превращаясь в книгу из 193 страниц. И получалось, что несмотря на десять лет, прошедших с тех пор, как Джон в последний раз открывал душу на обозрение широкой публики, за все эти годы с ним ровным счетом ничего не произошло. В своих рассказах Джон по большей части возвращался к эпизодам из далекого прошлого, неоднократно пересказанным в прессе. Так или иначе, давая интервью, он вовсе не ставил целью рассказать о себе что-нибудь новое; все усилия были посвящены рекламе Йоко. «Она – учительница, а я – ученик, – неоднократно повторял Джон. – Она научила меня всему, что я умею... она была здесь... когда я был Человеком Ниоткуда»226.

В то же самое время, когда Йоко всячески развивала идею о том, что деньги совершенно перестали волновать и ее, и Джона, она продолжала бороться с фирмой, производящей грампластинки, за новый контракт, который должен был принести миллионы долларов. Когда Брюс Лундволл, президент «Коламбия рекордз», позвонил как-то раз на студию, Джон заметил: «Я не соглашусь получать ни пенни меньше, чем получил Пол – или этот, сукин сын (Мик Джаггер. – А. Г.)».

Иоко энергично поддержала Джона, воскликнув: «Я уничтожу Пола! Я получу больше, чем он». (По сообщениям, появившимся в прессе, Пол получил 22,5 миллиона долларов.) Когда Иоко объяснила Лундволлу, что половина песен на альбоме будут Джона, а половина – ее, тот ответил, что такую сумму они не заработают. Он был готов выплатить Леннону большой аванс, но при условии, что это будет альбом Леннона, а не попурри Джона и Иоко.

Проходили недели, а контракт все еще не был подписан. «Мы уже почти закончили запись, но все еще не знаем, кто будет выпускать нашу пластинку», – жаловался Джон Джеку Дугласу. Джек посоветовал Йоко поговорить со своим менеджером Стэном Винсентом, который бесплатно разработал для них схему, при которой они получали от пяти до семи миллионов долларов только при подписании контракта, но Йоко с Винсентом поругалась, и проект рухнул. Несколько дней спустя, когда Ахмед Эртеган, знаменитый патрон компании «Атлантик/Уорнер», лично поднялся на шестой этаж «Хит Фэктори», Иоко обвинила его в том, что он явился без предупреждения, и проводила до лифта. Казалось, она намеренно не хочет договариваться с крупными фирмами. Наконец, вечером 19 сентября в студии появился Дэвид Геффен.

В течение нескольких лет Геффен не занимался производством пластинок. Теперь же он основал собственную компанию, которая пока имела контракт только с одной певицей – Донной Саммер. Он предложил Леннону более чем скромный аванс в один миллион долларов и выторговал себе 50 процентов доходов от издания новых песен Леннона. В результате этой сделки Геффен прекрасно заработал на «Double Fantasy». Почему Йоко согласилась на эти условия, в то время как предложения крупных компаний были гораздо выгоднее? По словам самого Геффена, когда Йоко рассказала ему о том, как «Коламбии» не понравилась идея поделить альбом пополам между ней и Джоном, Геффен улыбнулся и ответил: «А я иного не мог и предположить».

Если на первом месте у Йоко всегда стояла реклама, то на последнем – вопросы безопасности. Однако еще в феврале 1980 года она взяла к себе на службу бывшего сотрудника ФБР по имени Дуглас Макдугалл, который консультировал ее по вопросам охраны Шона и обеспечения безопасности покупаемых ею домов. Макдугалл довольно часто появлялся с докладами в Дакоте, и ему бросился в глаза тот факт, что основная резиденция его клиентов практически не охранялась. Когда портье звонил снизу и сообщал, что к ним направляется посыльный, Йоко обычно сама открывала дверь, и были случаи, когда в квартиру проникали поклонники Джона, двое из которых добрались однажды до его спальни. Начав грандиозную рекламную кампанию в прессе, Ленноны подвергали себя дополнительному риску.

