— Привет, Майкл, — отозвалась она.

Никакого физического контакта. Даже руки не подал. Майкл придвинул себе стул и сел.

— Что пьешь?

— Белое.

Он щелчком пальцев подозвал официанта, тот поспешно подошел.

— «Джек Дэниэлс» со льдом. И еще вина даме.

— Слушаюсь, сэр, — ответил официант, подчиняясь его властной манере.

— Итак, Дэни, — сказал Майкл чуточку более дружелюбно, чем говорил по телефону, — что привело тебя в Нью-Йорк?

— Я приехала с сыном, — ответила она. — Мы выбираем колледж.

— Как он поживает, твой сын? — вежливо поинтересовался Майкл.

— Хорошо, спасибо. А Мэдисон?

— Прекрасно.

Оживленная и довольная младшая Женни сидела подле отца. Это был «ее день». Она сама выбрала для обеда и ужина те блюда, которые наиболее любила. Но мысли заботливой, черноглазой Женнихен были не о себе. Ее волновало другое. Накануне Лаура отвергла брачное предложение молодого Карла Маннинга. Это событие подробно обсуждалось всеми членами семьи, и Маркс в своем письме оповестил о нем Энгельса, который был по-отечески привязан к Лауре, Женнихен и Элеоноре.

— Наверное, большая уже?

— Одиннадцать, — ответил Майкл и нарочито глянул на часы. Дэни успела заметить дорогой золотой «Ролекс». — У меня пятнадцать минут, — отрывисто произнес он. — Потом надо будет кое—куда подъехать.

Карл Маннинг, брат подруги старших дочерей Маркса уроженец Южной Америки, полуангличанин, полуиспанец, был во всех отношениях подходящий жених для Лауры. Он к тому же без памяти влюбился в нее, но не встретил никакой взаимности. Тщетно Маннинг умолял девушку не отказывать ему сразу, обождать, может быть, любовь еще придет. Лаура осталась неумолимой и решительной. Не первый раз молодые люди домогались ее любви и мечтали о браке. Лаура пользовалась большим успехом и своей красотой, невинным кокетством и женственностью очаровывала многих. Но под словом «любовь» дочери Маркса понимали чувство непостижимое, как чудо, неотвратимое, как рок. Никто покуда не вызывал в них таких, по-шекспировски великих сердечных потрясений. Компромиссы сердца казались им позором.

— Я думала, может, мы проведем вместе вечер?.. — осторожно предположила Дэни. — Впрочем, я готова тебя понять, если ты этого не хочешь.

— Готова понять, говоришь? — едко переспросил он.

Карл и Женни, естественно, ни в чем не неволили девушек и старались не навязывать им своих оценок и симпатий к кому-либо.

— Майкл, послушай, — быстро заговорила она, — я знаю: то, что я сделала, простить нельзя. Но тогда, семь лет назад, тебе следовало быть со мной честным.

— Что ты думаешь о Карле Маннинге, Чали? — спросила Лаура отца. Это новое его прозвище, сокращенное «Чарли», утвердилось недавно в семье Маркса.

— Он во всех отношениях милый парень.

— Мне жаль Маннинга, но я его не люблю. Как же быть, Мавр?

— Что ж, тогда решение уже найдено.

Женнихен и Лаура долго обсуждали случившееся. В юном возрасте мысли о любви посещают девушек очень часто. Но требования дочерей Маркса были непомерно высоки. Как все истинно мечтательные, глубокие натуры, они мгновенно чувствовали смешное и фальшивое в окружающих и, подобно родителям, терпеть не могли сентиментальности. Маннинг показался Лауре именно таким человеком. Вслед за Марксом девушки часто повторяли слова Гёте: «Я никогда не был высокого мнения о сентиментальных люлях, в случае каких-нибудь происшествий они всегда оказываются плохими товарищами».

День рождения Женнихен в этот раз украсили чистое небо и ясное солнце над Лондоном. После обеда вся семья отправилась на Хемстед-хис. В пути пели и шалили, и особенно удалось это Карлу и озорнице Тусси.

Вечером пришли гости, среди них было несколько членов совета Интернационала, его председатель Оджер и старый приятель семьи Эрнест Джонс.

— Итак, — сказал Карл, наполнив все бокалы густым рейнландским вином, — день рождения моей дочери Женнихен мы празднуем политически. Первый тост за виновницу торжества, второй за Международное Товарищество Рабочих.

После веселого, непринужденного ужина гости собрались в самой большой комнате дома — кабинете хозяина. Разговор коснулся недавнего убийства Авраама Линкольна. Весь мир облетела трагическая весть.

Маркс, Энгельс и все их единомышленники были возмущены этим страшным преступлением. На пост президента Соединенных Штатов избрали Эндрью Джонсона.

— Вы, верно, уже написали, Маркс, наше обращение к президенту Джонсону? — спросил Оджер, раскуривая трубку.

— Кое-что набросал, но за окончательный текст примусь завтра.

— Это злодеяние вселяет гнев в сердца всех честных людей Старого и Нового Света, — вознегодовал Джонс, усевшийся подле камина.

