К сожалению, в настоящий момент не было ни одной вакантной лейтенантской должности, и д\'Артаньян получил только новые обещания – единственное, что Мазарини раздавал весьма щедро.

После своей последней поездки д\'Артаньян остался в Париже и там вместе с другими тайными агентами – Дальви-лем, Исааком Барте и шевалье Гуго де Терлоном – готовил заговор в пользу кардинала. В политической путанице того времени иметь зародыш партии сторонников при дворе означало иметь шанс, которым не следовало пренебрегать. Аббат Базиль Фуке, серый кардинал изгнанного министра, стал средоточием парижских интриг Мазарини. В декабре 1651 года Мазарини дал ему поручение прощупать настроения влиятельных членов Совета, в особенности же герцога Орлеанского, и привлечь на свою сторону ряд членов Парламента. 26 декабря он написал ему из Седана:

«Если станет ясно, что Его Королевское Высочество не столь ожесточен против меня, и если ему покажется возможным, чтобы некий дворянин, прибывший от моего имени, передал ему письмо, то это можно поручить д\'Артаньяну или Дальвилю, которые находятся в Париже. Они могли бы также доставить другие письма, какие дворянами будет сочтено необходимым доставить, например письмо королеве Англии20, либо другие письма, на которых будет указано, что они посланы с нарочным. Я написал им, чтобы они исполнили все, что Вы им скажете».

В январе 1652 года Мазарини, встав во главе 5 тысяч спешно набранных солдат, решил, что положение дел позволяет ему вновь вернуться на сцену. Он отправился в путь, твердо решив, что на этот раз вернет себе место первого министра, представ перед королем и двором в Пуатье. Тогда он опять почувствовал, что необходимо иметь при себе д\'Артаньяна, и это доказывает, сколь высоко он ценил своего замечательного офицера.

«Прошу Вас, – написал он 11 февраля из Пон-сюр-Ионна Базилю Фуке, – скажите д\'Артаньяну, чтобы он возвращался ко мне и принял бы все предосторожности, дабы с ним не случилось какого-нибудь несчастья. Во имя Бога, будьте осторожны и Вы, ибо, если бы все знали, до какой степени Вы сторонник Мазарини, думаю, Ваши дела пошли бы очень плохо».

«Все», должно быть, об этом узнали, потому что в апреле Базиль, молодой галантный аббат и «почтовый ящик» кардинала в Париже, был взят под стражу людьми Конде. Более хитрому д\'Артаньяну удалось благополучно достичь лагеря Его Преосвященства, где он вновь принялся ездить туда-сюда, играя роль доверенного эмиссара. Более тщательно, чем когда-либо, он готовил остановки на пути следования кардинала, привозя многочисленные инструкции губернаторам провинций.

И вот холодным мартовским днем Бюсси-Рабютен, знаменитый кузен мадам де Севинье, состоявший в то время губернатором Нивернэ, увидел, как д\'Артаньян въезжает на полузагнанном коне в Ла-Шаритэ-сюр-Луар; он вез с собой множество срочных писем: депешу короля, которую нельзя было послать обычным курьером, письма от Летелье и де Лавриера, оба из которых были государственными секретарями, а их письма содержали приказ об изъятии зерна в районе Невера, поскольку через эти земли должны были проходить войска Тюренна, раскаявшегося сторонника Фронды, возглавлявшего нынче королевскую армию.

Ситуация еще далеко не была спокойной. Несмотря на постоянную серьезную угрозу нашим границам со стороны испанской армии, присутствие Мазарини рядом с королем все еще до такой степени не устраивало окружающих, что кардиналу вновь пришлось удалиться в сопровождении своих верных людей. Но на этот раз он уехал уверенный в том, что вернется с триумфом.

Д\'Артаньян не сразу последовал за своим господином в его отступлении к Буйону, поскольку весной 1652 года ему было пожаловано место лейтенанта в гвардейском полку, в роте Витремона. Он заменил на этом посту погибшего при Гравелине шевалье де Пасси. После стольких лет отсутствия полк принял его крайне холодно. В рукописи История гвардии за упоминанием о его назначении следует загадочный комментарий:

«Со стороны полка возник ряд трудностей, произошедших из-за привязанности всех офицеров к Картгрэ, который служил старшим знаменосцем».

Кто же был этот Картгрэ и какое отношение он имел к повышению в чине д\'Артаньяна? Вот в двух словах вся эта история, насколько ее сейчас можно восстановить.

Знаменосец Картгрэ был храбрым солдатом и пользовался большим авторитетом в полку после того, как при осаде Армантьера в 1647 году он в отсутствие других офицеров по собственному побуждению принял командование шестью ротами гвардии, оказавшимися в тяжелом положении. Впечатленные героическим поступком, его командиры пообещали дать ему первое же вакантное место капитана. Однако эти щедрые обещания, сделанные под властью эмоций, были скоро забыты, и в 1652 году Картгрэ стал лишь старшим знаменосцем. Тогда он напомнил о полученном обещании и дал понять, что удовлетворится нашивками лейтенанта. И вот в апреле того же года лейтенант полка г-на де Витремона шевалье де Пасси погиб при обороне осажденного испанцами Гравелина. Картгрэ посчитал, что имеет право на его место. Однако Мазарини, уже давно пообещавший повышение д\'Артаньяну, решил сделать ему перед отъездом подарок, не беспокоясь об обязательствах, взятых на себя командованием полка и особенно полковником д\'Эперноном, имевшим право назначать людей на посты офицеров, погибших в сражении. Отсюда и то ощутимое недовольство в войсках, за которое пришлось расплачиваться д\'Артаньяну. Все, несомненно, рассуждали следующим образом: «Какой-то агент кардинала, интриган благодаря слепому покровительству занял место, которое при нормальном течении дел должно было перейти к одному из наших!» Недовольство переросло в ярость после того, как 4 мая 1652 года неудачник Картгрэ погиб в битве за Этамп, которую Тюренн вел против войск Конде.

Похоже, именно по этим причинам д\'Артаньяну объявили бойкот.

В начале 1653 года наш лейтенант гвардии вернулся к Мазарини и вновь разделил с ним его скитания. Для защиты от последних отрядов Фронды их сопровождало небольшое войско. В районе Ретеля дожди опустошили местность и сделали труднопроходимыми все пути и дороги. После взятия Шато-Порсьена дела пошли еще хуже. Реки, разлившись бурными потоками, затопили поля. Остановившись в Балане, кардинал счел, что благодаря непогоде он находится в достаточной безопасности для того, чтобы отправить войска на зимние квартиры и распустить артиллерию. Заведовавший интендантством г-н де Шамфор остался на месте, чтобы проконтролировать сдачу артиллерийских орудий, пушечных ядер и запасов шрапнели. К несчастью, никто не предвидел, что все мосты через Эну снесены. Именно тогда, согласно тому, что пишет в своих мемуарах Сувиньи, д\'Артаньян явился к Шамфору и потребовал, чтобы тот срочно построил деревянный мост на высоте Понтавера.

– Мост! Мост! – воскликнул интендант, воздевая руки к небесам. – Каким же образом вы хотите, чтобы я его построил? У кардинала больше нет войска, и все артиллерийские офицеры уже отсюда уехали. У вас что, есть дерево? Или плотники?

Поскольку д\'Артаньян не знал, что ответить, Шамфор пошел за инструкциями к Мазарини. Кардинал был не в лучшем расположении духа. Он был неприятно удивлен при виде Шамфора, сопровождающего его посланника, которого он «сурово отчитал» за то, что тот не смог толком передать его приказ.

Следовало приложить всю возможную изобретательность и в рекордное время починить уже существующий мост, две арки которого были разрушены. Спустя несколько дней д\'Артаньян смог наконец сообщить Шамфору, что Мазарини доволен, но и тут несчастный эмиссар получил достаточно наглый ответ.

– Можете сказать Его Преосвященству, – заявил разозленный интендант, – что я сделал это исключительно во имя службы королю. Что до вознаграждения, то я жду его только от Бога!

Шамфор по крайней мере не тешил себя иллюзиями. Можно побиться об заклад, что д\'Артаньян поостерегся передать эти нелестные слова тому, кому они предназначались! Тем не менее наконец-то маленький эскорт кардинала смог перебраться через мост и направиться в сторону Вервена.

Однако из-за ничуть не улучшившейся погоды дорога оказалась длиннее, чем предполагали. Повозки на каждом шагу увязали в рытвинах. Бранясь на чем свет стоит, Его Преосвященство не раз выходил из своего экипажа. Что до г-на д\'Артаньяна, то он надвинул поглубже шляпу и скакал в насквозь промокшей куртке, не произнося ни слова и заботясь только о том, чтобы его лошадь двигалась вперед по вязкой грязи Тьераша. Возможно, его гордость была уязвлена тем, что его господин высказал неудовольствие и сурово отчитал его. Однако вот Креси, Лан, Вилле-Коттре... Его глаза опять засверкали: он вновь был на том пути, по которому уже ездил тысячи раз; он приветствовал знакомые пейзажи. Впереди был Париж, башни Нотр-Дам... и в первую очередь добрая постель!

Подле Даммартена маршалы де Ламотт и де Вильруа приехали оказать почетную встречу кардиналу. По мере приближения к столице все более и более плотная толпа собиралась у дороги и громко поздравляла итальянца с возвращением. После тяжелых лет Фронды это был апофеоз. 2 февраля улицы Парижа были так полны народа (несмотря на проливной дождь), что было непонятно, как кортеж проложит себе дорогу сквозь это людское море. Вокруг был тот самый непостоянный и эмоциональный народ, который всего за несколько месяцев до этого выкрикивал лозунги против Мазарини, сжигал его изображения и освистывал его сторонников! Даже те, кто, как пишет камердинер короля Пьер де Лапорт, «раньше были его первыми врагами, поторопились явиться и склониться перед ним». Какой триумф в награду за терпение Джулио и д\'Артаньяна!

Глава V. Капитан королевского вольера

Увы, слава не кормит человека, в особенности если этого человека зовут д\'Артаньян и он трудится тайно, оставаясь в тени господина, имеющего репутацию скряги. Тем не менее, откладывая из своих скудных и редких наградных, из своего жалованья лейтенанта, д\'Артаньян умудрился сколотить небольшое состояние. Когда в стране наступил внутренний мир, он, естественно, стал надеяться, что сможет воспользоваться этими деньгами, чтобы купить какую-нибудь придворную должность.

В те времена в саду Тюильри находилось множество различных жилых зданий, в том числе симпатичный павильон королевского вольера, который мы можем и сейчас видеть на некоторых старинных гравюрах, – это был настоящий маленький замок, воздвигнутый в XVI веке напротив павильона Флоры и принадлежавший Екатерине Медичи[48]. С тех пор он служил охранным постом Лувра и жилищем «капитана птиц вольера». Случилось так, что в октябре 1653 года занимавший эту должность комиссар продовольствия Каталонии г-н Леклер находился на смертном одре. Охрана вольера не требовала особых усилий; вообще говоря, это был просто почетный титул, функции которого, однако, не казались достаточно возвышенными для того, чтобы заинтересовать обычных охотников за должностями. Короче говоря, наш гасконец, узнав о болезни г-на Леклера, схватился за перо, чтобы написать Мазарини и просить у него разрешения купить эту должность за шесть тысяч ливров, возможно, составлявших все его состояние. Принося ежегодно тысячу ливров дохода за вложенные изначально шесть тысяч, это место казалось весьма достойным и, помимо всего прочего, обеспечивало служебную квартиру подле Лувра.

Кардинал благосклонно отнесся к этой просьбе, не обратив даже внимания на то, сколь незначительна была предлагаемая цена. Однако д\'Артаньян ошибался, если думал, что он единственный, кто претендует на эту замечательную должность. Явился и другой претендент – Этьен Лекамю, начальник счетных служб и суперинтендант строительства. Он сразу же предложил за должность двадцать тысяч ливров, то есть, по его утверждению, столько, «сколько приблизительно она стоит». И он попросил своего кузена Кольбера замолвить за него словечко перед кардиналом. Интендант сделал вид, что согласен, однако, внимательно рассмотрев дело, решил, что эта должность была бы весьма выгодна и для него самого. Казалось столь соблазнительным переселиться в этот милый павильон!

«Поскольку я не надеюсь, что это предложение может быть поддержано, – написал Кольбер Мазарини по поводу прошения г-на Лекамю, – то если бы Ваше Преосвященство благосклонно предоставили ее „эту должность“ мне, я был бы бесконечно обязан».

Спустя несколько дней, 5 ноября, стало известно, что в Перпиньяне умер Леклер. Кольбер сразу же возобновил свои нескромные домогательства. «Я ценю эту должность за то, что она позволила бы мне жить вблизи Лувра», – замечал он вскользь кардиналу. Возможно, тот уже сожалел, что поторопился с ответом и позволил гасконцу «влиять на свои решения», однако он ценил собственные обещания.

«Я уже ходатайствовал об этой должности для д\'Артаньяна, который просил ее у меня, – отвечал он Кольберу, – и послал срочного курьера, однако я не знал, что она стоит более шести тысяч ливров. Если я смогу сделать что-нибудь для Вас, я это сделаю; однако ж поймите, что я связан обязательством».