Однажды Макдугалл прочитал в «Дэйли ньюс» интервью с Йоко, в котором она сообщала название студии, где они работали, а также приблизительное время, когда выходили из дома и возвращались. Он немедленно схватил телефонную трубку. «Послушай, Йоко, – начал он, – мне в общем-то все равно, если ты хочешь, чтобы тебя убили, но я не хочу, чтобм тебя убивали. Кроме того, если тебя убьют, пострадает моя репутация. Потому что все знают, что если я и не обеспечиваю непосредственно твою безопасность, то все же имею к ней какое-то отношение. Поэтому я увольняюсь».

«Я знаю, что ты прав, – ответила Йоко, – но мне надо продавать пластинки!»

25 сентября Макдугалла пригласили в «Студию Один», чтобы выслушать его предложения по обеспечению безопасности Леннонов. Речь шла о вооруженном телохранителе, который сопровождал бы их во всех поездках. Йоко пообещала поговорить с Джоном. При следующей встрече она сообщила Макдугаллу, что Джон не принял его предложения. По словам Джона Грина, они с Йоко не желали, чтобы какой-нибудь, хотя бы даже и бывший, полицейский видел, как они принимают наркотики. Но Макдугалл не сдавался. Если они не хотят ездить с телохранителем, почему бы им не нанять пару вооруженных охранников, один из которых стоял бы перед входом в Дакоту, а другой – у дверей студии? Но и это предложение Йоко категорически отвергла.

В тот вечер Джон Леннон разговаривал по телефону с Джесси Эдом Дэвисом. «Я только что уволил своего телохранителя», – сообщил Леннон. «Почему?»

«Я думаю, – ответил Джон, – если меня захотят убрать, то все равно уберут. Только сначала убьют телохранителя».

Глава 70

Обрубая концы

Сразу после того как начался процесс звукозаписи, Йоко стала эмоционально отдаляться от Сэма Грина. Вместо того чтобы продолжать относиться к нему как к менеджеру, продюсеру, принцу-консорту, она стала обращаться с ним как с лакеем. Для того чтобы создать какое-то подобие комфорта на то продолжительное время, что она проводила в студии, Йоко потребовала, чтобы ей для личных целей выделили отдельную комнату. Сэму было поручено за один вечер доставить сюда все необходимое: пианино, диван, картины и так далее. Кроме того, Йоко взяла в привычку назначать Сэму свидания в номерах отеля, расположенного по соседству со студией, и предупреждать его об этом в самый последний момент. Она обычно говорила Джону, что отправляется на обед в «Плазу» с представителями «Эппл», а сама мчалась к югу от Центрального парка – в «Парк Лэйн» или «Эссекс Хаус». Здесь она встречалась со своим любовником, а затем убегала на студию.

Сэм возвращался домой полный отвращения к самому себе. «Я понимал, что она использует меня как жиголо, – признавался он. – И в качестве приманки она размахивала у меня перед носом деньгами, потому что совершенно не испытывала ко мне никакой любви. Все ее чувства испарились». Но Сэм Грин нуждался в деньгах Йоко, так как тратил их на отделку своей роскошной квартиры. Так что волей-неволей ему приходилось мириться с требованиями хозяйки.

Джон Леннон любил работать быстро, но в августе 1980 года он побил все рекорды. В течение двух недель практически круглосуточной работы он записал двадцать два трека – такого количества материала хватило бы почти на два альбома. Джек Дуглас не уставал генерировать хорошие идеи, большая часть которых была загублена на корню усилиями Иоко. Так, например, Джек захотел слетать на недельку с Джоном в Японию, чтобы поработать с гением-синтезаторщиком, который записал альбом, восхитивший Леннона, – «Sonic Seasonings» («Звуковая приправа»). Но Йоко наложила вето на этот план, боясь, что японский музыкант попытается примазаться к их проекту. А однажды Джек привел в студию двух основных музыкантов из очень популярной группы, работавшей в стиле «Битлз», – «Чип Трик». Гитарист Рик Нильсен и барабанщик Бан И. Карлос устроили потрясающий джем с Тони Левином на басу и Джорджем Смоллом на клавишных и раскрыли такие потенциальные возможности последней по-настоящему сильной вещи Леннона «I\'m Losing You», что это выходило за границы того, что мог вообразить даже сам автор. Но когда на следующий день музыканты вернулись в студию, Иоко не пустила их на порог, заявив, что они эксплуатировали ее мужа. Правда, студийные музыканты в конце концов записали этот трек.