— Даже наемные клеветники, моральные убийцы Линкольна, застыли теперь у открытой могилы в ужасе перед взрывом народного негодования и проливают крокодильи слезы, — мрачно заметил Маркс и затянулся сигарой.

— Этот дровосек был, однако, слишком мягким парнем, — сказал Оджер, повернувшись к Марксу вместе с креслом, на котором удобно расселся.

— Линкольна не могли сломить невзгоды, так же как не смог опьянить успех, — ответил Карл. — Он был устремлен всегда к великой цели. Не увлекался волной народного сочувствия и не терялся при замедлении народного пульса. Просто исполнял он свою титаническую работу. Мне кажется, что скромность этого истинно недюжинного человека была такова, что лишь после того, как он пал мучеником, мир увидел в нем героя.

— Посмотрим, что за птица новый президент, — сказал Джонс.

— Мне кажется, он, как бывший бедняк, смертельно ненавидит олигархию. Джонсон суров и непреклонен. Общественное мнение на Севере из-за убийства Линкольна будет теперь соответствовать его намерению не церемониться с мерзавцами.

Беседа перешла на сложные дела в Международном Товариществе. Германия, где сильны были влияния лассальянцев, возглавляемых Швейцером, Франция, все еще лежавшая под пятой Луи Бонапарта, и другие страны постоянно привлекали к себе пристальное внимание Маркса.

В конце вечера молодежь ворвалась в кабинет Мавра и вовлекла всех находившихся там пожилых людей в свой круговорот. Мебель была сдвинута к книжным шкафам. Начались танцы под аккомпанемент рояля. Смущаясь и подшучивая над собой, Карл с женой прошелся в вальсе. Он танцевал с необычайной для его комплекции легкостью. Движения его были плавны и уверенны благодаря фехтованию, которым он увлекался с ранней молодости. Не менее хороша в танце была Женни. Она сохранила редкую моложавость фигуры и кружилась с истинно царственной грацией. Женни раскраснелась и чуть улыбалась Карлу. Оба они помолодели и еще глубже ощутили, как безгранично любят друг друга.

Потом играли в фанты и жмурки. Когда все вдоволь набегались и устали, Женнихен принесла подаренную ей в этот день книгу в темно-коричневом картонном переплете. Это была «Книга исповедей», или, иначе, игра «Познай самого себя», недавно появившаяся в Англии.

— Насчет чего?

— Насчет Бет.

— Доктор Маркс, я прошу вас открыть своей исповедью этот томик, — сказала, лукаво улыбаясь, Женни-младшая и грациозно поклонилась.

— Ах, это… — Из него как будто разом вышел весь пар. — А как ты узнала?

— Один друг принес мне газетные вырезки.

— «Один друг»? — пробурчал он.

Вопросы «Исповеди», на которые полагалось ответить, были заранее написаны четким, ровным почерком самой Женнихен. Тщетно Карл под различными предлогами уклонялся от ответов на вопросы дочери. Ему пришлось уступить, и он, вооружившись висевшим на груди моноклем, принялся писать. Все три дочери окружили Маркса затаив дыхание:

— Я была в шоке, когда узнала. Мне казалось, мы с тобой близки… В общем, я не могла лететь в Нью—Йорк к человеку, которого, как выяснилось, я толком и не знаю.

— А обсудить это со мной ты, конечно, не могла? Позвонить и спросить: «Майкл, какого черта ты мне ничего не сказал?» А?


«Исповедь»
Достоинство, которое Вы больше всего цените в людях — Простота
в мужчине — Сила
в женщине — Слабость
Ваша отличительная черта — Единство цели
Ваше представление о счастье — Борьба
Ваше представление о несчастье — Подчинение
Недостаток, который Вы скорее всего склонны извинить — Легковерие
Недостаток, который внушает вам наибольшее отвращение — Угодничество
Ваша антипатия — Мартин Таппер


— Майкл, ты был не прав. Ты не должен был скрывать от меня такое.

— Полагаю, тебя не впечатлило, что суд меня оправдал? — спросил он с каменным лицом.

Когда Маркс написал этот ответ, ему зааплодировал Эрнест Джонс.

Дэни вздохнула. Разговор получался коротким и нелицеприятным.

— Вижу, тебе неприятно быть со мной, — сказала она. — Я тебя не виню. Так что лучше я тебе без предисловий скажу то, что должна сказать.

— Браво, Мавр! Я тоже ответил бы точно так. Трудно найти в наши дни писателя, олицетворяющего большую пошлость, нежели этот преуспевающий портач литературных вкусов! — вскричал он.

— Вот и хорошо.

— Только сядь поудобнее, — предупредила Дэни. — Боюсь, ты будешь шокирован.

— Продолжай же дальше, Чали, — настаивала Женнихен и отобрала у отца трубку, которую он пытался разжечь.

— Дэни, ничто из того, что ты можешь сказать или сделать, не в состоянии меня шокировать. Ты меня обманула, помнишь? Должен признать, тогда я действительно испытал шок, так что теперь, что бы ты ни сделала, мне плевать.


Ваше любимое занятие — Рыться в книгах
Ваши любимые поэты — Шекспир, Эсхил, Гёте
Ваш любимый прозаик — Дидро
Ваш любимый герой


Ее раздражало его безразличие и холодность. Разговор и так предстоял не из легких.