И Кольбер, как светский человек, ответил:

«Что касается должности, которую я имел смелость просить у Вашего Преосвященства, то я очень рад, что Вы пожаловали ее г-ну д\'Артаньяну».

Разумеется, он отнюдь так не думал и с грустью мечтал об очаровательном домике, который только что от него ускользнул. Возможно, это стало первой досадой, которую будущий министр затаил против д\'Артаньяна; ему придется еще не раз досадовать на него, в особенности же тогда, когда будут разворачиваться события, связанные с делом Фуке.

Итак, выждав нужное время, лейтенант гвардии добавил к своим славным титулам звание капитана-консьержа королевского вольера в Тюильри. В апреле 1654 года, получив патент, он сразу же упаковал чемоданы, оставил скверную гарнизонную квартиру, где должен был жить как старый холостяк, и обустроился на манер большого сеньора в великолепном павильоне, предназначенном для исполнителя этой должности и находившемся в двух шагах от Лувра.

В то же самое время товарищ д\'Артаньяна Бемо в свою очередь также не пренебрегал возможностью устроить свои дела. Благодаря отважному поведению в бою он быстро получил повышение: Мазарини назначил его капитаном своей гвардии и помог приобрести большие владения, в частности фьеф Лезер близ Кастра, а также имущество многих дворян, конфискованное по делам о незаконнорожденности или после арестов за участие в дуэли.

В сентябре 1653 года Бемо получил от кардинала особо щекотливое дипломатическое поручение. Уже в течение нескольких недель Генрих Лотарингский, граф д\'Аркур, по прозвищу «Кадет-Жемчужина» за то, что постоянно носил жемчужную серьгу на манер миньонов Генриха III, присоединился к лагерю Конде и овладел Брейзахом и Филиппсбургом. Задачей Бемо было убедить графа сдать оба города и отказаться от союза с мятежниками. Согласно написанной Мазарини инструкции, его роль состояла в том, чтобы в разговоре с графом д\'Аркуром особо подчеркнуть материальные выгоды, которые тот получит, если поведет себя лояльно. Следовало одурманить его красивыми словами. От Бемо ожидали прекрасных речей, но отнюдь не конкретных обязательств.

Эмиссар кардинала, огрубевший и скованный старый вояка, напрасно взял на себя эту дипломатическую миссию. Будущий комендант Бастилии явно не был создан для роли посла. Выслушав его фантастические гасконские посулы, его собеседник потребовал более конкретных обязательств. Он отнюдь не намеревался сдаваться, не получив от противоположной стороны письменных гарантий. «Кадет-Жемчужина» хорошо знал Мазарини!

«Вы поручили мне дело, в котором запутался бы и кто-либо другой, чья голова лучше моей», – жаловался Бемо в письме кардиналу. После многочисленных бесплодных встреч, увенчавшихся жалкими договоренностями и сделками, он так и не продвинулся вперед. Именно тогда Бемо решил преступить границы инструкции и сделать запоздалому фрондеру предложение, более выгодное, нежели предполагалось. «Я занимаюсь делом, которое подошло бы более изощренным людям, – по-прежнему ныл он в письме Мазарини. – Я делаю, что могу и таким образом, как я это понимаю, и умоляю Ваше Преосвященство простить мне мое неумение, учитывая мое рвение, преданность и верность».

Мазарини начинали беспокоить инициативы и грубые промахи его доверенного лица, который, как он знал, был большим болтуном. «Помните о том, что Вы не должны допустить, чтобы Вас принимали за простака, – писал он ему 3 января 1654 года. – Когда доходит до денег, гасконцы с радостью готовы пообещать миллионы». И это еще было ничто по сравнению с теми любезностями кардинала, которые Бемо услышал, когда переслал составленный им проект сдачи Бейзаха: «Вы не способны придерживаться данного Вам приказа. Одним словом, это означает, что Вы вообще ни на что не способны».

Импровизированный дипломат оказался зажат в тиски между несговорчивым графом д\'Аркуром и неуступчивым кардиналом. Он всерьез рисковал своей карьерой и имуществом: первая могла легко оборваться, второе могло быть конфисковано. Тогда он воззвал к оставшимся у него друзьям из окружения Мазарини: к Туссену Розу, Миле де Жеру и д\'Артаньяну. В начале марта он передал Его Преосвященству через своего слугу-баска оправдательное письмо. Он писал:

«Пусть господа Миле и д\'Артаньян будут моими поручителями в том, что я никогда не забывал о своей признательности: мне не нужно никакого вознаграждения ни в чинах, ни в собственности, даже если Вы увидите, что я невиновен».

Письмо, содержавшее все необходимые разъяснения, успокоило разбушевавшегося кардинала. Д\'Артаньян, удобно обустроившийся в королевском вольере, переживал за своего верного друга. 14 марта он поспешил уведомить его о том, что настроение господина изменилось.

«Могу заверить тебя, что все твои друзья с облегчением вздохнули, узнав после приезда баска, что ты не так виновен, как это представлялось ранее. Его Преосвященство увидел все в правильном свете, и на этот счет ты теперь можешь успокоиться. Твои друзья советуют тебе приехать чем скорее, тем лучше. Миле напишет тебе обо всем подробно; поэтому я посылаю тебе лишь короткое письмо. Скажу только, что не следует стремиться уехать в Нормандию. Напротив, следует направиться прямо сюда и вести себя еще увереннее, чем раньше; и не вздумай бросать дела так, как они есть. Если ты сможешь дать нам знать, когда приедешь, я тебя встречу. Прощай и постарайся не омрачать свою душу печалью, потому что для этого нет никаких оснований и Его Преосвященство вполне удовлетворен».

Однако Бемо не стал сразу возвращаться в столицу. В мае 1654 года он с триумфом подписал с графом д\'Аркуром выгодный договор и даже предложил самого себя в качестве заложника во имя гарантии полного выполнения этого договора. 6 мая секретарь Мазарини Роз направил ему следующую забавную записку, по которой можно судить о гаскон-ском духе колоритного Бемо:

«Я старательно прочитал „кардиналу“ все Ваши письма, впрочем, не целиком, поскольку у Вас постоянно проскакивают фразы типа „черт побери“, однако это неважно, раз суть хороша. Г-н де Савейян говорит, что умирает от зависти, представляя, как Вы будете подкручивать усы и надувать щеки, рассуждая о государственных делах. Вы сейчас в зените славы. Мне представляется уже, как Вы являетесь, покрытый потом и пылью, и даете отчет о своих переговорах под аплодисменты Его Преосвященства. И да поможет Бог, чтобы после этого Вы вспомнили тех святых, к которым взывали во время бури».

Так завершились щекотливые переговоры с графом д\'Ар-куром, счастливый исход которых позволил бравому Бемо, подкручивая усы, вернуться к своим друзьям, вернуться еще более гордым и тщеславным, чем прежде...

Глава VI. Рядом с господином Тюренном

В начале июня 1654 года гвардейский полк отправился в Реймс для участия в коронации Людовика XIV. 7 июня д\'Артаньян присутствовал на этой пышной церемонии, о которой нам подробно поведали хронисты. Церемония завершилась грандиозным военным парадом на украшенных улицах города; при этом гремели органы и вовсю звонили колокола.

Однако праздник не вечен! Следовало быстро вернуться на границы, где вновь оживились военные действия. На этот раз положение дел было серьезным, поскольку Великий Конде, этот ненасытный кондотьер с повадками хищника, перешел на сторону противника и угрожал безопасности королевства, стоя во главе 30 тысяч испанцев. Помазанник Божий, все еще ослепленный блеском своей коронации, решил сразу же проявить пыл в отношении исполнения своих новых обязанностей короля. Он лично возглавил армию и осадил Стенэ.

После нескольких дней сражений, не выявивших перевеса какой-либо стороны, один гвардейский батальон и один батальон швейцарцев начали общий штурм. Гвардейцы, как взбешенные демоны, опрокинули солдат Его Католического Величества[49], обосновались у подножия крепостных валов, а затем, не останавливаясь в своем задоре, захватили равелин. К несчастью, 27 июля мощная контратака заставила их отступить. Пока капитан де Витремон собирал своих людей, его лейтенант д\'Артаньян вместе с несколькими удальцами атаковал «воробьиное гнездо», нечто вроде маленького плоского бастиона, стоявшего на середине куртины[50] неподалеку от упомянутого равелина. Битва была ожесточенной. 28 июля кардинал Мазарини писал из Седана Летелльеру о ходе военных действий:

«Вчера король вновь вернулся из лагеря при Стенэ после того, как на его глазах были захвачены все внешние укрепления. Оставалось всего два небольших укрепления: один – у равелина и один – у малого бастиона. У бастиона были ранены один капитан и семь офицеров гвардии. Среди них Эрвийе, д\'Артаньян, Лаай и шевалье де Монтегю (...); однако лишь у одного или двоих из них ранения являются опасными».

Капитан Эрвийе умер от многочисленных ран. Что касается д\'Артаньяна, то благодаря заботам главного полкового хирурга он быстро поправился. Можно предположить, что вместе со своим товарищем Бемо он участвовал также в освобождении Арраса, – это была громкая победа, отметившая начало возрождения могущества Франции в Европе.

Следующим летом д\'Артаньян участвовал в осаде Ландреси, города Конде, который был взят после трехдневного ожесточенного сражения в болотах, и Сен-Гислена, который победоносные гвардейцы повергли к стопам короля в День святого Людовика.

С 30 июля 1655 года д\'Артаньян стал командовать отдельной ротой, впрочем, не получив еше официально капитанского «поручения».

Это дело не обошлось без трудностей. Подполковник гвардейского полка г-н де Венн, будучи в весьма почтенном возрасте, решил выйти в отставку и продать свою должность за 80 тысяч ливров. Явилось много претендентов на его место. Мазарини выбрал шевалье де Фуриля, самого старшего из капитанов полка. Таким образом, его капитанская должность освободилась. Однако Фуриль потребовал за нее невероятную сумму: 80 тысяч ливров, то есть цену двух или трех обычных полковых должностей, равнявшуюся цене, которую он сам должен был заплатить за должность подполковника г-ну де Венну. Д\'Артаньян уже так давно мечтал стать капитаном, что никак не мог пренебречь этой возможностью. Чтобы набрать нужную сумму, ему пришлось уступить свою должность лейтенанта некоему гвардейскому прапорщику Фрасси, а затем – должность капитана-консьержа королевского вольера – губернатору Мезьера г-ну д\'Эстраду, с правом преемничества для его сына. Даже после сложения этих сумм ему не хватало еще 4 тысячи ливров. Именно такую сумму ссудил ему по приказу Мазарини Кольбер 13 января 1656 года накануне ухода в отставку и официального освобождения от должности г-на де Венна.

В июне д\'Артаньян принял участие в осаде Валансьенна, которая стала крупной неудачей Тюренна и Лаферте. Во время этой осады было суждено погибнуть бывшему начальнику д\'Артаньяна капитану де Витремону.

«Я крайне опечален смертью бедного Витремона, – написал Мазарини д\'Артаньяну 10 августа 1656 года, – и все, что Вы сообщили мне о том, что он послал Вас сказать, умирая, еще более усиливает мою скорбь. Я удовлетворил его желание и приказал передать его брату в награду командование ротой. Я прошу Вас всегда заботиться о своей, ибо ничто другое не обеспечит Вам в большей степени моего уважения и моей привязанности».

1657 год. Война разгорается снова. Нескончаемое число убитых и раненых все увеличивается, все больше картин нищеты и разорения, все больше опустошенных деревень, горящих мельниц, затопленных полей. На этот раз положение складывается в пользу французов, получивших ценное подкрепление в виде 6 тысяч «круглых затылков», и особенно – поддержку английского флота, посланного Оливером Кромвелем. Начинается победоносное продвижение французской армии. Она освобождает Ардр, берет Ла Мот-о-Буа, Бурбур и 30 сентября выходит к стенам Мардика, который спустя пару дней благополучно захватили гвардейцы после характерного для них яростного рукопашного боя.

В ноябре Тюренн занимается расквартированием на зиму большей части своей армии и оставляет при себе пять гвардейских рот, среди которых и рота д\'Артаньяна. Они должны обеспечивать охрану Лувра. Так что наш капитан может наконец этой зимой насладиться покоем заслуженного отдыха в ожидании весны, когда ему предстоит отправиться на военную кампанию, которая должна стать решающей. 3 марта 1658 года он подносит к купели крещения в соборе Св. Павла дочь некоего Пьера де Лалора, «парижского буржуа». Он становится крестным отцом, а очаровательная маркиза де Пейро, супруга г-на де Бемо, – крестной матерью. В это время старый товарищ д\'Артаньяна, имея за душой миллионы, всего-то за 150 тысяч ливров приобрел Пиффоне, округ Сане, большое сеньориальное владение, земли и поместье и ожидал получения пожизненной должности капитана-коменданта Бастилии, которую Его Преосвященство пообещал ему уже много лет назад.