Примерно к середине работы Йоко стала замечать, что Джон находит с партнерами общий язык. Несмотря на то, что она твердо стояла на страже, сон иногда брал верх, и она укладывалась на диване, положив голову на белую атласную подушку и укрывшись белым стеганым атласным одеялом. (Джон сфотографировал ее в таком виде и прикрепил фотографию к микшерскому пульту как символ вклада Йоко в этот альбом.) Стоило кошке закрыть глаза, как мышка начинала резвиться. Джон доставал из тайника бутылку «Джек Дэниеле». После пары хороших глотков он отправлялся в аппаратную и закусывал куском пиццы или большим гамбургером. Иногда Иоко уходила домой, и тогда Джон посылал кого-нибудь за кокаином, и вся компания расслаблялась.

Большая часть работы над «Double Fantasy» была закончена к 13 октября – на этот день был назначен торжественный прием по случаю дня рождения Джона и Шона, а кроме того, на следующий день выходил первый сингл с этого альбома – «Starting Over». В то утро Джек выкатил на середину студии столик, на котором стопками лежало более двухсот кассет с записями каждого слова, произнесенного Ленноном, начиная со второго дня работы. Джонсам попросил сделать так, чтобы в студии постоянно работал записывающий магнитофон, но когда в конце первого сеанса записи он откинулся на спинку кресла в аппаратной и выдал двухчасовой монолог из истории Джона Леннона – музыканта, Джек решил установить еще четыре микрофона с этой стороны стеклянной перегородки, чтобы не упустить ни крупицы бесценных воспоминаний. Его прозорливость была вознаграждена: после стольких лет, проведенных в молчании и одиночестве, Леннон говорил не переставая, словно пересматривал всю свою жизнь. Это была импровизированная автобиография, дополненная дневником, который по разрешению Джона с начала весны вел Фред Симан. Джек Дуглас вообще считал, что дневник был основной обязанностью Фреда. Глубоко убежденный в том, что конец его жизни не за горами, Джон словно решил предпринять последнее усилие и раз и навсегда обозначить вехи собственной биографии.

Запись пластинки пошла ему на пользу гораздо больше, чем любой курс лечения. Чем дальше продвигалась работа, тем больше он набирался сил. Если в начале работы в студии его излюбленной фразой был вопрос «Кто-нибудь видел мою жену?», то по прошествии времени он вновь начал обращать внимание на других женщин. «Как ты думаешь, женщины все еще находят меня привлекательным?»– мог он спросить у подружки Дугласа Кристин Дезотель. Особенно нравилась ему шведская киноактриса Мод Адаме. Кристин, которая знала, что Адаме дружна с экс-невестой Ринго Старра Нэнси Эндрюс, позвонила ей и узнала, что у Мод в это время не было бойфренда. «Можешь ей передать, – сообщила Кристин, – что с ней хочет познакомиться Джон Леннон». И вскоре Мод Адаме уже летела в Нью-Йорк – однако она опоздала.

Как только запись «Double Fantasy» была завершена, Йоко провела серию внезапных атак на своих ближайших партнеров. Первой жертвой стал Сэм Грин. 23 октября ему предстояло погасить банковский кредит в размере 100 тысяч долларов. Йоко обещала, что уплатит за него. «Это будет подарок, – сказала она, – и Джон ничего не должен об этом знать». Но теперь все вдруг переменилось. Утром 3 октября у Сэма появился адвокат Иоко Дэвид Уормфлэш и стал засыпать его вопросами о кредите и о его – Сэма – финансовом положении. За день до истечения срока Сэм позвонил Иоко и напомнил ей о данном обещании. Йоко подтвердила, что заплатит, но потребовала, чтобы Сэм сначала съездил к Есикаве.