— Ты наверняка удивлялся, почему я никак не познакомлю тебя с сыном.

Маркс отложил перо.

— А это тут при чем?

— Это как раз самое главное.

— Их много, очень много, — сказал он. — Мне трудно решить, кому отдать предпочтение. Впрочем, двоих я укажу без размышлений.

— То есть?

Дэни выдержала долгую паузу, а потом сказала в точности, как советовала Тина:

— Кто это, кто? — закричали Тусси, Женнихен и поэт Джонсон.

— Винсент — твой сын.

— Что-что?! — Он смотрел на нее, как на помешанную.

— Великий Спартак и Кеплер.

— Я с первого же раза от тебя забеременела, — пояснила Дэни. Язык ее плохо слушался.

— Господи боже мой!

— Кеплер? — переспросила Женнихен, несколько озадаченная.

— У меня родился ребенок. Винсент. Наш с тобой сын. Я не стала тебе сообщать, поскольку решила, что тебе до меня дела нет. Потом, когда ты через несколько лет вернулся и мы вновь оказались вместе, я решила тебе признаться. Я хотела это сделать, когда прилечу в Нью—Йорк… — Она тяжело вздохнула. — Господи, Майкл, конечно, я должна была тебе сказать. Я теперь чувствую за собой такую вину! Ведь Винсенту нужен отец, аты… Прости меня.

— На основе учения Коперника именно он сделал величайшее открытие, доказав движение планет, — пояснил Маркс.

— Я тебе не верю. — Он покрутил головой.

— Это правда, — сказала Дэни, и глаза ее наполнились слезами. — Я больше ни с кем не спала, ты был единственный.

— Ваша любимая героиня? — допытывалась Лаура.

— Но ты же была замужем, разве нет? — вскинулся он.

— Гретхен, — улыбаясь, ответил ей отец.

— Я вышла за Сэма из—за беременности, — объяснила Дэни. — И заставила его поверить, что ребенок от него.

— И после этого ты обвиняешь меня в скрытности?! — Майкл смерил ее долгим, тяжелым взглядом. — Господи, что же ты за человек?..

— Ваш любимый цветок?

— Ты не должен наказывать Винсента за мои грехи.

— Лавр.

— Я с Винсентом даже незнаком.

— Я вас специально друг к другу не подпускала, потому что он очень на тебя похож. Я сегодня привела его к Тине — та была поражена.

— Цвет?

— Тина, стало быть, знает, а мне ты только сейчас говоришь? Ушам своим не верю!

— Мне еще надо сказать Винсенту. Вот я и подумала — может, завтра вас наконец познакомить?..

— Ты что, совсем спятила? — разозлился он. — Дэни, я женатый человек. Же—на—тый. У Мэдисон есть мать, это Стелла. И я не хочу нарушать покой своей семьи. Конечно, это просто класс, что ты приходишь ко мне спустя семнадцать лет и сообщаешь, что у меня есть сын. Только знаешь что? Слишком поздно. Я не желаю с ним знакомиться. Я не желаю иметь с тобой ничего общего. И сейчас я встаю и ухожу. Так что… сделай одолжение нам обоим, никогда больше ко мне не приезжай!

— Я знаю, красный! — заявила за отца Тусси.

«Красный», — написал Маркс.

ГЛАВА 43

МАЙКЛИДЭНИ. 1982

— Ваше любимое имя?..

— Вот уж не ожидала, что ты так сразу откликнешься на мое приглашение! — проговорила Тина, с удивлением уставившись на нежданного гостя.

Карл придержал перо, и глаза его лукаво сощурились.

— Поговорить надо, — ответил Майкл, слегка отстраняя ее.

— Интересно… — заметила Тина. — Мы сегодня с ужином припозднились, так что все еще за столом.

— Лаура, Женни.

— Я ужинать не буду.

— А я и не предлагала.

Маленькая Тусси слегка надула губы. Но того, что она обижена, никто не заметил.

— Ну спасибо!

— Ты лучше с Максом поздоровайся, а то еще вообразит себе невесть что.

— Ваше любимое блюдо?

— «Невесть что»? Так и есть, Тина! — Майкл резко развернулся к ней лицом. — Почему ты меня не предупредила?

— Рыба.

— О чем?.. А, понятно! Дэни тебе сказала?

— Вот именно!

— Ваше любимое изречение?..

— И что ты намерен делать?

— А что я должен делать? — вспылил Майкл: Он был мрачнее тучи. — Она вырастила сына, о котором я — ни сном ни духом. А теперь мне предлагают поверить, что он мой. Черта с два!

— Ваш любимый девиз?..

— Эй! — раздался голос Макса. — Что у вас тут происходит? Фью! Кого я вижу! Призрак из далекого прошлого!

На эти вопросы Маркс ответил двумя латинскими поговорками:

— Милое приветствие, — проворчал Майкл.

— А ты чего ожидал — объятий и поцелуев? Вы на него только посмотрите! Одет-то как! Сразу видно — птица высокого полета.

— Nihil humani a me alienum puto[24]. De omnibus dubitandum[25].