В мае 1658 года гвардейцы, размещавшиеся в Кале и в Париже, соединяются в Вье-Эдене под предводительством молодого графа де Гиша, сына маршала де Грамона, а затем направляются в сторону Дюнкерка.

13 июня разносится весть о появлении приблизительно в одном лье от Тюренна со стороны огромных белых дюн, обрамляющих побережье, дона Хуана Австрийского[51] и принца Конде во главе 9 тысяч пехотинцев, 6 тысяч конницы и десяти «огнестрельных жерл».

Две армии несколько мгновений наблюдают друг за другом, и начинается столкновение. Кавалеристы и пехотинцы со сверкающими лазурью, золотом и серебром знаменами в смертельной схватке бросаются друг на друга в золотой пыли фламандских песков. Окинув поле битвы своим орлиным взором, Конде моментально оценил ситуацию.

– Монсеньор, – обратился он к молодому герцогу Глостеру, который скакал рядом с ним, – Вам не приходилось раньше видеть, как дают сражение?

– Нет, мой принц.

– Ну-ну! Через полчаса Вы увидите, как его проигрывают.

Суровый победитель битвы при Рокруа, чье лицо обветрилось во многих сражениях, не ошибся. Победа при дюнах, одержанная его противником Тюренном, ознаменовала закат испанского могущества и изменила судьбу Европы. Франция, ранее обескровленная и раздираемая убийственной гражданской войной, становилась доминирующей державой на континенте. Ей предстояло оставаться таковой на протяжении полстолетия.

Король под звуки фанфар вошел в Дюнкерк, который затем скрепя сердце пришлось передать англичанам в соответствии с заключенным с ними договором. Кампания завершилась полным разгромом войск противника. Гвардейцы повсюду сражались в первых рядах со свойственной им отвагой и первыми врывались в маленькие северные города, один за другим складывавшие оружие: 2 июля – Берге, 3 июля – Фюрн, 30 августа – Гравелин, 9 сентября – Дисмюд, Ауденарде...

Наш гасконец также наблюдал закат испанского владычества. Перед ним простиралась древняя земля Фландрии с низким и бесконечным горизонтом, усеянная россыпью каналов и маленьких низких белых крепостей. Никто не скажет, что война легкое дело. Под отчаянно белым от жары небом, при жесточайшей нехватке питьевой воды и здоровой пищи, среди страдающих раненых, которых подстерегала смерть, среди ядовитых испарений трупов, сброшенных как попало в большие груды, – сколько человек оставалось еще посреди всего этого на ногах? Сам король подхватил в это ужасное лето жестокую лихорадку, всерьез угрожавшую его жизни.

Наконец победа была достигнута, и в сентябре 1659 года после длительных нелегких переговоров Мазарини и испанский министр дон Луис де Харо подписали на Фазаньем острове на реке Бидассоа договор о мире, прекративший вражду между двумя великими народами христианского мира.

В конце мая 1658 года, находясь в окрестностях Дюнкерка, д\'Артаньян получил уведомление о своем назначении младшим лейтенантом королевских мушкетеров – роты, которая была только что вновь сформирована.

Вы помните, что в 1646 году рота была распущена Мазарини. Спустя 11 лет, в январе 1657 года, для поддержки на парадах гвардейского полка Людовик XIV вновь сформировал эту роту, назначив на пост знаменосца своего старого товарища по играм Жозефа-Анри де Тревиля, сына бывшего капитана, на пост младшего лейтенанта – Исаака де Бааса, тайного агента кардинала, а на пост капитан-лейтенанта – племянника Мазарини Филиппе Манчини. Последний – он носил также титул герцога Неверского – был избалованным и ленивым ребенком, едва достигшим возраста 18 лет, и его единственным желанием было вернуться в Рим.

«Его дух бывает озарен светом, – признавал Кольбер, – однако он настолько плотно увяз в материальном, что вряд ли сможет от него освободиться».

Манчини питал явную неприязнь к военной службе. Так что было решено, что мушкетеры будут на деле подчиняться своему младшему лейтенанту. Впрочем, Мазарини поручил Исааку де Баасу присматривать за его племянником и «хорошенько заботиться» о том, чтобы не подвергать ненужной опасности столь неопытного молодого человека.

В апреле 1658 года после отставки г-на де Бааса, которому пришлось срочно принять командование каталонскими войсками, должность младшего лейтенанта мушкетерской роты, предмет вожделения многих, захотел купить находившийся на службе Мазарини флорентийский дворянин капитан гвардии граф де Магалотти, однако по неизвестным причинам эта сделка не состоялась. Именно тогда кардинал остановил свой выбор на д\'Артаньяне. Согласно сведениям военного историка XVIII века Пинара, который имел возможность пользоваться ныне утраченными служебными документами, приказ о назначении д\'Артаньяна был датирован 26 мая.

Мы не знаем, однако, когда он официально вступил в должность. В любом случае, в сентябре д\'Артаньян все еще состоял при Мазарини курьером по особым вопросам и доставил королеве и «Конфиденту» (то есть королю) письмо, сообщавшее о взятии Тюренном Менина и о победе над принцем де Линем.

Глава VII. Госпожа д\'Артаньян

Ну а женщины? В перерывах между опасными поручениями, должно быть, редкая представительница слабого пола стала бы «жестоко относиться» к молодому галантному гасконцу.

Куртиль де Сандра приписал ему на этом поприще – известным людям всегда все приписывают – многочисленные приключения, которые явно не стоит принимать на веру. Они составляют легко читаемую и наиболее развлекательную часть поддельных Мемуаров г-на д\'Артаньяна – это та часть, в которой автор дает свободу своей игривой фантазии, впрочем, избегая приводить конкретные имена.

Помимо «жены посла», «богатой вдовы», «дамы, имеющей положение в свете» или «субретки», там можно найти женские образы, послужившие позже прототипами Александру Дюма. В первую очередь это квартирная хозяйка д\'Артаньяна на улице Старой Голубятни, которая превратилась в Трех мушкетерах в нежную и трогательную Констанцию Бонасье, наперсницу королевы Анны. В многословных разглагольствованиях Куртиля, не умевшего соединять в романтическом сюжете политическую интригу и галантную хронику, это юная трактирщица-нормандка, «девица приличного происхождения» и «весьма хорошенькая женщина, достойная того внимания, которое к ней проявляли». Ее муж, бывший пехотный лейтенант, став арендатором, представлял, если можно так выразиться, удобный случай по причине длительных отлучек от семейного очага. Вместо того чтобы превратиться, как у Дюма, в драму, это приключение становится водевилем: однажды вечером подозрительный трактирщик, вооружившись пистолетом и кинжалом, застает двух голубков в постели. Неуемному охотнику за юбками не остается ничего другого, как выпрыгнуть из окна. Он в одной рубашке приземляется на дворе прямо на два десятка подмастерии торговца жареным мясом, которые «воспользовались прекрасным лунным светом, чтобы наворовать себе мяса» Куртиль описывает также ужасную «Миледи», со всей ненавистью преследующую самоуверенного гасконца, который однажды ночью, воспользовавшись покровом темноты, посмел выдать себя за ее любовника маркиза де Варда В романе Куртиля Миледи – дочь пэра Англии и фрейлина королевы Генриетты Французской, бежавшей в Париж после английской революции У нее на плече нет клейма в виде лилии Эту мелодраматическую деталь Дюма (или Маке) почерпнул из одного эпизода, входящего в Мемуары графа Рошфора, апокрифический труд, написанный тем же вездесущим Куртилем Некоторые исследователи полагают, что образ Миледи не был полностью вымышлен В ней хотели видеть некую леди Карлайл, дочь графа Генри Нортумберленда Эта молодая дама много раз приезжала во Францию после смерти своего супруга лорда Хея, графа Карлайла, и занималась подготовкой брака принца Уэльского[52] с Генриеттой Французской Согласно Мемуарам Ларошфуко, из которых Дюма тоже кое-что уворовал, эта бывшая любовница Бекингема, которую завоевал Ришелье, была замешана в деле о подвесках (упоминаемом, кстати, только этим писателем-фрондером) Остается узнать, произошло ли на самом деле ее приключение с д\'Артаньяном.

Было бы сложно найти этому подтверждение. В ее бумагах не сохранилось ни одного любовного письма, ни в одной женской исповеди не упоминается его имя Галантная хроника, столь изобильная в тот век, являвший миру мало добродетели, глухо молчит на этот счет Этому не стоит удивляться В те годы д\'Артаньян был еще слишком незначительной фигурой, чтобы, подобно расфранченным волокитам своего времени, наведываться к сладострастным придворным дамам или к трепетным амазонкам Фронды В Любовной истории Галлии для него не нашлось места, даже самого малозаметного Есть, правда, забавный набросок анекдота в Хрониках королевской прихожей[53], в которых написано, что д\'Артаньян экипировал свой полк благодаря щедрости некой таинственной «очень богатой вдовы, едва двадцати двух лет от роду», которую он преследовал своими ухаживаниями К сожалению, эти «Хроники» абсолютно ненадежны Они представляют собой ловкую компиляцию сплетен, недоброжелательных слухов и пересудов, почерпнутых из сборников галантных историй той эпохи Своим появлениям они обязаны велеречивому перу писателя XIX века Ту-шара-Лафосса То, что написано о д\'Артаньяне, позаимствовано опять же у Куртиля.

Однако в целом все эти приключения, столь великодушно приписанные нашему гасконцу, если и не являются исторической истиной, то вполне хорошо отражают беспорядочную чувственную жизнь, которую вели молодые офицеры в конце правления Людовика XIII и в период регентства Анны Австрийской. Мимолетные влюбленности, солдатские романы, обмен ударами шпагой с одураченным мужем или с сидящими в засаде наемниками, умыкания, шелковые лестницы, преследования со стороны комиссаров Шатле... Рассказы того времени полны подобного рода эпизодов, способных вдохновить плодовитое перо автора авантюрных романов. Достигнув сорока лет, возраста, в котором – об этом не следует забывать – в XVII веке человек становился «старикашкой», офицеры, устав от галантных вольностей, исполнялись, по словам Монтеня, «меланхолического настроения». Отрезвевшие любители вольной жизни стремились теперь только остепениться, женившись, как положено, на вдове с богатым приданым.

Именно так и поступил д\'Артаньян. Как известно, в 1658 году стоял вопрос о женитьбе Людовика XIV на совсем юной Маргарите Савойской. В ноябре 1658 года король и королева-мать в сопровождении эскорта мушкетеров отправились в Лион, куда Владетельная Герцогиня Савойская привезла свою дочь на смотрины. В последнюю минуту план помолвки, широко объявленной с тем, чтобы вызвать ревность Испании, был сорван в результате внезапного прибытия посланника Католического короля, приехавшего для того, чтобы предложить королю Франции более престижную руку инфанты Марии-Терезии Австрийской. Однако для некоторых поездка в Лион оказалась небесполезной, ибо скорее всего именно во время этой поездки, находясь в Шалоне-на-Соне, наш младший лейтенант мушкетеров познакомился со своей будущей супругой Анной-Шарлоттой-Кристиной де Шанлеси. Она была дочерью сельского дворянина, однако весьма достойного происхождения. Это был Шарль Буайе де Шанлеси, барон де Сент-Круа, происходивший из древнего шаролезского рода, на гербе которого была изображена «на золотом фоне лазурная колонна, усеянная серебряными каплями», и имелся девиз «Virtus mini numen et ensis»[54].

Вплоть до этого времени жизнь Анны-Шарлотты была сплошной вереницей испытаний и несчастий, которые слегка испортили ее характер. Ее отец давно умер. Она, как и все девицы на выданье того времени, получила достаточно примитивное образование, которым занимались ее дядя Понтю де Шанлеси и ее мать Клодин де Римон, г-жа де Ларошетт, утешившаяся во вдовстве, выйдя замуж за развеселого капитана-губернатора Шалона-на-Соне Шарля де Энен-Льетара. В октябре 1642 года Анна-Шарлотта, казалось, обрела счастье и богатство – а она явно не мыслила себе возможности обрести первое без второго, – выйдя замуж за благородного сеньора Жана-Леонора де Дама, барона де Ла Клайетт, Клесси, Бенн и Тремон, чей род, один из древнейших в Бургундии, восходил к XI веку. Увы, ее супруг был сразу же призван на поля сражений, и там ему было суждено погибнуть при осаде Арраса, где он был капитаном кавалерии в полку Юкселля. От этого брака не было детей. Писатель Эжен д\'Ориак, обнаруживший в прошлом веке в молитвеннике портрет графини д\'Артаньян, дает нам следующее трогательное описание:

«Она была молода, но уже носила на лице следы неизбывной печали. Ее глубоко посаженные черные глаза поблекли от слез, и ровная матовая бледность заливала ее лицо. При этом она была красива, но скорее красотой изящества, нежели красотой формы».

Она унаследовала многочисленные имения в провинции, в частности, баронские владения Сент-Круа на Солмане близ Луанса в округе Шалон, которые она увеличила за счет покупки земли еще во времена своего первого замужества. Это значительное имение, находившееся в области Брес, сначала принадлежало дому Атиньи де Вьенна, Хохбергам, принцам Нефшательским, затем в начале XVI века – принцам и принцессам Орлеанским, Лонгвилям и Бурбонам-Конде. Шарль де Шанлеси приобрел эти земли в 1626 году и передал по наследству своей дочери Анне-Шарлотте.