Есикава произвел необходимые расчеты, позвонил Йоко и в течение двадцати минут говорил с ней по-японски. Затем протянул трубку Сэму.

«Твоя квартира плохо расположена, – начала Йоко. – Предсказатель считает, что тебе надо жить дальше к востоку. Подбери себе другую квартиру в районе 50-х улиц, поближе к реке, и я за нее заплачу. А пока забрось-ка ключи от своей квартиры в Дакоту». Потом она велела Сэму уволить своего ассистента Барта Горинга и ежедневно приходить в «Студию Один», где отныне он будет работать у нее в секретариате. Короче, она отобрала у него все, что он имел, и понизила до уровня мелкого служащего.

Когда Сэм услышал этот приговор, он не мог поверить своим ушам. «Что это взбрело тебе в голову? – взорвался он. – И ты полагаешь, что я это сделаю?!» «Я тебя уничтожу», – презрительно бросила Йоко. «Да неужели! Это мы еще посмотрим!» – рявкнул в ответ Сэм и бросил трубку.

На следующий день, когда Барт Горинг пришел на работу, Сэм пригласил его позавтракать – поступок был сам по себе беспрецедентным. «Мы не знакомы с женщиной по имени Иоко», – отчеканил Сэм, когда они устроились за столиком в местной забегаловке. Барт не мог поверить, что столь продолжительные и интенсивные отношения могут закончиться после одного телефонного разговора. Сэм мрачно заверил Барта, что все кончено. И оказался чертовски прав. Сэм Грин и Иоко Оно больше ни разу не сказали друг другу ни слова.

В чем же была причина этого разрыва? Йоко давно догадывалась о том, что Сэм вместе с Джоном Грином обманывали ее. Барт Горинг был уверен, что она докопалась до истины. Лучиано приписывал падение Сэма Грина проискам Сэма Хавадтоя, показавшего Йоко каталог, где доколумбовский кубок, который Сэм продал Йоко за 30 тысяч долларов, оценивался всего в 8 тысяч.

Самым простым было объяснение самого Сэма: «Она просто захотела избавиться от свидетеля».

Вторым основным свидетелем частной жизни Йоко был Джон Грин. С ним она избрала тактику замораживания отношений. В августе она перестала отвечать на его телефонные звонки. В течение двух последующих месяцев она постоянно отказывалась от регулярных – в течение уже нескольких лет – встреч в Дакоте по пятницам. Сначала Грин не придал этому значения, такое случалось с Иоко и прежде. Но к октябрю он почувствовал, что между ним и Иоко случилось что-то очень серьезное.

Йоко дала о себе знать только в январе 1981 года. Грину позвонил Ричи Депалма и сообщил, что через сорок пять минут приедут грузчики – надо было освобождать дом, в котором он жил. А в следующую пятницу Грину была назначена встреча, во время которой Йоко объявила ему, что он уволен. Грин потребовал денег, но Иоко ответила отказом, заметив, что уже давно не пользовалась его услугами. Грин получал деньги поквартально (его зарплата составляла две с половиной тысячи долларов в неделю), и прежде между ними было оговорено, что гонорар будет выплачиваться независимо от того, пользовались его услугами или нет. После этого Йоко послала на Брум-стрит человека с заданием выселить Грина и запереть дом, но тот по ошибке запер Грина внутри. Грин подал на Иоко в суд и получил 70 тысяч долларов компенсации.

Но больше всего Иоко хотелось поставить на место своего мужа. Сочетание постоянно возраставшей уверенности в себе и постоянно увеличивавшегося количества потребляемой пищи, выпивки и наркотиков делало его неуправляемым. Марии Хеа вспоминает об истерике, которую закатила Йоко, когда однажды они сидели вдвоем в «Студии Один» и лакомились шоколадом: «Она осыпала его бранью. Кричала, что сотворит с ним что-то ужасное. Покажет, кто в доме хозяин. Их любовь вылилась в такую ненависть! Ни для кого не было секретом, что рано или поздно их ожидал развод».