— Кончай ерунду молоть! — отрезал Майкл. — Я понимаю, мы сто лет не виделись, но я пришел к своим друзьям. И слышать этой чепухи не желаю.

— Подумать только!

Когда Маркс закончил «исповедоваться», Женнихен сама уселась за письменный стол отца и принялась отвечать на те же вопросы. Впоследствии, в течение нескольких лет, книга заполнилась шестьюдесятью четырьмя признаниями родственников и друзей Маркса. Женнихен приклеила над каждой «исповедью» небольшие фотографии участников этой интересной игры.

Он наконец вспомнил, что у него есть друзья!

Тина поспешила вмешаться:



— Пойдем в гостиную. — Она взяла Майкла под руку.

— Мне нужно выпить, — сказал тот.

Лето 1865 года отличалось, даже и по английским понятиям, чрезвычайной влажностью. Ежедневно шли холодные дожди. В редкие часы потепления Маркс придвигал стол к окну, которое открывал настежь, и писал, радуясь охлаждающей струе свежего воздуха. В результате его атаковал жестокий ревматизм. Боль в лопатке затруднила писание. Он не мог приподнять руки. Пришлось отложить работу. Денежные дела его были также нехороши. Энгельс присылал другу регулярно необходимые суммы на все расходы для уплаты вновь появившихся долгов. Он с нетерпением ждал окончания первого тома «Капитала».

— Сам налей, — буркнул Макс и ехидно добавил: — Простите, вся обслуга в отпуске.

— Макс, прекрати паясничать! — не выдержала Тина. — Майкл сегодня пережил сильный шок.

«В день, когда рукопись будет отослана, я напьюсь самым немилосердным образом, — шутил Фридрих в одном из писем, — отложу это только в том случае, если ты приедешь сюда на следующий день и мы сможем это проделать совместно». В том же письме, беспокоясь за здоровье Карла из-за ревматических болей, он писал: «Закажи себе два больших фланелевых мешка такой величины, чтобы они полностью прикрывали больные места… мешки эти наполни отрубями и согревай их время от времени в печке до такой температуры, какую ты только в состоянии выносить… При этом ты должен оставаться в кровати, тепло укрывшись…»

— Что еще за шок?

— Такой, какой бывает, когда женщина возвращается через семнадцать лет и объявляет, что у тебя есть сын, — пояснила Тина.

К ревматизму присоединилась болезнь печени. Все это крайне угнетало Маркса. Он был невесел и раздражен.

— Что?! — Макс опустился на диван.

— Я как раз собиралась тебе сказать… В общем, сын Дэни, Винсент, — от Майкла.

— Почему она мне ничего не сказала, когда мы снова стали встречаться?! — с горечью воскликнул Майкл.

В доме на Мэйтленд-парк-род почти все лето жил друг юности Карла, брат его жены, Эдгар фон Вестфален, приехавший из Техаса, куда собирался снова со временем вернуться. Рьяный участник Союза коммунистов в Брюсселе, он за минувшие долгие годы, проведенные в американских степях, значительно изменился. В долгом уединении этот, по сути своей, хороший человек усвоил самый узкий вид эгоизма, а именно, привычку с утра до вечера думать только о себе. Он не обогатил души, не развивался умственно, шагнул назад. Маркс внимательно присматривался к нему, печалясь о том, что потерял соратника-бойца. Но Лаура находила, что дядя Эдгар в высшей степени славный парень, и Тусси также любила проводить с ним часы досуга, находя его забавным. Только Женнихен видела опустошенность Эдгара и соглашалась с мыслью отца о том, что бывшего коммуниста сгубили отшельничество, отсутствие больших целей и работы для людей. Добродушный по природе, он напоминал, по мнению Карла, своим откровенным и непроницаемым эгоизмом ласковую кошку.

— Были, наверное, причины, — пожала плечами Тина.

— Что теперь станешь делать? — спросил Макс.

Естественным следствием такой жизни стал постоянный страх болезней и смерти, который с некоторых пор стал терзать Эдгара фон Вестфалена.

— Это не моя проблема, — пробормотал Майкл, от души наливая себе виски. — Это ее проблема, будь она неладна!

— Черт возьми, ты ли это? — вопрошал Карл своего шурина, когда тот принимался жаловаться на плохое самочувствие и несварение желудка. — Ты, который раньше чувствовал себя в безопасности даже среди тигров, леопардов и змей?

— Она говорит, мальчику нужен отец, — вставила Тина.

Эдгар отговаривался тем, что стар и покончил счеты с прежней жизнью.

— Раньше надо было думать!

— То есть ты его видеть не желаешь?

— Мне остается одно: заботиться только о своем здоровье.

— А зачем?

— Думаю, не помешало бы, — осторожно посоветовала Тина. — Он-то не виноват.

Слушая шурина, Карл с глубокой горечью думал о том, как много людей он потерял. Лучшие из лучших его друзей, такие, как Вильгельм Вольф, Георг Веерт, Конрад Шрамм, преждевременно сошли в могилу, другие умерли для борьбы.

— Я должен сам во всем разобраться, — заявил Майкл.

— Это верно, — поддакнул Макс.

— Ладно, ребята, я пойду. Вы уж извините, что я к вам так вломился, просто некому больше рассказать.