Кроме того, у нее была долговая расписка на 60 тысяч ливров, по которой основная сумма долга должна была выплачиваться в виде ренты, назначенной герцогом д\'Эльбе-фом, и 18 тысяч ливров, полученных от дяди. К этим богатствам следует добавить прекрасную меблировку замка, оценивавшуюся в 6 тысяч ливров.

Младшему отпрыску гасконского рода, не имевшему за душой ни гроша, трудно было ожидать такой партии!

В полдень 5 марта 1659 года в малом зале Лувра два суровых нотариуса из Шатле, мэтры Левассер и Буанден, одетые в темные одежды с белыми воротничками, прицепив к носу очки в стальной оправе, составили в присутствии жениха, невесты и приглашенных лиц брачный контракт. Контракт устанавливал общее владение супругов всеми доходами и приобретенной совместно недвижимостью, что оставляло баронство Сент-Круа в полном владении вдовы капитана Дама. Многочисленные отступления на парижский манер были изложены на привычном жаргоне судейского сословия:

«...каковая мебель, а также часть других сумм и прав, перечисленных выше, включая сумму в 30000 ливров, находящуюся в обороте, переходят в совместное владение, а оставшиеся сверх того упомянутые средства и права будут и впредь принадлежать госпоже будущей супруге и ее родственникам, как и таковые же расходы, которые в настоящее время производит упомянутый господин супруг, а также средства, которые он получит в будущем от продаж или возмещений, останутся собственностью его и его родственников».

Короче говоря, эти строки показывают, что баронесса де Сент-Круа, как женщина опытная и осторожная, заранее предусмотрела, что ее «господин будущий супруг» может оказаться изрядным расточителем. Она также настояла на упоминании в дополнении к контракту о том, что совместное супружеское хозяйство не должно зависеть от долгов, сделанных до вступления в брак. Конечно же, ей следовало заранее обо всем позаботиться! В случае смерти мужа она должна была получить вдовью часть имения размером в 4 тысячи ливров ренты, обеспечиваемой покуда не существующим состоянием «поименованного господина будущего супруга» исходя из его «движимого и недвижимого имущества, каковое бы ни наличествовало ныне и в будущем». Кроме того, было оговорено, что в таком случае «поименованная госпожа будущая супруга будет проживать в одном из домов, кои будут числиться принадлежащими поименованному господину будущему супругу на день его кончины».

Контракт был составлен от имени «всемогущего монарха Людовика Бурбона, короля Франции и Наварры» и «светлейшего и достойнейшего монсеньора Жюля Мазарини, герцога Майеннского и Неверского, пэра Франции и первого министра королевства». После того как суровые нотариусы закончили подробное чтение этих утомительных параграфов, новобрачные приняли горячие поздравления присутствующих, малочисленных, но не малозначительных. Судите хотя бы по свидетелям, призванным почтить своей подписью окончательный документ.

Со стороны Анны-Шарлотты мы отметим присутствие ее единоутробного брата Габриэля де Энен-Льетара, владельца Роша, Ларошетты и Соля, королевского лейтенанта в крепости Шалон, ее кузена Жана-Франсуа де Шанлеси, маркиза де Плево, который вскоре стал хранителем гардероба Месье – старшего из братьев короля, а также мессира Франсуа де Прага, дворянина, состоявшего на службе принца де Кариньяно.

Со стороны д\'Артаньяна не соизволил явиться ни один из его родственников, даже его братья Поль и Арно, кюре Люпиака, даже его дядя Анри де Монтескью, лейтенант короля в Байонне. Не найдем мы среди свидетелей и ни одного из тех троих храбрецов, которых Дюма приучил нас всегда видеть подле него. Вместе с тем можно отметить присутствие Антуана де Грамона, маршала Франции и генерал-полковника французской инфантерии, в сопровождении его супруги Франсуазы-Маргариты Дюплесси-Шивре и их двоих детей, очаровательной брюнетки Шарлотты-Катерины, будущей принцессы Монако, которая тогда блистала в расцвете своих 20 лет, и графа де Лувиньи. Присутствовал также верный старый товарищ дней суровых Франсуа де Бемо, с радостью избавившийся на несколько часов от своей обязанности охранять узников Бастилии.

Церковное благословение брака было дано спустя месяц в церкви Сент-Андрэ-дез-Ар, принадлежавшей приходу, ближайшему к месту пребывания супруги, которая по прибытии остановилась в лионской гостинице. Как предписывала традиция, религиозная церемония состоялась на восходе солнца без какой-либо торжественности. Вот запись акта бракосочетания (полная ошибок), с которой сохранилась старая копия, а оригинал скорее всего погиб в 1871 году во время пожара в Парижской ратуше:

«3 апреля в шесть часов утра заключен брак мессира Шарля Ожье де Кастельмора, сына мессира Антуана (sic!) де Кастельмора, с дамой Анной-Шарлоттой де Шанлеси, вдовой Жана-Леонора Дама, шевалье, владельца Ла Клетты (sic!). Присутствовал мессир де Бесемо (sic!)[55], капитан гвардии господина кардинала и комендант Бастилии».

Брак по любви? В XVII веке такой мотив показался бы крайне смехотворным. Браки среди дворян и зажиточных горожан были далеки от того, чтобы скреплять сердечную привязанность, и по сути основывались на совпадении эгоистических интересов. Став вдовой, г-жа де Шанлеси мечтала уехать из своей отдаленной провинции Брес и вновь обосноваться «в свете». Что до нашего мушкетера, который не мог до бесконечности продолжать свою холостяцкую жизнь, то он, помимо состояния, обретал благополучное положение в обществе.

У нашей супружеской пары родилось двое детей: два сына, которые по неизвестным причинам были крещены не сразу. Первый родился в начале 1660 года, возможно, в Париже, второй появился на свет в июле 1661 года в Шалоне-на-Соне. Этот второй ребенок был крещен малым крещением без наречения имени и какой-либо официальной церемонии шалонским викарием капитула св. Винсента, о чем повествует регистрационная книга прихода. Крещение сыновей д\'Артаньяна состоялось только в 1674 году после смерти отца.

Надевая на себя тяжкие узы супружества, наш мушкетер, похоже, не особо задумывался и не заботился о разумном выборе, который можно было бы сделать в его возрасте и с его жизненным опытом. Г-жа д\'Артаньян, не обладавшая, судя по всему, миролюбивым характером, недолго терпела бурную жизнь своего мужа. Его бродяжническая жизнь, преданность своему делу, а также легендарная расточительность не пришлись по вкусу строгой и методичной дочери барона Сент-Круа. Правда и то, что д\'Артаньян нечасто бывал дома (особенно, как мы еще увидим, тогда, когда разворачивалось дело Фуке) и что он зачастую бросал деньги на ветер. Стоит ли говорить о других претензиях супруги? Может быть, наш гасконец, перевалив за 40 лет, остался отчаянным ловеласом? Может быть, он ценил в своих постоянно сменяющих друг друга возлюбленных то, чего так недоставало его законной супруге, – очарование, нежность, юность? Вполне возможно. Куртиль, до которого докатилось эхо слухов об этом мезальянсе, утверждает, что супруги нередко доходили до «семейных скандалов» из-за того, что д\'Артаньян постоянно бегал за чужими юбками. Может быть, стоит хоть раз ему поверить? Как бы то ни было, но по прошествии нескольких месяцев достойная супруга покинула семейный очаг и удалилась в свое родовое имение Сент-Круа, куда ее муж совершал лишь короткие наезды, чтобы уладить какие-нибудь домашние дела. 16 апреля 1665 года Анна-Шарлотта, боясь, что все ее приданое будет пущено на ветер, в присутствии судейских секретарей Шатле отказалась от совместного владения имуществом, придерживаясь «брачного контракта и оставляя за собой все, что было ею приобретено и получено после вступления в брак».

Во всех документах, сохранившихся в архивах того времени, г-жа д\'Артаньян предстает как женщина с мстительным характером, склонная к сутяжничеству и всегда настаивающая на своих правах. Одержимость сутяжничеством этой постоянно с кем-то судившейся упрямицы могла бы сделать ее прототипом графини из Сутяг Расина[56]. Ее постоянно видели обивающей пороги суда в округе Макон в сопровождении ее поверенного мессира Жана-Шарля Тевене, всегда одетого в черную мантию и квадратную шапочку и возбуждавшего по ее требованию процесс за процессом – то против брата ее покойного первого мужа Антуана Дама, то против ее кузена Жана-Франсуа де Шанлеси, унаследовавшего родовое имущество. Можно понять, что при такой супруге д\'Артаньяну не приходилось бороться с собой, выбирая между своими профессиональными обязанностями и домашним очагом.

Глава VIII. На заре нового царствования

В конце 1659 года д\'Артаньян снова оседлал коня и покинул свой парижский дом. Дело в том, что король вместе со всем двором отправился в путь, чтобы сочетаться браком со своей кузиной инфантой Марией-Терезией. В представлении двух вдохновителей мира, Мазарини и дона Луиса де Харо, союз короля Франции и испанской принцессы должен был увенчать завершение противостояния двух древних держав Запада.

Поездка оказалась долгой, как и переговоры, которые никак не продвигались к концу. Двор не спеша направился на юг, останавливаясь в провинциальных резиденциях и соизмеряя скорость своего движения с появлением и исчезновением дипломатических затруднений. Наконец весной 1660 года, пробыв несколько месяцев в Лангедоке и Провансе, кортеж двинулся в направлении Сен-Жан-де-Люза, где французские и, испанские посланники соревновались в усердии, желая -довести деликатные переговоры до заключения брачного контракта. У д\'Артаньяна не могла не оставить прекрасных воспоминаний эта неспешная сказочная поездка по его родной старой Гаскони, которую он, возможно, за последние тридцать лет ни разу не видел. 25 апреля в 4 часа пополудни Людовик XIV прибыл в Вик-Фезензак. В архивах города до наших дней сохранилась реляция о его триумфальном въезде. В ней упоминается следующее: «Младший лейтенант мушкетерского полка г-н д\'Артаньян, командовавший своим подразделением, обеспечивал ординарную охрану...»

На следующий день, направляясь в Ногаро, они издалека увидели полускрытый зеленой листвой приземистый силуэт Кастельмора. Король, несомненно, позволил своему младшему лейтенанту съездить туда во время импровизированной охоты в окрестных лесах.

Представим себе возвращение домой сына этой земли, великолепного в своем алом мундире с золотым позументом, смеющегося среди толпы старых крестьян, обнимающего своего брата Арно, умудренного жизнью ректора Люпиака, и распахивающего древние ворота своего имения, где жил еще в кругу своих близких мессир Поль де Кастельмор... Однако времени было мало. К вечеру, возможно, успев забежать на несколько минут в сельскую церковь Нотр-Дам-де-Бобест, где покоились останки его отца и матери, д\'Артаньян вновь присоединился к жужжащей, как пчелиный рой, королевской свите.

Д\'Артаньян и его товарищи стали свидетелями первых празднеств нового двора. Они уже и до того с восхищением наблюдали великолепную коронацию в Реймсе, убежденные в том, что созерцают зарю великого царствования. Однако ж им не приходилось еще видеть ничего столь волнующего и грандиозного, как церемония королевской свадьбы в Сен-Жан-де-Люзе.

3 июня 1660 года Людовик XIV торжественно въехал в город в окружении самых лучших солдат своего военного дома, двух отрядов дворян-телохранителей[57] под командованием господ д\'Юмьера и де Пюигилема (будущего Лозена), лейб-гвардии и, конечно же, вновь сформированной мушкетерской роты. Эта последняя произвела такое сильное впечатление, что испанский министр дон Луис де Харо при виде ее воскликнул:

– Если бы Господь спустился на землю, ему не нужно было бы гвардии лучше этой!

В течение многих дней узкие улочки старого сите[58], убранные гобеленами и орифламмами[59] и украшенные цветами, были полны инкрустированных золотом карет, великолепных скакунов, покрытых праздничными попонами, и огромных толп сеньоров в самых разнообразных костюмах. Испанцев узнавали по презрительным взглядам, которые они бросали из-под черных шляп, и по ордену Золотого руна на цепи; французов – по пышности разноцветных плюмажей и по изящным камзолам с лентами. В толпе солдат, камердинеров и слуг то здесь, то там виднелись также скованно державшиеся старые дворяне из местной округи, несколько сбитые с толку новыми манерами и оглушительным гулом толпы, одетые в мундиры и строгие костюмы времен короля Генриха...

Утром 9 июня Людовик XIV, одетый в черное, сдержанный и элегантный, вместе со своей прекрасной белокурой инфантой, облаченной в усыпанное лилиями платье, занял место под балдахином из фиолетового бархата в баскской церкви Сен-Жан-де-Люза. После церемонии венчания, проведенной епископом Байоннским, молодые супруги объехали праздничный город. Затем все лето 1660 года ушло на возвращение в столицу.