День или два спустя после дня рождения Джона Иоко сообщила Джеку Дугласу, что Джон отправляется в Палм-Бич и пробудет там по меньшей мере ближайшие полгода. На самом деле Иоко решила отправить его на Бермуды. Она вручила Фреду Симану 5 тысяч долларов наличными, наказав арендовать ту же виллу и оборудовать ее телевизорами в каждой комнате, как это любил Джон. В течение всей второй половины октября Фред получал из Дакоты инструкции, при этом каждый звонок заканчивался заверениями в том, что «Джон и Йоко приедут на остров буквально через пару дней». Они так и не приехали. В конце концов Фреду приказали запереть дом и возвращаться в Нью-Йорк: Дома он оказался как раз в День Всех Святых.

Глава 71

Убийца-неумеха

В середине октября 1980 года Марк Дэвид Чепмэн, толстый очкастый молодой человек с детским лицом, работавший охранником в летнем кондоминиуме на Вайкики-Бич, прочел в журнале «Эсквайр» статью, озаглавленную «Джон Леннон. Где ты?». Подзаголовок гласил: «В поисках Битла, который провел два десятилетия, желая найти Любовь и Просветление, а нашел лишь коров, круглосуточное телевидение и недвижимость в Палм-Бич». Журналист-иконоборец Лоренс Шеймс, получивший невыполнимое задание вытащить на свет Божий самого великого отшельника со времен Греты Гарбо, не смог пробиться сквозь «линию Мажино», воздвигнутую Леннонами. Не имея возможности писать о человеке, с которым ни разу не встречался, Шеймс повел речь об имуществе Джона: о его акциях, фермах, коровах, роскошных имениях. Тот, кого миллионы людей считали «совестью поколения», на самом деле был «сорокалетним бизнесменом, владельцем состояния в 150 миллионов долларов... хороших адвокатов, помогающих спрятать деньги от налогов... короче, парнем, который перестал делать ошибки и сочинять музыку».

Шеймс описывал скорее Йоко Оно, нежели Джона Леннона. Но, оставаясь в тени собственной жены, Джон сам провоцировал такого рода нападки. И ему предстояло заплатить за эту путаницу, поскольку Марк Дэвид Чепмэн подыскивал для себя «знаменитую жертву». И теперь, прочитав статью в «Эсквайре», он знал, кого убить.

Будучи классическим примером «убийцы-неумехи», жалкой личностью, готовой заплатить любую цену, лишь бы добиться славы, Чепмэн, едва его поместили в камеру для убийц тюрьмы Аттика, начал вести переговоры об издании книг, съемках фильмов, написании статей. Он хотел, чтобы на экране его образ воплощал Тимоти Хаттон, а его издателем был Руперт Мердок.

Чепмэну легко удавалось скрывать свою подлинную сущность. И хотя стандартные психологические тесты выявили у него наличие высокого уровня агрессивности, никто, вплоть до убийства Джона Леннона, не заподозрил ни малейших признаков бешенства, разъедавшего его изнутри с раннего детства.

«Марк никогда не знал, что такое ненависть, – вспоминает один из его прежних начальников из летнего молодежного лагеря. – Марк был истовым христианином, который отказался от прежней жизни среди хиппи (сопровождавшейся приемом амфетаминов, барбитуратов, марихуаны и ЛСД) в возрасте .семнадцати лет, когда перед ним предстал сам Иисус, который вошел в комнату, где сидел Марк, и встал на его левое колено. В одночасье Марк превратился в образцового молодого христианина, который стал одеваться в черные брюки, белые рубашки и галстук, носить короткую аккуратную прическу и большой деревянный крест на шее». В течение целого года он не выпускал из рук Библию и старался обратить каждого встречного в свою веру. Вскоре он начал мечтать о том, чтобы отправиться в дальние края в качестве миссионера. Он даже поехал с группой других молодых людей в Бейрут, но был вынужден срочно вернуться, когда там началась война. Неудивительно, как были огорошены друзья Чепмэна, его коллеги и родные, получив сообщение о совершенном им преступлении. Как мог он пойти на такой тяжкий грех, каким является убийство?