Прикованный болезнями к постели, Карл с увлечением занимался астрономией. Бескрайные просторы вселенной, далекие звезды и планеты влекли его вечно ненасытимый мозг. Он хотел знать все, что только можно было постичь человеку. Ему всего было мало. Маркс томился постоянным голодом познания. Теория Лапласа об образовании небесной системы, научные объяснения вращения различных тел вокруг своей оси, закон различия вращения планет Кирквуда и многое другое в науке о вселенной тревожили его мысль. Познавать — вот высшее наслаждение, которое открылось Марксу с юности. Как и Гегель, он страстно увлекался астрофизикой. Не меньше влекла его математика, без которой он не представлял себе науки.

— А жене? — спросила Тина.

— Господи! — вздохнул Майкл. — Да если Стелла узнает, она с ума сойдет.

Долги росли. Все вещи снова были снесены в ломбард.

— Могу представить, — заметила Тина, не без удовольствия воображая, как станет беситься ненавистная Стелла.

— Давай не будем обсуждать мою жену, — отрезал Майкл. — Пообщаемся, когда ее не будет в городе, идет?

«Уверяю тебя, — писал Карл Фридриху, — что я лучше дал бы себе отсечь большие пальцы, чем написать тебе это письмо. Это может прямо довести до отчаяния — мысль, что полжизни находишься в зависимости от других. Единственная мысль, которая меня при этом поддерживает, это то, что мы оба ведем дело на компанейских началах, причем я отдаю свое время теоретической и партийной стороне дела. Я, правда, занимаю квартиру слишком дорогую для моего положения, да и кроме того, мы этот год жили лучше, чем когда-либо. Но это единственный способ дать детям возможность поддерживать такие связи и отношения, которые могли бы обеспечить их будущее, не говоря уже о необходимости хоть короткое время вознаградить их за все, что они выстрадали. Я думаю, что ты сам будешь того мнения, что если даже рассматривать это с чисто купеческой точки зрения, то теперь был бы неуместен чисто пролетарский образ жизни, который был бы очень хорош, если бы мы были с женой одни или если бы мои девочки были мальчиками».

— Конечно, Майкл, — согласилась Тина. — И если хочешь совет — тебе надо повидаться с сыном. Это будет правильно.

Дэни была в отчаянии. Мало того, что ей не удалось по—человечески поговорить с Майклом, так еще и Винсент, услышав от нее новость, с криком бросился вон. Куда он направился, Дэни понятия не имела.

Энгельс тотчас же оказал Марксу необходимую денежную помощь, но еще много лет семью Маркса терзала бедность.

Она не знала, надо ли в такой ситуации звонить в полицию. И позвонила Тине.

— Не волнуйся, — успокоила та. — Вернется.

В конце сентября 1865 года в Лондоне состоялась первая конференция Интернационала. Она была созвана по настоянию Маркса, который считал, что секции Международного Товарищества Рабочих еще не достаточно окрепли и не готовы к созыву общего конгресса.

— Откуда ты знаешь? Ведь это Нью-Йорк!

— Не стоит верить всему, что пишут о Нью-Йорке, — усмехнулась Тина. — Если к утру не явится, тогда можешь начинать беспокоиться.

В течение пяти дней делегаты от Франции, Швейцарии, Бельгии совместно с членами Генерального совета заслушали доклады о положении в отдельных секциях. Либкнехт прислал отчет о рабочем движении в Германии. Большое значение имело установившееся во время конференции личное общение между наиболее деятельными членами Генсовета — Дюпоном, Эккариусом и Лесснером, с переплетчиком делегатом от Франции Варленом и приехавшим из Швейцарии щеточником Беккером. Оба эти самородка были гордостью рабочего движения. Встречи в Лондоне способствовали укреплению авторитета Интернационала и сплочению вокруг Маркса наиболее боевых пролетариев. Конференция подготовила их к совместным выступлениям на конгрессах по важнейшим вопросам программы и тактики. Они решительно высказались против сектантов-прудонистов, которые требовали, чтобы Международное Товарищество занималось исключительно экономическими вопросами и не вторгалось в политику.

— Прости, что потревожила посреди ночи…

— Ничего страшного, — ответила Тина и как ни в чем не бывшто добавила: — Кстати, к нам Майкл заезжал.

Дни работы конференции совпали с первой годовщиной Интернационала. Было решено отпраздновать эту важную дату — 28 сентября — и одновременно огласить на вечере обращение к американскому народу по случаю уничтожения рабства и победы республики.

— И как он?

— Злой и растерянный.

В просторном высоком Сент-Мартинс-холле собрались участники Лондонской конференции и члены товарищества с семьями, проживавшие в Лондоне. Пришло немало гостей.

— Понятно, — вздохнула Дэни. — Он… очень плохо воспринял новость.

— Дай ему время, — посоветовала Тина. — Я Майкла знаю, придет в себя и объявится.

— Боюсь, у меня нет на это времени. Мы приехали всего на пять дней.

— Майкл только снаружи жесткий, а внутри он мягкий как воск. От родного сына он не отвернется.

— Надеюсь, — прошептала Дэни.