Королевский кортеж, не торопясь, пересекал Францию. Впереди, гарцуя на белых конях, чьи длинные заплетенные хвосты доходили до земли, ехали мушкетеры в новеньких голубых накидках с золотыми галунами. В Бордо, в Пуатье, в Амбуазе, в Орлеане это был триумф, в Париже в середине августа это уже был исступленный восторг, которому больше не суждено было повториться в этом веке. Канцлер, ректор, купеческий прево в сопровождении своих свит и бесчисленной толпы подошли к ограждению перед троном, чтобы предстать перед Их Величествами.

На всех улицах по дороге к Лувру дома были украшены гирляндами, мостовые усыпаны зеленью и цветами, воздвигнуты триумфальные арки с аллегорическими статуями. Из-за живой изгороди из протазанов и алебард огромное количество народа, давя друг друга, наблюдало за проходом войск. Все оценили отличные мундиры мушкетеров, скакавших четырьмя группами во главе с д\'Артаньяном, разукрашенным, по словам Куртиля, «как монастырский алтарь». Впереди полка маршировал отряд барабанщиков. Другой такой же замыкал шествие. Первую бригаду из 76 человек отличали шляпы с пышными белыми перьями. На головах 72 человек второй бригады красовались шляпы с белыми, желтыми и черными перьями. У следующих 52 человек перья были белые, синие и черные, а у последних 60 – белые и зеленые. Каждый бригадир маршировал во главе своего отряда, а знаменосец – в середине.

Этим триумфальным въездом юного короля особенно должен был наслаждаться человек, который незаметно наблюдал за ним, опершись о балкон дома Бовэ, ибо это был апофеоз его собственных трудов. Но кто бы мог узнать кардинала Мазарини в этом изможденном старце, согбенном и мучимом подагрой и мочекаменной болезнью? Ему не было еще 60 лет, но из-за утомления, накопившегося за годы гражданской войны, он выглядел на 10-15 лет старше своего возраста. Если бы не его невероятная энергия, которую он целиком поставил на службу Франции, ни у кого не хватило бы ни сил, ни, в первую очередь, терпения для того, чтобы восстановить авторитет государства, лавируя среди постоянно возобновляющихся опасностей, никто не сумел бы усмирить чванливое дворянство, свести на нет постоянно растущие претензии Парламента, положить конец европейскому военному конфликту и, наконец, получить для короля Франции в качестве залога будущего мира руку маленькой испанской инфанты, которую с искренним восторгом рассматривали в эти мгновения жители Парижа. Так завершался его великий труд, который продолжал и превзошел труды Ришелье и подготовил высший и беспокойный расцвет абсолютной монархии. Через несколько месяцев, 9 марта 1661 года, Мазарини почил в мире, удовлетворенный тем, что верно послужил своей второй родине, впрочем, никогда – отнюдь! – не забывая и своих собственных интересов...

Д\'Артаньян, не желая огорчать кардинала, сохранял за собой командование ротой французской гвардии, передав соответствующие предписания своему заместителю Клоду де Разийи. Сам же он в первую очередь занимался делами мушкетеров, которые, по словам венецианского посланника Баттисты Нани, стали «основным развлечением» короля: «Его Величество является их капитаном. Он командует ими, обучает их дисциплине, заставляет проводить учения и формирует эскадроны».

Несомненно, именно здесь следует искать истоки будущей карьеры гасконца. Благодаря ежедневному общению с мушкетерами король стал доверять ему и давать важные щекотливые поручения. В марте 1661 года, спустя несколько дней после смерти своего покровителя, д\'Артаньян, все более и более занятый службой при Людовике XIV, решил покинуть гвардейский полк. Не будучи богатым человеком, он все же не стал пытаться извлечь выгоду из должности капитана, за которую, как мы помним, ему пришлось заплатить изрядную цену. Он избавился от нее, уступив по низкой цене знаменосцу гвардии Мазарини по имени Мере (несомненно, родственнику знаменитого шевалье, носившего то же имя[60]).

В политическом плане кончина кардинала создала сложную проблему поиска его преемника, ибо король, совершенно опьяненный своими новыми ответственными обязанностями, был еще весьма молод и неопытен. Кто же должен был взять в руки бразды правления? Фуке или Кольбер? Общеизвестно, что между этими двумя соперниками сразу же завязалась ожесточенная борьба. Готовый на любую работу, Кольбер с ловкостью заставил короля прислушаться к себе и возбудил в нем ревность к Фуке. Он пользовался малейшей возможностью, чтобы описать юному Людовику XTV, жившему покуда в обстановке бедного, зачаточного двора, не достигавшего ни блеска, ни утонченности двора Валуа, то одиозное могущество и наглую роскошь, в которой жил великий казначей.

Фуке надеялся, что сможет вернуть милость своего монарха, устроив у себя в имении Во великолепное празднество в его честь.

Вечером 7 августа 1661 года длинная вереница карет, сопровождаемая французской гвардией и мушкетерами, въехала на парадный двор его замка. Хозяин дома, разодетый в золотую парчу, почтительно вышел навстречу ехавшему верхом государю. Он преклонил колено, поприветствовал прибывшего и пригласил его войти в имение. Парк и замок сразу же осветились, взметнулись ввысь блестящие брызги фонтанов.

Г-н Фуке умел принимать гостей. Изумленные король и королева в сопровождении его архитектора Лебрена и садовода Ленотра посетили этот дворец из «Тысячи и одной ночи», погуляли по сказочному парку с очаровательными рощицами, мерцающими водопадами, освещенными гротами, клумбами цветов. Был подан легкий ужин. И можно представить, сколь он был вкусен, если повара звали Ватель![61] Как отличалось все это от тяжеловесных и пышных пиров в Лувре! Тонкие вина и изысканные блюда состязались в счастливом созвучии оттенков вкуса. Было накрыто 80 столов, 30 буфетов, заготовлено 120 дюжин салфеток, 500 дюжин серебряных тарелок, 36 дюжин блюд и сервиз из массивного золота. Встав из-за стола, все направились в зеленый театр, обустроенный в конце пихтовой аллеи и освещенный сотней факелов. И потом, когда поднялся занавес, как говорит Лафонтен:



Все послужило в
Во усладе короля:
И музыка, и воды, и звезды, и земля.



В роли нимфы, сидящей в раковине, которая раскрылась в обрамлении двадцати струй воды из фонтанов, появилась Мадлен Бежар[62]. Она очаровательно прочитала небольшой пролог, сочиненный искусным Пелиссоном, затем уступила место балету фавнов, нимф и сатиров. После этого на специальных подмостках Мольер представил свою новую комедию «Докучные». И наконец, в надвинувшейся ночи, когда огни театра гасли один за другим, а гобои и скрипки постепенно замолкали, гости маленькими группами двинулись к замку. В это мгновение, когда никто уже ничего более не ожидал, с расположенного на куполе фонаря взлетело облако ракет и серпантина, разлетевшееся на тысячу слепящих искр. Пока темное августовское небо озарялось блеском снопов сверкающих лучей и дождем искр, король покинул Во вместе со своими мушкетерами. Выйдя на крыльцо, он холодно поблагодарил хозяина.

– Господин Фуке, – сказал он, – ждите от меня известий...»

Глава IX. Ответственное поручение

Великолепие Во вместо того чтобы, как надеялся Фуке, произвести на короля благоприятное впечатление, только усилило в нем чувство ревности и враждебность. В то время как некоторые все еще думали, что суперинтендант унаследует если не официальный титул Мазарини – титул первого министра, то по меньшей мере его положение, Кольбер уже получил от Людовика XIV приказ об аресте своего могущественного соперника. В тот момент двор должен был направиться в Нант на заседание Провинциальных Штатов, на котором король одним своим присутствием рассчитывал заставить своих бретонских подданных выложить кругленькую сумму. Все заставляло предполагать, что именно в Нанте что-то произойдет...

Еще перед отъездом король, вечно стесненный в деньгах, от души постарался опустошить кассы суперинтенданта, затребовав у него денег по двум статьям: для оплаты своего войска и на расходы двора. Фуке, несмотря на то, что его шпионы за последние месяцы постоянно предостерегали его «не верить доброму отношению и приятной мине» Его Величества, поспешил быстро удовлетворить это требование. Чересчур уверенный в своем могуществе, чересчур рассчитывающий на свою способность распутывать любые интрига, он совсем не обращал внимания на все более явственно проступавшие признаки своей будущей опалы. Он считал себя другом юного короля, необходимым человеком, которого не могут и не посмеют разлучить с монархом.

Итак, 29 августа Людовик XIV и его двор покинули дворец Фонтенбло и отправились в Нант в сопровождении лейб-гвардии и мушкетеров. Проехав сначала до Блуа, а затем до Ансени, на третий день кортеж прибыл в столицу герцогини Анны[63].

Королевский Совет присутствовал в полном составе, включая министров и государственных секретарей Летеллье, Кольбера, Бриенна, Лионна, Фуке... Дело в том, что последний без колебаний отправился вместе с двором в это путешествие, хотя друзья настойчиво советовали ему уклониться от поездки.

Увы! Фуке уже, сам того не понимая, совершил смертельную ошибку: он только что продал г-ну де Арле свою должность генерального прокурора парижского Парламента, должность, делавшую его почти неуязвимым. С этих пор он фактически стал приговоренным, разгуливающим пока на свободе. 30 августа он прибыл в Нант совершенно разбитый и вдобавок мучимый лихорадкой. Вместе со своим другом Гюгом де Лионном, государственным секретарем «по чужестранным делам», он остановился в доме Руже. На следующий день, невзирая на свое болезненное состояние, он заставил себя пойти во дворец поприветствовать Его Величество. Король принял его крайне вежливо, делая вид, что беспокоится о его здоровье. В этот день Фуке не обратил внимания на царившую при дворе атмосферу таинственности. В окружении Людовика XIV все перешептывались, поспешно читали какие-то записки и сразу же их прятали. Мушкетеры и гвардейцы прохаживались тут и там в кулуарах дворца, а двери королевского кабинета были закрыты для всех, кроме нескольких редких избранников, к которым пока что относился и Фуке.

Можно, конечно, удивиться тому, сколько предосторожностей было принято, чтобы арестовать одного человека. Разве король не был бесспорным хозяином королевства, первым дворянином Франции и единственным командующим армией? Что мог сделать против него богатый сеньор, ослепленный блеском собственного могущества? Следует, однако, представлять себе особенности атмосферы французского двора того времени.

Мы находимся в начале правления Людовика XIV. Король, пока еще довольно неловкий молодой человек, едва успел усвоить политические наставления кардинала Мазарини. Он еще весьма далек от того образа всеподавляющего солнечного владыки, который сделает его правление символом абсолютной монархии. Робкий, не смеющий никому доверять, он не забыл еще беспорядков Фронды и унижений времен своего детства, болезненных картин ночного бегства в Сен-Жермен, несчастий и бедности двора. Время анархии окончилось еще так недавно, что он не считал, будто все опасности уже устранены. Разве фрондистское дворянство не осталось столь же вспыльчивым, а его дух столь же воинственным? Королева-мать, Конде, Тюренн, герцог де Бофор – все эти основные действующие лица гражданской войны, кроме Мазарини и герцога Орлеанского, – разве все они еще не окружают его, питая в сердце тайную злобу?

В таких условиях арестовать самого могущественного в королевстве человека, способного мгновенно расстроить все планы противника, обвинить двор и поднять своих сторонников на борьбу, было нелегким делом. Предстояло совершить настоящий государственный переворот, исход которого отнюдь не был предрешен.

Суперинтендант в течение многих лет наращивал свое могущество. Он приобрел множество сторонников и почитателей в рядах бывших клиентов Мазарини. Он располагал укрепленным лагерем на Бель-Иль-ан-Мер и постоянно поддерживал его укрепления в боевой готовности; в его распоряжении были военно-морские силы Франции; он носил титул вице-короля Америки.

Наконец, объявление об его аресте могло спровоцировать серьезные волнения в провинциях, особенно в Бретани, всегда готовой подняться на защиту своих привилегий против централизованной королевской власти. Ко всем этим опасным брожениям могла добавиться еще паника в финансовых кругах, чреватая непредсказуемыми последствиями.

Все это объясняет, почему Кольбер, готовя арест, не хотел полагаться на волю судьбы. Он все ясно себе представил, спланировал и предусмотрел, вплоть до бульона, который Фуке должны были подать после его ареста.

Однако для того, чтобы совершить этот акт высокой политики, нужен был доверенный человек, в характере которого строгость и энергичность сочетались бы с достаточной решительностью. Согласно традиции, поручения подобного рода исполнял капитан лейб-гвардии. В трагические для монархии времена именно ему приходилось брать под стражу таких мятежных фрондеров, как Бофор, Конде, Лонгвиль, кардинал де Рец... Именно своему капитану гвардии и доверенному лицу Витри король Людовик XIII в годы своей юности поручил арестовать, а может быть и убить, Кончини. Но где найти такого Витри? Должность капитана гвардии в описываемое время занимал дворянин, несомненно, честный, но, по видимости, отнюдь не обладавший требуемой решительностью. Это был герцог де Гевр. Кроме того, герцог был если не сторонником Фуке, то, по крайней мере, одним из его друзей. Так или иначе, король ему не доверял. Он видел подле себя только одного «полностью преданного ему»21 человека – младшего лейтенанта мушкетеров.