Чепмэна обследовали девять психиатров и психологов. По общему заключению, он был подвержен патологическому комплексу нарциссизма, характеризующемуся «чрезмерным чувством собственной значимости, фантазиями успеха, власти и идеальной любви, безразличием к чувствам окружающих, потребностью в постоянном внимании и восхищении, чувствами злобы, стыда, унижения и неполноценности, постоянным требованием особого к себе отношения», а также «тенденцией к суицидальным жестам, имеющим целью манипулирование окружающими».

Если на первый взгляд убийство было совершено ради того, чтобы мгновенно прославиться, то изучение личности Чепмэна выявило гораздо более глубокие причины совершенного преступления. С тех самых пор, как в восемнадцать лет он прочитал роман Джерома Дэйвида Сэлинджера «Над пропастью во ржи», Марк Чепмэн отождествлял себя с главным героем этого произведения Холденом Кофилдом. Сразу после того, как Чепмэн застрелил Леннона, он опустил пистолет и вытащил эту книгу. Стоя спокойно у ворот Дакоты и глядя в книгу, Чепмэн был похож на молодого миссионера, погруженного в чтение Библии в ожидании принятия священных мук в котле у каннибалов. Холден и Марк имели один и тот же критический полюс любви (к детям и к самому понятию детства) и ненависти (направленной против всего мира взрослых, особенно против больших «шишек», вылезающих на авансцену, которых Марк считал не больше чем лицемерами). Именно выполняя «задачу первостепенной важности», Чепмэн, считавший себя,\"Холденом Кофилдом своего поколения\", принял решение убить Джона Леннона – символа всех «лицемеров» современного мира.

Марку Дэвиду Чепмэну было присуще манихейское видение вселенной – он представлял ее как поле боя между силами света и тьмы. Но у него это видение принимало ужасающие размеры: он ощущал, что его мозг работает как радиоприемник, по которому постоянно слышатся голоса Бога и дьявола, отдающие ему указания. Именно эти голоса сначала подтолкнули его на убийство, а затем на то, чтобы в суде признать себя виновным. Тем же путем Чепмэн узнал, что ему было не справиться со своей миссией в одиночку, поэтому накануне убийства он вознес молитву сатане, который направил его руку и придал ему силы убить антихриста.

Жизнь Чепмэна можно разделить на две части – до и после нервного срыва, который случился с ним в возрасте двадцати одного года. Молодому человеку светило блестящее будущее, руководители YMCA227 не чаяли в нем души, у него была подружка – очаровательная девушка по имени Джессика Блэкеншип. Вместе с Джессикой он отправился в Конвент Колледж, штат Теннесси, с целью пройти специальную подготовку, чтобы занять постоянную должность в YMCA, что позволило бы ему работать за рубежом. Но Чепмэн не смог осилить учебу. После первого же семестра он бросил колледж, обозвав его гнездом лицемеров, а вместе с ним и свою подружку.

Не найдя понимания в собственной семье, он сблизился с одним приятелем по имени Дэйна Ривз, который поступил на службу в полицию и посоветовал Марку устроиться на работу сотрудником службы безопасности, для чего требовалось пройти лишь краткий курс обучения и несколько тренировок по стрельбе из пистолета. Но ограничиться ношением пистолета было недостаточно для человека, который мнил себя защитником всех детей на Земле, поэтому Чепмэн решил предпринять еще одну – последнюю – попытку и вернулся в колледж. Однако его снова ждала неудача. И на этот раз он был настолько унижен, что находил утешение лишь в мыслях о самоубийстве. Но перед смертью он захотел осуществить свою давнюю мечту – съездить на Гавайские острова.

Через полгода, проведенных на Гавайях, в июне 1977-го, Чепмэн прикрутил шланг к выхлопной трубе автомобиля и попытался покончить с собой. Пройдя курс лечения в больнице, он пристроился на работу в ее хозяйственном управлении, а также подрядился на добровольных началах помогать в отделении психиатрии. Затем он внезапно решил совершить кругосветное путешествие.