В три часа Винсент вернулся. Дэни не спала.

— Где ты был? — спросила она.

— Какая тебе разница? — огрызнулся тот.

В половине восьмого всем присутствующим предложили чай. Оркестр Ассоциации итальянских рабочих грянул любимый народом «Марш Кошута», затем он сыграл напевный «Гвардейский вальс». Бравурные звуки медных, тщательно начищенных инструментов и гул барабана подействовали на всех, как дуновенье морского бриза или глоток доброго пива. Самые хмурые из присутствующих оживились, заулыбались, зашумели. Велика сила музыки, и особенно исполняемой в темпе марша.

— Послушай, я понимаю, ты расстроен. Но поверь, я все это сделала только ради тебя…

— Мам, я тебя умоляю! — Он бросил на нее укоризненный взгляд. — Как тебя угораздило с одной ночи забеременеть? Это еще надо постараться. Почему же ты не сделала аборт? Дэни очень старалась сохранять спокойствие.

— Если бы сделала, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, так ведь?

Несколько музыкантов на корнетах и саксхорнах исполнили «Каприччио», заслужив аплодисменты и похвалы. Затем раздался пронзительный звонок, и председатель Генерального совета Оджер открыл торжественное заседание. Гражданин Кример, долго откашливаясь, протер очки, водрузил их и прочел ровным голосом без модуляций обращение к американскому народу. Зал встретил документ одобрительными возгласами:

— Надо было сделать, — буркнул он.

— Я не знала, где его искать. Я была совсем молоденькая, испугалась и вышла замуж за Сэма. Откуда мне было знать, что он сопьется?

— Слушайте! Слушайте!

— Что-то у тебя все невпопад, — бросил Винсент и отправился в свою комнату.

— Да здравствует Свобода и Братство!

Наутро, проснувшись, Дэни обнаружила, что сына опять нет. Она рассвирепела. Как прикажете с ним управляться? Ситуация становилась невыносимой.

Майкл пил кофе и смотрел в окно, когда в кабинет вошла Марси.

С короткими речами выступили французский и немецкий делегаты. Они напомнили, что прошел год, как в этом же зале был основан Интернационал.

— Тебя хочет видеть какой-то молодой человек, — доложила она.

— Кто такой?

Волной пронеслись по Сент-Мартинс-холлу приветствия, и все, как один, запели «Марсельезу». На сцену вышли хористы. Сухощавый дирижер во фраке, с большой красной гвоздикой в петлице объявлял каждую исполняемую немецкую песню. Он заметно волновался, и палочка в его руке слегка вздрагивала. Дирижируя, он пел вместе с капеллой, мастерски слаженной и музыкальной. Голоса, сливаясь, звучали, как один великолепный по звучности инструмент. Все хористы были немецкие изгнанники. И когда они пели с большим чувством и воодушевлением «Вахту на Рейне» Шмитца, «Крест над ручьем» Рентайера и особенно «Радость охотника» Астхольца, многие в зале подносили платок к увлажненным глазам. Песни волновали и стирали грани времени и пространства. Зато шуточная «Мастерская» развеселила слушателей, и припев к ней, бодрый, подмывающий, подтягивали в зале.

— Назвался Винсентом. Зачем пришел, говорить отказался. — Она с любопытством взглянула на шефа. — У тебя родственника с таким именем случайно нет?

Он вздохнул:

В перерывах между выступлениями хора говорили ораторы на разных языках. Речь польского делегата Бобчинского, несколько патетическая, произвела на всех большое впечатление.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да так… Сходство поразительное.

— Единство пролетариата свято, — сказал он, — оно поможет нам сбросить цепи рабства и создать мир, где воцарятся труд, братство и равенство. — И снова под сводами зазвучала «Марсельеза».

— Пусть войдет.

Мысли у Майкла в голове скакали галопом. Парень пришел-таки с ним повидаться! Неужели Дэни подослала? Что им от него нужно? Денег? Хорошо, выпишем парню чек. Велика важность.

Закрыв заседание, председатель Оджер, обнаружив незаурядный дар чтеца, продекламировал поучительные стихи Элизы Кук «Честность».

Винсент вошел — и Майкл лишился дара речи. Его не обманули. Это все равно что смотреться в зеркало, только двадцать лет назад.

Они молча уставились друг на друга. Было видно, что Винсент поражен не меньше.

— Марси, закрой дверь, — наконец распорядился Майкл каким-то не своим голосом. — И ни с кем меня не соединяй.

Лишь в половине одиннадцатого, после того как в дешевом буфете были съедены все сандвичи, сосиски, сладкие булочки и выпито кофе, портер и легкие вина, начались танцы. Это был радостный вечер. Танцевали молодые и старые, отдаваясь веселью и движению под духовую музыку с непосредственностью детей, лихо отплясывали экосез, безудержно отбивали такт в галопе, плавно плыли в вальсе и кадрили. Началась мазурка, и вот на круг вышли поляки, закружили своих дам, падая на бегу перед ними на одно колено. Итальянцы показали быструю тарантеллу и палермскую польку, французы под песню «Саира» пустились в пляс, подобно их дедам, разрушившим Бастилию.