В четверг 1 сентября Людовик XIV, расположившись в своем кабинете, звонком вызвал к себе Роза, бывшего секретаря Мазарини, которого он взял к себе на службу.

– Позовите господина д\'Артаньяна.

Бросились искать д\'Артаньяна: тот был не на посту во дворце, а у себя дома в постели, страдая от приступа тяжелой лихорадки. Король не поверил. Не прячется ли его верный д\'Артаньян за некой дипломатической болезнью?

– Все равно пусть придет.

Мушкетера сильно удивила и несколько раздражила такая настойчивость. Он попросил друзей отнести его в кабинет короля, чтобы тот убедился, что его не обманывают: страдающий лихорадкой больной действительно отвратно себя чувствует и едва может стоять на ногах.

– Господин д\'Артаньян, – сказал король, – я полностью доверяю вашей преданности и выбрал вас для выполнения определенного поручения. Если бы вы были в лучшем со стоянии, я уже сегодня сообщил бы вам все его подробности. Вернитесь пока домой и позаботьтесь о своем здоровье, которое мне дорого. Дело, которое меня занимает, может быть отложено на два-три дня, когда вы уже опять будете на ногах.

Д\'Артаньян не заставил себя упрашивать, он быстро вернулся к себе. В пятницу и субботу под различными предлогами к нему приходили от короля дворяне, чтобы убедиться, стихает ли лихорадка.

Все это время Людовик XIV, сидя в своем дворце, не занимался ничем, что было бы связано с официальной целью его приезда: он всего лишь раз пришел на заседание Бретонских Штатов. Задачу вытянуть из них добровольный дар в три миллиона ливров он поручил Фуке. Вплоть до последнего момента король без колебаний пользовался талантами этого человека.

В воскресенье 4 сентября, почувствовав себя лучше, д\'Артаньян отправился во дворец. Король находился в одной из галерей в окружении придворных, когда увидел мушкетера, о приходе которого только что доложили.

– А! Господин д\'Артаньян, – сказал он, прерывая беседу. – Я очень рад, что вы поправились. Расскажите, что нового в моей роте.

– Государь, у меня с собой отчет.

Король берет документ и начинает его просматривать, направляясь к окну и оставляя посреди зала полдюжины придворных, с которыми только что беседовал. Он делает д\'Артаньяну знак следовать за собой. Они проходят вдвоем в кабинет, и король собственноручно запирает за собой дверь. После этого он осведомляется о здоровье своего преданного офицера, опять говорит о своем доверии к нему и объявляет, что, «будучи недоволен поведением господина Фуке», принял решение его арестовать.

– Я предпочитаю вас господину де Гевру, которому мне следовало бы по правилам поручить это дело. Однако будь те настороже! Я не хочу от вас никакой неосторожности.

Фуке слишком могуществен и слишком умен, чтобы не вос пользоваться вашим малейшим неверным шагом. Чтобы не обижать господина де Гевра, суперинтенданта следует арестовать после того, как он, выйдя из Совета, минует первый пост дворцовой охраны.

Д\'Артаньяна ошеломило возложенное на него поручение: арестовать самого могущественного королевского подданного, человека, перед которым трепещет сам король! Сможет ли он достойно исполнить то, чего от него ждут? Оправдает ли он доверие государя? В первую очередь он хочет заручиться письменным подтверждением своих полномочий.

– Ваше Величество, – отваживается он вымолвить, – не могли бы вы дать мне письменный приказ, отражающий ва шу волю, чтобы я мог предъявить его господину Фуке?

– Все готово, – отвечает Людовик XIV. – Пойдите к господину Летеллье, он в курсе наших намерений. Он пере даст вам пакет, содержащий приказы и инструкции, которые вы должны скрупулезно соблюдать. Ему же вы дадите подробный отчет о ваших действиях. Сумма в 1000 ливров ждет Вас у господина Кольбера.

Д\'Артаньян салютует королю и собирается уходить.

– Минуточку, господин д\'Артаньян, – добавляет с улыбкой Людовик XIV. – Следует как-то удовлетворить любопытство той назойливой публики, которая ждет у двери моего кабинета и может удивиться, что вы столь долго оставались у меня. Скажите этим господам, что вы приходили просить меня о милости и я удовлетворил вашу просьбу.

Мушкетер легко пробрался через толпу болтливых и развязных придворных. Затем он сразу же направился в Военный департамент, где нашел г-на Летеллье, окруженного разодетыми и напыщенными дворянами.

– Его Величество, – громко сказал д\'Артаньян, – оказал мне милость и велел срочно явиться к вам за документами.

Все расступились. Летеллье все понял и сразу же повел Д\'Артаньяна в свой кабинет. Конечно, король оказал ему «милость». Однако какую тяжкую! Д\'Артаньян еще не пришел в себя. Он не мог понять, отчего чувствует себя столь ослабевшим – от охвативших ли его чувств или от болезни? У закаленного в боях мушкетера подгибались колени. Летеллье предложил ему сесть и налил добрый бокал вина, чтобы предотвратить новый приступ слабости. Наконец д\'Артаньян вскрыл врученный ему государственным секретарем пакет, в котором содержались все необходимые инструкции. Дабы не допустить разглашения тайны, составлявших его копиистов держали под замком. Сначала д\'Артаньян прочел королевский указ, предписывавший ему арестовать суперинтенданта. В нем говорилось:


«Именем короля,
Его Величество, решив по веским соображениям обезопасить себя от г-на суперинтенданта финансов Фуке, постановил и повелевает младшему лейтенанту конной роты мушкетеров г-ну д\'Артаньяну арестовать вышеупомянутого г-на Фуке и препроводить его под доброй и надежной охраной в место, указанное в меморандуме, который Его Величество вручил ему в качестве инструкции. Следует следить по пути за тем, чтобы вышеупомянутый г-н Фуке не имел ни с кем общения, ни устного, ни письменного.
Дано в Нанте 4 сентября сего 1661 года (Подпись) Людовик».


Далее следовал длинный меморандум, указывающий, какие действия следует совершить. В первую очередь д\'Артаньян со своими мушкетерами должен был арестовать Фуке по выходе из дворца. В сопровождении пяти или шести человек он должен был препроводить его в квартиру королевского камергера, вокруг которой его отряд должен был расположиться на страже.

Затем в документе указывалось:


«Г-ну д\'Артаньяну следует принять меры предосторожности, не теряя его (Фуке) из виду с момента ареста и не позволяя ему класть руки в карманы, чтобы он не имел возможности выбросить какую-нибудь бумагу, и сразу же по прибытии в упомянутый зал он должен сказать ему, что король требует принести ему все бумаги, которые он имеет при себе, и внимательно проследить за тем, чтобы он не спрятал ни одной из них».


Отдельный документ предусматривал, что, если д\'Артаньян окажется лишен «возможности действовать в результате приступа лихорадки», он может воспользоваться услугами двух приданных ему в помощь господ офицеров лейб-гвардии Деклаво и Мопертюи.

Еще один указ предписывал д\'Артаньяну послать одного бригадира и двух мушкетеров в Ансени, чтобы выполнить приказ, который будет передан им там на следующий день: приказ останавливать всех курьеров, посланных не от имени двора. Людовик XIV старался сделать так, чтобы в Париже как можно позднее узнали об аресте. В пакете были еще и другие подписанные Летеллье депеши, снабженные необходимыми печатями и приказывавшие комендантам крепостей и замков, в которых должен был останавливаться Фуке, «оказывать всю необходимую помощь г-ну д\'Артаньяну». Письмо к г-ну де Камарсаку, коменданту замка в Анжере, предписывало вывести из замка находившийся там маленький гарнизон. Другое письмо короля содержало инструкцию мэрам и эшевенам этого города принять д\'Артаньяна и его отряд, бесплатно расквартировать их и продавать им провиант. В Анжере, где Фуке предстояло ожидать дальнейших указов, д\'Артаньян имел право предпринимать любые шаги, необходимые для обеспечения его пленника надежным местом жительства. Кроме всего прочего, ему поручалось обеспечить его меблировкой, обслуживать его, короче, предусмотреть все удобства, однако же при этом обыскивать его белье.

Д\'Артаньян возвращается домой, чтобы тщательно изучить эти документы и отдать необходимые приказы. Предосторожности ради он посылает маленькие отряды мушкетеров к дому Руже проверить, нет ли там какого-нибудь подозрительного движения.

Что касается суперинтенданта, то он уже целый день не виделся с королем. Отстояв мессу, он сразу же вернулся к себе. Спустя немного времени его навестил Кольбер, который, цинично пользуясь последними мгновениями свободы соперника, вновь затребовал у него денег на нужды флота.

Где-то после полудня государственного секретаря и друга суперинтенданта Ломени де Бриенна вызвали к королю.

– Пойдите к господину Фуке, – сказал король, – и предупредите его, что заседание Совета состоится завтра в 7 часов утра. После этого я все утро буду на охоте с моими мушкетерами.

И действительно, на следующий день наметили эту охоту, чтобы усыпить бдительность суперинтенданта и предотвратить его возможное бегство в Бель-Иль.

Итак, Бриенн направился в дом Руже. Там все пребывало в спокойствии. Он нашел Фуке страдающим от лихорадки и кутающимся в домашний халат. Фуке спросил, что происходит во дворце и ни капли не удивился царящему там возбуждению.

– Сударь, – доверительно сказал он Бриенну, – вы – один из моих друзей, и я открою вам тайну. Кольбер проиграл, и завтрашний день станет одним из счастливейших в моей жизни.

Бриенн вместе с хозяином дома, не задерживаясь, прошел через большой зал, где юные пейзане Бель-Иля, одетые в алые платья с полосками из черного бархата, под звуки флейты и скрипки играли фольклорный спектакль.

Посланец вернулся к королю и сообщил ему, что у суперинтенданта новый приступ лихорадки.

– Сходите к господину Фуке еще раз сегодня вечером и справьтесь, стало ли ему лучше, – сказал Людовик XIV. – Я хочу, чтобы он исполнил свое обещание и вовремя пришел завтра на Совет.

Бриенн выполнил поручение. Около одиннадцати часов он явился в дом Руже. На этот раз он нашел суперинтенданта в лучшем состоянии, ужинающим в компании нескольких друзей.

– Решено, Бриенн, – сказал тот, – я обязательно приду на Совет.

– Берегитесь, это ловушка, – прошептал его интендант Гурвиль. – Как можно скорее бегите из Нанта. Я советую вам отправить завтра во дворец ваши Туустые носилки со спущенными шторами, а самому уехать из города в самой простой карете...

Фуке только пожал плечами.

– У вас слишком бурное воображение, мой дорогой Гурвиль. Король никогда не осмелится арестовать такого человека, как я. Я всегда верил в свою звезду – и всегда преуспевал.

Между тем, несмотря на все свое бахвальство, суперинтендант был озабочен куда более, чем это могло показаться. Присутствие мушкетерских патрулей на улице не ускользнуло от его внимания.

– Сударь, – сказал он Бриенну, – меня только что известили о том, что капитан гвардии Шавиньи вместе со своим полком погрузился на два больших корабля и направился на захват Бель-Иля. Гурвиль настаивает на том, чтобы я бежал через акведук22. Однако, – добавил он, – я не собираюсь ни чего такого делать. Следует пойти на риск. Я не могу поверить, что все это готовится против меня.

Пока у Фуке и во дворце весело ужинали до поздней ночи, д\'Артаньян расположил своих людей в боевом порядке. К 6 часам утра значительный отряд мушкетеров в полном вооружении разместился у запасного выхода из дворца со стороны поля, а два эскадрона по 20 человек каждый ожидали со стороны парадного двора и центральных ворот. Часом позже король открыл заседание Совета, на котором присутствовали Лионн, Летеллье, Кольбер, Бриенн, Бушра, Фуке...

Едва суперинтендант вышел из своего дома, мушкетеры д\'Артаньяна расположились группами перед дверьми, контролируя все входы и выходы.

Заседание во дворце проходило как обычно. Когда оно закончилось, первыми вышли Кольбер и Лионн. Мишель Летеллье подошел к Бушра, ведавшему в Государственном Совете прошениями и бывшему комиссаром короля в Бертонских штатах. Он быстро сунул ему в руку скомканный листок.

– Быстро прочтите и исполняйте, – прошептал он.

Бушра незаметно развернул листок, на котором были написаны следующие слова:

«Король повелевает Вам сейчас же опечатать дом г-на суперинтенданта».

Тем временем Людовик задержал Фуке у себя и весьма любезно беседовал с ним. Он настойчиво хотел показать ему какой-то важный документ, который якобы искал у себя на столе. Проходя возле окна, он увидел во дворе д\'Артаньяна в форме мушкетера со шпагой на боку. Тогда он наконец разрешил суперинтенданту откланяться, и тот вышел из зала Совета, как всегда, чувствуя себя как дома и, возможно, радуясь тому, как милостив к нему молодой король. Он прошел по большой лестнице, где его ожидала толпа почитателей и просителей. По пути он поприветствовал Бушра, все еще державшего в руке известный нам листок. Да, в это мгновение именно он был истинным хозяином государства, обладателем реальной королевской власти. Потом он спокойно вышел из дворца, беседуя то с одними, то с другими и теребя свои широкие кружевные рукава.