— Слушаюсь, мистер Кастелли, — ответила та, заинтригованная неожиданным поворотом событий, и вышла из кабинета, плотно затворив за собой дверь.

Майкл показал на кресло:

И снова оркестр сыграл «Вальс» Годфри, один из самых известных в те годы. В это же время в маленьком низеньком помещении за трибуной Кример записывал новых членов товарищества. Не только мужчины, но и женщины вступали в Интернационал. Секретарь Генерального совета вносил их имена в свои списки, принимал взносы, равнявшиеся одному шиллингу и пенсу в год, выдавал членские билеты, Манифест и Устав.

— Садись.

Винсент сел. Они настороженно приглядывались друг к Друту.

Как-то, вскоре после окончания конференции, в октябре 1865 года в Модена-Вилла пришло письмо, которого там совсем не ожидали. Оно обещало большие материальные выгоды.

— Итак… Что я могу для тебя сделать? — наконец изрек Майкл.

— И это все, что вы можете мне сказать?

От имени канцлера Отто фон Бисмарка друг Лассаля, бывший эмигрант Лотар Бухер, поступивший около года назад на службу к прусскому правительству, писал Марксу:

— Послушай, вчера мы виделись с твоей матерью. Впервые с тех пор, как она семь лет назад дала мне от ворот поворот. И знаешь, что она мне сказала? «Мы с тобой семнадцать лет назад переспали, и у нас есть ребенок». — Майкл сделал паузу. — Только вот незадача: до вчерашнего вечера она почему—то не считала нужным мне об этом сообщить. И этот ребенок — ты, правильно я понимаю?

— Мне она тоже до вчерашнего вечера ничего не говорила. Я думал, мой отец — пьянчуга, который отвалил в сторону моря с приличными бабками. А теперь мне говорят, что это вы. Вас я не знаю, стало быть, кто я такой — тоже непонятно. Так ведь выходит?

«Прежде всего бизнес! «Государственный вестник» желает иметь ежемесячные отчеты о движении денежного рынка. Меня запросили, не могу ли я рекомендовать кого-нибудь для этой работы, и я ответил, что никто этого лучше не сделает, чем вы. Ввиду этого меня просили обратиться к вам. Относительно размера статей вам предоставляется полная свобода: чем основательнее и обширнее они будут, тем лучше. Что же касается содержания, то само собой разумеется, что вы будете руководствоваться только вашим научным убеждением; но все же во внимание к кругу читателей (haute finance), a не к редакции, желательно, чтобы самая суть была понятна только специалистам и чтобы вы избегали полемики». Затем следовало несколько деловых замечаний, воспоминание об общей прогулке за город с Лассалем, смерть которого все еще, по словам Бухера, оставалась для него «психологической загадкой», и сообщение, что он, как известно Марксу, вернулся к своей первой любви — к канцелярщине. «Я всегда был несогласен с Лассалем, который представлял себе ход развития слишком быстрым. Либеральная партия еще несколько раз будет менять кожу, прежде чем умрет; поэтому тот, кто еще хочет в течение своей жизни работать в пределах государства, должен примкнуть к правительству». Письмо заканчивалось после поклонов г-же Маркс и барышням, в особенности самой младшей, обычными словами: «с совершенным уважением и преданностью».

— Что ты от меня конкретно хочешь? — спросил Майкл, решив побыстрей с этим разделаться. — Денег?

— Так вы считаете, я за этим пришел? За деньгами? — Винсент смерил его ледяным взглядом. — Все эти годы мама вкалывала, чтобы у меня было все необходимое. Полагаю, от вас она и доллара не получила.

— Ты что, не слушаешь меня? — возмутился Майкл. — Я до вчерашнего не знал, что у меня есть сын.

Карл припомнил Лотара Бухера, с которым когда-то познакомил его Лассаль. Это был нескладный господин с выпуклым, чуть колыхавшимся животом, начинавшимся где-то у самой шеи. Белый воротник, резко оттенявший его темный сюртук, был ослепителен и туго накрахмален. Из-под сюртука выглядывал дорогой жилет. На золотой цепочке часов висело несколько дорогих брелоков. Короткие пальцы были унизаны дорогостоящими перстнями с неправдоподобно поблескивавшими бриллиантами. Внушительно поскрипывали его новые ботинки с утиными носами. Этот человек всем своим видом хотел показать, что богат и хорошо устроен.

— А я-то чем виноват? — буркнул Винсент.

— Вот что мы сделаем. Я тебе выпишу чек — сумму назовешь сам. Ты отвезешь его домой и скажешь матери, что это компенсация за то, что вырастила тебя. И поскольку я понятия не имею, что ты собой представляешь, будем считать наши взаимные обязательства исчерпанными.

Карл погрузился в размышления. Итак, Бисмарк протянул ему, эмигранту, революционеру, руку. Маркс мысленно увидел обрюзгшее лицо с отвислыми щеками и мешочками из дряблой кожи под тупо смотрящими вперед, всегда налитыми кровью глазами главы юнкерства. Бисмарк был напорист, как таран, верно служил своему классу и презирал людей, широко пользуясь их нуждой или пороками.

— Гад! — Винсент вскочил на ноги.

— Я — гад? Это с чего же?