Как мы уже говорили, д\'Артаньян получил приказ арестовать Фуке, как только тот выйдет за ворота. Однако прежде следовало получить от Летеллье подтверждение приказа. Поэтому д\'Артаньян не пошел сразу вслед за Фуке. Увидев, что Летеллье вместе с г-ном де Лафейядом спускается по лестнице, он решил подойти к нему, но министр был полностью поглощен важной частной беседой. По всей вероятности, Лафейяд пытался прикрыть отъезд Фуке, задерживая Летеллье. Д\'Артаньян был удивлен и несколько обеспокоен. Он ничего не знал о том, что произошло на Совете. Может быть, король передумал? Что делать? Прервать беседу министра, удаляющегося под окружающие двор деревья и ничего ему не говорящего? Наконец, д\'Артаньян подбежал к Летеллье, только что освободившемуся от навязчивого собеседника, и спросил его: не изменилось ли что-нибудь?

– Ничего не изменилось!

Д\'Артаньян в ужасе поспешно возвращается на дворцовую площадь и видит там своего друга Роза.

– Где суперинтендант? – тихо спрашивает он.

– Он несколько минут назад вышел из зала Совета.

В это время носилки Фуке уже миновали замковые стены, высокомерно проплыли мимо второго эскадрона мушкетеров и, продолжая путь, тихо исчезли на улицах города.

Такая неприятность могла сорвать все дело. Д\'Артаньян посылает своего помощника Мопертюи сообщить королю, что он упустил суперинтенданта. Затем вместе с 15 мушкетерами он вскакивает в седло и бросается на поиски на улицы Нанта. Он настигает носилки на соборной площади и велит окружить их.

– Сударь, мне нужно поговорить с вами, – бросает он Фуке.

– Не может ли ваше дело подождать до того момента, когда я вернусь к себе?

– Нет, сударь, то, что я должен вам сказать, не терпит отлагательств.

– А! – озадаченно восклицает суперинтендант.

Он выходит из носилок и приветствует д\'Артаньяна взмахом шляпы. Тогда д\'Артаньян сообщает ему о том, что получил приказ задержать его.

– Однако, господин д\'Артаньян, точно ли, что вам нужен именно я?

– Абсолютно точно, сударь. Вот письменный приказ Его Величества.

И д\'Артаньян предъявляет уже известный нам указ об аресте. Фуке читает и перечитывает его несколько раз, постепенно меняясь в лице. Затем, пытаясь подавить тяжелые чувства, охватившие все его существо, он все же выдает себя, прошептав:

– Ничего подобного я не ожидал. Я верил, что король милостив ко мне более, чем к кому бы то ни было в нашем королевстве. Я в вашем распоряжении, месье, но прошу, чтобы все было сделано без лишнего шума.

Несколько просителей, которые вплоть до этого момента сопровождали носилки суперинтенданта, бросились врассыпную, боясь, что солдаты уведут и их. Фуке воспользовался этим минутным замешательством, чтобы прошептать Кодюру, слуге Анны Австрийской, которого он хорошо знал: «Быстро в Сен-Манде!»

Зоркое око д\'Артаньяна ничего не заметило. Кодюр сразу же помчался к самому верному камердинеру Фуке Лафоре и предупредил его об аресте хозяина. Не теряя ни минуты, Лафоре бегом бросился прочь из Нанта, добрался до первой подставы лошадей, приготовленной суперинтендантом «на всякий случай» в двух лье от города, и пустился галопом в Париж. Там он явился к другу суперинтенданта мадам Дюплесси-Белльер, в чьем доме собрался маленький военный совет во главе с аббатом Фуке.

– Следует отправиться в Сен-Манде и поджечь дом, – посоветовал аббат. – Это единственное средство спасти мо его брата.

– Вы сошли с ума, аббат, это все равно что подписать ему смертный приговор. Фуке не в чем упрекнуть, и король будет вынужден отпустить его.

– Нет, мадам, у него есть важные бумаги, которые не должны попасть в руки врагов.

Спор затянулся, и те несколько часов, на которые Лафоре опередил официальных курьеров, были потеряны. Благодаря этому гражданский судья д\'Обре успел без труда опечатать в первозданном виде бумаги Фуке в его доме в Сен-Манде, а канцлер Сегье сделал то же самое в суперинтендантстве. «Фуке хотел получить печати, – с иронией сказал последний, – вот он их и получил».

Тем временем в Нанте после ареста суперинтенданта гвардейский офицер Деклаво отправился во дворец и объявил королю, что его приказ выполнен.

Тогда Людовик XIV вышел из своего кабинета и прошел в караульное помещение, где в то время находились многие дворяне, в том числе Тюренн, Конце, Лионн, Вильруа.

Последовавшая сцена всем известна и напоминает лубочную картинку.

– Господа, – громко сказал король, – я велел арестовать суперинтенданта. Наступило время, когда я сам стал заниматься своими делами. Я решил арестовать его четыре месяца назад. Если я откладывал исполнение этого намерения до сегодняшнего дня, то лишь для того, чтобы нанести удар в такой момент, когда он сочтет себя наиболее почитаемым как государством, так и собственными друзьями.

От этих слов на присутствующих повеяло смертельным холодом. Они с ужасом вдруг увидели истинный характер сына Анны Австрийской.

Двор был подавлен энергией молодого суверена. В кулуарах герцог де Гевр в ярости хлопнул дверью, заявив с завистью:

– Что я сделал, чтобы получить такую пощечину? Что я, не смог бы арестовать его не хуже д\'Артаньяна? Я смог бы арестовать собственного отца, а уж тем более своего лучшего друга...

В это время д\'Артаньян, вместо того чтобы препроводить арестованного в замок, как это предусматривалось меморандумом, предпочел не слишком привлекать внимание и отвести его в ближайший дом, который принадлежал Великому Архидиакону Фурше, синдику Штатов и дяде первой жены Фуке. Попав туда, суперинтендант принялся громко протестовать против ареста и незаконных действий по отношению к его персоне. Д\'Артаньян со всей вежливостью попросил его соблаговолить без сопротивления согласиться на личный обыск, который ему приказано произвести. Все найденные на арестованном бумаги были сложены в пакет, который гасконец опечатал. Затем он послал своего квартирмейстера г-на де Сен-Мара с этим пакетом к королю, снабдив его также запиской, в которой сообщал о благополучном исходе операции и своем скором отъезде в Анжер.

Выпив бульону, того самого знаменитого бульону, предусмотренного Кольбером, Фуке сел в карету с железными решетками на окнах – настоящую клетку на колесах, – где рядом с ним заняли места д\'Артаньян, два его помощника гг. де Мопертуи и Деклаво и губернатор Бриансона г-н де Бертран. Карета направилась в Анжер. В Мовэ к этой карете присоединился эскорт из сотни мушкетеров, и все вместе они проскакали быстрым аллюром еще шесть лье.

Прибыв в Удон, д\'Артаньян убедил Фуке передать ему письменный приказ с указанием коменданту Бель-Иля г-ну де Лаайю де Нуайе сдать крепость войскам короля. Мопертюи получил задание немедленно доставить этот приказ Людовику XIV. Спустя 15 дней один из офицеров гвардии получит в результате ключи от крепости и со своими 150 солдатами разоружит гарнизон. Таким образом будет устранена опасность мятежа.

7 сентября зарешеченная карета прибыла в Анжер и попала в толпу зевак, которые, с радостью узнав об аресте, явились посмотреть на униженного Фуке.

– Не бойтесь, что он сбежит, – кричали они д\'Артаньяну. – Мы его сразу же удавим собственными руками.

Приехав в замок короля Рене[64], который губернатор только что приказал очистить, д\'Артаньян занялся расстановкой постов охраны и достойным обустройством своих подопечных: Фуке, его слуги Лавалле и вновь прибывшего его личного врача Пекке.

Замок Анжера, старая средневековая крепость с десятью массивными башнями, усеченными на высоте бойниц, был в это время обветшалым, можно сказать, заброшенным зданием, лишенным каких бы то ни было удобств. Король разместил там небольшой гарнизон, однако вот уже десятки лет никто не заботился об его обустройстве. Ничто не предвещало, что ему предстоит стать тюрьмой. Следовало обеспечить в этом здании надежную охрану арестованных, снабдить их мебелью и условиями жизни, соответствующими их бывшему положению в обществе. Выполнение всех этих задач быстро опустошило кошелек д\'Артаньяна. 17 сентября ему пришлось просить Кольбера выдать предусмотренную на расходы тысячу ливров: «Я был вынужден купить для него какую-то посуду и найти подходящую кровать, ибо та, на которой он спит, не из приличных, да и эту я взял напрокат. В моем приказе значится, что я должен покупать необходимую ему мебель».

Следовало также позаботиться о самом здании, большая часть которого находилась в плачевном состоянии. Мост грозил обрушиться, колокольня церкви опасно наклонилась. Д\'Артаньян сообщил об этом Кольберу и попросил его отдать приказ о проведении наиболее насущных ремонтных работ.

«Поскольку я ничего не смыслю в строительстве, – писал он, – надеюсь, Вы сочтете правильным, что я не вмешиваюсь в эти дела».

Кроме того, д\'Артаньян попросил Летеллье прислать еще 25-30 мушкетеров, чтобы усилить охрану узников.

«Уверяю Вас, что мои товарищи ужасно утомлены... Дело не в том, что их у меня недостаточно для охраны крепости и надежного содержания арестованных, а в том, что их недостаточно, если учесть все неудобства, которые они вынуждены испытывать».

При дворе не могли не считаться с тем, как д\'Артаньян выполнял доверенное ему дело.

«Г-н Фуке, – пишет в своих Мемуарах секретарь суда Фуко, – в первые дни после заключения под стражу казался беспокойным и подавленным. Он использовал малейшую возможность, чтобы вызвать у охраны сочувствие к себе и разузнать у нее новости. Однако все эти попытки оказывались безуспешными благодаря заботам и необычайной старательности г-на д\'Артаньяна, который, впрочем, обращался со своим узником самым наилучшим образом, какого только можно было желать».

Лишь однажды бывший суперинтендант дал волю ожесточению против своего тюремщика Это произошло, когда тот приказал поставить решетки на дымовой трубе в его комнате.

– Господин д\'Артаньян, – воскликнул он. – Вы, видно, считаете, что дымовая труба для вас лучший путь к чину маршала Франции!

Спустя несколько дней король попросил д\'Артаньяна послать в Нант отряд своих людей, чтобы обеспечить охрану при перевозке в Анжер поэта Пеллиссона, который также был арестован. Он добавил, что полностью удовлетворен заботами д\'Артаньяна об охране Фуке и хочет в ближайшее время освободить его от дальнейшего выполнения этой задачи. Миссия д\'Артаньяна должна была завершиться выполнением еще одного, последнего поручения – препровождением Фуке и Пеллиссона в Амбуаз, где их следовало передать под охрану знаменосца лейб-гвардии г-на де Талуё, а затем отвезти уже одного только Пеллиссона «в славный город Париж», в королевскую крепость Бастилию.

Для конвоирования Пеллиссона до Анжера был избран квартирмейстер г-н де Сен-Map с отрядом в двадцать мушкетеров. Наконец 1 декабря 1661 года д\'Артаньян смог покинуть город короля Рене со своими узниками и со всем своим отрядом. Чтобы не допустить общения Фуке и Пеллиссона во время переезда, д\'Артаньян приказал поместить первого в зарешеченную карету, а второму предложил ехать верхом. И вновь они поскакали с большой скоростью. Население соседних деревень сбегалось по пути следования кортежа.

– Дорогу! Дорогу! – кричали офицеры, сопровождая свои выкрики угрожающими жестами.

Толпа оборванцев расступалась, пропуская вызывавших опаску всадников в голубых униформах, но не переставала выкрикивать «тысячи ругательств и тысячи оскорблений» в адрес бывшего хозяина Во. В тот же вечер мушкетеры прибыли в пригород Сомюра со стороны моста. На следующий день, 2 декабря, они переночевали в Ла-Шапель-Бланш. 3 декабря подобные сцены повторились в Туре, и с таким напором, что карета и ее сопровождение, хотя и достигавшее сотни человек, оказались окружены и буквально захлестнуты толпой. Гасконец еще больше, чем раньше, испугался, что взбесившаяся толпа сломает карету и уволочет его узника. Впрочем, и на этот раз нескольких пинков ногами и нескольких угрожающих наскоков конем хватило, чтобы освободить место для проезда. Устроившись во временной тюрьме, мушкетеры удвоили бдительность и разгоняли образовывавшиеся то здесь, то там сборища людей. Наконец восстановилось спокойствие. Однако это было временное умиротворение, ибо местные жители, хорошенько выспавшись за ночь, без сомнения, готовы были на следующее утро опять в свое удовольствие поносить проворовавшегося суперинтенданта. Тогда наш младший лейтенант принял на свой страх и риск решение покинуть город глубокой ночью. Карета была готова к трем часам утра. Солдаты бесшумно оседлали лошадей, а Фуке и Пеллиссон на этот раз охотно заняли свои места – один в карете, другой верхом. И вот в спящем городе вдруг раздался топот коней и скрип окованных колес кареты, катящей бешеным аллюром по неровной мостовой. Кортеж достиг Амбуаза, когда солнце еще не взошло, и д\'Артаньян, согласно предписанию, передал Фуке в руки г-на де Талуё. Мишель Летеллъе не мог пожелать новому тюремщику ничего лучшего, как действовать так, как действовал его предшественник:

«Точность действий г-на д\'Артаньяна, проявленная при охране, была столь велика, что у г-на Фуке не было никакой возможности узнать, что готовится здесь в отношении него. Его Величество надеется, что Ваши действия будут столь же безукоризненны».

Фуке весьма сожалел об отъезде д\'Артаньяна, спасшего его в Туре от нападения мстительной толпы. Г-н де Талуё не обладал подобной деликатностью. Он бросил все еще серьезно больного Фуке в темницу с глухо запертыми окнами, которые спустя два года навели проезжавшего через Амбуаз Лафонтена на меланхолические рассуждения.

Что до д\'Артаньяна, то он уже опять был в пути и 12 декабря перепоручил заботам старого друга Бемо своего последнего узника Пеллиссона. Он был счастлив, что достойно выполнил поручение, и уж ни в коем случае не досадовал на то, что наилучшим образом избавился от неблагодарной обязанности изображать из себя импровизированного тюремщика.

Глава X. Д\'Артаньян – тюремщик

Увы! Бедный д\'Артаньян и не предполагал, что его карьера тюремщика только начинается. В Венсенне, куда суперинтендант был переведен в конце 1661 года, между двумя офицерами, которым была поручена его охрана, – лейтенантом короля по управлению замком г-ном де Марсаком и знаменосцем лейб-гвардии г-ном де Талуё – вскоре начались раздоры.

Их стычки заставили короля вновь призвать к себе своего верного мушкетера и приказать ему незамедлительно отправиться в Венсенн и обеспечить надежную охрану Фуке и его приближенных, служа столь же ревностно, как это уже было в Анжере.

На следующее утро, 4 января 1662 года, в 4 часа утра д\'Артаньян в сопровождении пяти десятков мушкетеров с факелами в руках уже был у ворот Венсенна. В силу королевского приказа все, что касалось безопасности замка, включая охрану ворот и охрану подъемного моста, перешло теперь в его ведение. Господ де Марсака и де Талуё просили больше не беспокоиться об охране узника.

Итак, д\'Артаньян стал царить в венсеннской темнице подобно тому, как Бемо царил в Бастилии. Помня о дерзком побеге герцога де Бофора[65], осторожный гасконец с самого своего приезда стал принимать все возможные меры предосторожности. Он расположил на втором этаже тюрьмы у дверей занимаемого Фуке помещения специальный отряд мушкетеров и, кроме того, приказал, чтобы в комнате узника находилось двое часовых. Посредником между Фуке и остальным миром мог быть только он сам. Например, он лично передал суперинтенданту Библию и труды св. Августина, он же по поручению Фуке продал два драгоценных камня, с которыми тот пожелал расстаться.

4 марта по подъемному мосту замка проехали комиссары Понс и Ренар, а также секретарь суда Жозеф Фуко, которые прибыли для того, чтобы допросить арестованного. Процедура допроса обещала быть долгой, поскольку в разных домах Фуке было изъято не менее шести тысяч документов: письма, доклады, расчеты, памятные записи, проекты, планы. Все это следовало рассмотреть подробнейшим образом.

Необходимо признать, что в целом этот судебный процесс был крайне несправедливым, показывающим, до какой степени ослепления может дойти правосудие, если оно действует под нажимом власти. С самого начала в разбирательство постоянно вмешивалась Канцелярия. Пункты обвинения были в избытке составлены Кольбером, его дядей Пюс-сором, секретарем суда Фуко, государственными советниками Лозеном и Лафоссом, советником Парламента Понсе, и все они были столь предвзятыми, что виновность и осуждение бывшего суперинтенданта ни у кого не вызывали сомнения. Дознание проводилось самым бесчестным образом, многие документы были изъяты или проигнорированы. Проинструктированные канцлером Сегье секретари записывали не все ответы обвиняемого.

Некоторые параграфы обвинения были абсолютно справедливы. Фуке отнюдь не был святым: зачастую он путал государственную казну со своей собственной. Как артистичный и склонный к некоторым вольностям большой сеньор, какового он из себя изображал, владелец замка Во достаточно ловко жонглировал королевскими миллионами. Впрочем, в его время это было простительно. Разве сам Мазарини не составил успешно свое значительное личное состояние на основе общественных доходов? Однако Фуке был далек от того, чтобы быть той бесчестной темной личностью, которую безжалостно делало из него обвинение.

В середине июня Палата правосудия, рассмотрев протоколы первых допросов, постановила, что Фуке должен быть «препоручен», то есть что, вместо того чтобы быть заключенным по приказу короля, он отныне становился узником по постановлению Палаты. Поэтому он уже не должен был оставаться под охраной венсеннских мушкетеров, и режим его содержания под стражей слегка смягчался. Ему позволили исповедоваться замковому канонику и разрешили даже передать через тюремщика несколько писем семье. В наступающее лето д\'Артаньян мог иногда позволять ему подышать воздухом на тюремной террасе и передавать ему, поскольку состояние его здоровья ухудшилось, «лакричную воду».

Все эти меры не могли не обеспокоить врагов Фуке, в особенности мрачного и сурового Кольбера, сторонника жесткой и мстительной политики. Он пустил слух, что заключенный может легко общаться с внешним миром, что охрана недостаточна, неэффективна и состоит с ним в сговоре...

Обеспокоившись этими тайными подстрекательствами и злонамеренными слухами, гасконец нахмурил брови. Кто осмеливается распускать подобную клевету? У него, всегда столь щепетильного, были все основания для огорчения. Он тотчас направил ко двору письмо с решительным протестом против того, чтобы его бдительность и честность ставили под сомнение. Летеллье сразу же успокоил его:

«У Вас нет никаких оснований беспокоиться о том, что в Париже говорят, будто бы г-н Фуке в курсе всего, что происходит; эти ложные и не имеющие никаких оснований слухи не произвели на короля ровным счетом никакого впечатления».

Д\'Артаньян успокоился. Он по-прежнему продолжал заботиться об охране, стараясь предупредить любую попытку побега. Так, он приказал арестовать некоего незнакомца, который пытался подкупить одного из мушкетеров, прося его передать заключенному записку. Сразу же извещенный об этом король приказал бросить виновного в тюрьму.

В это время подстрекаемый Кольбером генеральный прокурор Дени Талон старался ускорить судебное разбирательство. Фуке получил право прибегнуть к помощи двух выбранных его семьей адвокатов, мессиров Лоста и Озане, знаменитостей адвокатского мира. Собрав все душевные силы, узник принялся за составление своих «оправданий», которые преданные ему люди взялись тайно напечатать и распространить в Париже. Эта публикация составила в целом пятнадцать выпусков, которые сразу же возымели огромный успех у просвещенной публики того времени. Язвительность и меткость выражений, убедительность аргументов свидетельствовали о том, что бывший великий казначей королевства сохранил ясность ума, несмотря на заключение и усталость. Суперинтендант защищался, как яростный лев в клетке, контратаковал суровыми обвинениями бывшего интенданта Мазарини, злобствующего Кольбера, решившего построить свое счастье на погибели соперника.

30 мая 1663 года по приказу короля Палата правосудия была переведена в Арсенал[66]. Поскольку казалось нежелательным, чтобы заключенный находился в месте, слишком удаленном от того, где заседали следователи, было решено перевести его в Бастилию под охраной всей мушкетерской роты.

В древней крепости в Сент-Антуанском предместье царил друг Бемо, который в отличие от д\'Артаньяна не пренебрег возможностью установить приятельские отношения с Фуке во времена его могущества. К величайшему замешательству Бемо в шкатулках суперинтенданта было обнаружено множество его писем. Теперь же он считал себя другом Кольбера и давал всем понять, что будет счастлив тайно охранять столь опасного преступника. Однако Людовик XIV, который не слишком ему доверял, предпочел избавить его от выполнения этой щекотливой задачи и поручил ее выполнение д\'Артаньяну.

Итак, наш мушкетер на все время судебного процесса установил в Бастилии, в комнате по соседству с камерой своего подопечного, свою походную кровать, а г-жа д\'Артань-ян продолжала у семейного очага коротать свои дни в одиночестве, замышляя месть...

На внутренней площадке Бастилии и на дороге, идущей вокруг крепости со стороны контрэскарпа[67], д\'Артаньян расположил своих мушкетеров, дав им приказ днем и ночью следить за окнами тюрьмы и докладывать обо всех подозрительных движениях. Поскольку общественное мнение, поначалу откровенно враждебное, затем более неопределенное, стало теперь проявлять сочувствие к заключенному, д\'Артаньян в еще большей степени, чем ранее, опасался дерзкой попытки освобождения извне.

Что касается самого Фуке, то д\'Артаньян мог не волноваться и спать спокойно. Несчастный узник и не мыслил о побеге. Живительное одиночество вдали от мирского тщеславия возродило в нем веру его детства. И с этих пор Фуке, сидя в своей камере, размышлял, молился, постился к великой радости своей набожной матери, которая за несколько месяцев до этого отреагировала на известие о его аресте следующим поразительным восклицанием:

– Благодарю тебя, мой Боже! Я всегда просила тебя о его спасении; вот и путь к нему!

Фуке вставал утром в 7 часов. Посвятив некоторое время духовным упражнениям, он садился за работу и работал до 11 часов вечера. Чтобы развлечься, он посвящал днем какое-то время чтению душеспасительных книг, которыми его снабдил д\'Артаньян. За несколько месяцев его внешний вид стал неузнаваем. Его некогда темные длинные волосы полностью побелели, спина сгорбилась, голос ослабел. Его породистое лицо, нравившееся стольким прекрасным женщинам, было теперь изрезано глубокими морщинами. Будучи унижен, он перестал носить пышные одежды с кружевными рукавами, обшитыми золотой тесьмой, и надевал более простую одежду.

Д\'Артаньян все время обращался с ним очень уважительно, однако из боязни злословия избегал открытого проявления своей все более возраставшей симпатии, ибо его мнение так же, как и общественное, эволюционировало в этом направлении. Каждый день он наносил Фуке визит и справлялся о его нуждах. Когда наступало время допросов, он заходил в камеру заключенного и вместе с несколькими охранниками отводил его в зал, где заседали судебные следователи и секретари. В часы трапез он отправлялся на кухню и, заменяя Вателя, давал указания о том, какие блюда желает нынче узник.

«Г-н д\'Артаньян, – сообщал в своем Журнале Оливье Ле-февр, – сказал мне, что в период Поста он подавал Фуке только сельдь, треску и другую свежую рыбу; на Пасху – говядину и баранину, а не цыплят или дичь; что Фуке постился на хлебе и воде каждую субботу и с тех пор, как был арестован, д\'Артаньян постоянно видел его либо молящимся Богу, стоя на коленях, либо пишущим, сидя за столом».

Тем временем процесс начал принимать более благоприятное для заключенного течение. Прокурор Шамийяр и судья-докладчик д\'Ормессон спорили по каждому поводу.

– Я не могу допустить, – бурчал д\'Ормессон, – чтобы меня подхлестывали каждое утро. Господин де Шамийяр из разряда тех советчиков, каких я не терплю.

По мере ознакомления с документами досье, д\'Ормессон становился все более терпимым по отношению к Фуке, понимая, с каким упорством и с какой страстью того стараются погубить. Неправильность проведения процесса с каждым днем становилась для него все более очевидной, равно как и несправедливость большинства выдвигаемых против заключенного обвинений.

В Бастилии отношения между комендантом де Бемо и его другом д\'Артаньяном складывались не лучшим образом. Дело Фуке поссорило их. Попав в стены крепости, младший лейтенант мушкетеров стал относиться к своему сотоварищу с ужасным недоверием и был раздосадован тем, что не получил задания охранять и Фуке и Пеллиссона. Короче говоря, наши два приятеля с холодностью боролись друг против друга, смотрели друг на друга высокомерно и обедали отдельно. Сложилось даже соперничество по части обедов – соперничество за то, кто пригласит к себе судей-докладчиков!

«В понедельник 7 апреля на Страстной неделе (1664 г.), – рассказывает тот же д\'Ормессон, – я с утра работал в Бастилии, и ничего необычного там не происходило. Я пообедал у г-на Бемо, куда д\'Артаньян не пожелал явиться и пригласил к себе на обед моих помощников, как бы сердясь, что я общаюсь с г-ном де Бемо».

Чтобы не вызвать недовольство такой отчаянной головы, как д\'Артаньян, д\'Ормессон спустя несколько дней пообещал два раза подряд прийти обедать к нему, где, впрочем, добавляет достойный следователь, он «нас очень славно попотчевал».