«Что это, признак слабости? Грубый расчет? Подкуп? Опыт с Лассалем, Швейцером и многими другими привел Бисмарка к мысли, не купить ли и меня. Все, кого он растлил с такой легкостью, несомненно, оправдывали свое падение интересами рабочего класса, революции. Они надеялись, что надуют Бисмарка раньше и ловчее, чем это сделает он с ними. Жалкие недоумки! Рабские сердца, которым льстило, что их пускают через черный ход в переднюю фактического главы государства… А может быть, все-таки использовать прусскую печать для пропаганды наших идей, пусть недолго, но возглашать социалистическую истину? Какой компромисс допустим и когда он превращается в предательство, в подлость не только перед соратниками, но перед самим собой? Опасный соблазн, почти наверняка оборачивающийся против того, кто ему поддался. Где грань дозволенного для революционера в его отношениях с идейными врагами? Граница эта начерчена столь тонкой линией, что ее можно переступить незаметно для себя».

— С того, что я твой сын! — выкрикнул Винсент. — Каково, думаешь, мне выслушивать все это? Я прихожу в надежде обрести отца, которого можно уважать, брать с него пример… Теперь я вижу, что ты на эту роль не годишься!

Перед мысленным взором Майкла проплыл образ Винни, прикованного к инвалидному креслу перед телевизором. Он вспомнил, что отец никогда не уделял ему ни малейшего внимания, поскольку жизнь для Винни кончилась в тот момент, как у него застрелили жену, а самого сделали калекой. Неужели он так же поступит со своим сыном? Проигнорирует его? Отошлет с глаз долой? Ничего ему не даст, кроме денег?

— Послушай… — начал он.

Маркс курил одну за другой сигары. Горки сожженных спичек и пепла лежали на столе подле переполненных пепельниц. Никто не входил в его кабинет. Творчество многообразно. Женни и все остальные члены семьи Маркса хорошо знали, что работает он не обязательно с пером или книгой в руке. Достаточно было взглянуть на его лицо, поймать глубокий, чем-то поглощенный взгляд, когда он ходил по комнате, сидел или лежал на кушетке, чтобы увидеть, как напряженно трудится в это время его мозг. Маркс думал. Внезапно ему припомнилась молодость, Кёльн, «Рейнская газета». Как часто тогда, да и потом, пытались его переманить на свою сторону буржуа, промышленники вроде Ганземана, влиятельные финансисты! Чего только не предлагали! Он отвергал малейшее отступление, предпочитая нищету, обрекая семью на бедствия, жертвуя здоровьем и тем, что называется жизненными благами.

— Нет! — сердито перебил Винсент. — Нечего мне тебя слушать. Я тебе неинтересен, ты не хочешь брать на себя никакой ответственности. Так что… иди ты к черту!

— Это не…

С тяжелой ношей лишений и потерь он шел вперед и вперед, высоко подняв голову, глядя смело в лица людей и в самое небо широко открытыми, чистыми глазами.

— Не нужны нам твои поганые деньги! Я возвращаюсь к маме — ей я, по крайней мере, небезразличен!

— Сколько мне раз тебе говорить? — рассердился Майкл. — Я не знал, что ты мой сын!

Связь с Бисмарком, пусть хоть в форме только одного сотрудничества в его газете, не принесет никакой пользы общему делу рабочих, не поднимет ни на одну ступень социалистическое движение. Только вред, кривотолки вызвало бы его согласие писать в «Государственный вестник» обзоры. Свора реакционеров с Бисмарком во главе попыталась бы бросить тень на его имя и тем на всех его единомышленников. И Маркс ответил Бисмарку коротким и звенящим, как пощечина, — нет!

Винсент усилием воли постарался взять себя в руки.

— Простите, что побеспокоил, — холодно произнес он и двинулся к двери. — Я надеялся, нам удастся установить какое-то взаимопонимание. Теперь вижу, что это была неудачная затея.



— Эй, погоди! — Майкл вышел из-за стола. — Ты прав. Мы тут с тобой оба безвинно пострадавшие. Дэни должна была нам обоим сказать, но — не сказала. И вот теперь я обвиняю тебя, ты — меня… А на самом деле мы оба совершаем ошибку. — Он помолчал. — Дэни знает, что ты здесь?

— Она бы взбесилась, если б узнала, что я к тебе еду.

Много времени и энергии требовалось от Маркса для постоянной деятельности в Международном Товариществе Рабочих. Ничего не ускользало от его внимания. Ему приходилось писать и прочитывать сотни писем, инструкций, выступать в Генеральном совете по самым разнообразным вопросам, разбирать возникающие распри в секциях, выявлять колебания, а подчас и идейные отступления отдельных членов. Нередко он участвовал в митингах, собраниях, торжествах, устраиваемых рабочими-эмигрантами разных национальностей. Влияние его все ширилось, известность возрастала.

— Вот что, малыш, идем-ка пообедаем, глядишь, и познакомимся поближе. Согласен?

Винсент замялся.

— Вообще—то, я бы хотел с тобой поближе познакомиться.

Много времени уделил он подготовительной работе по созыву Женевского конгресса. Написанная им «Инструкция» для делегатов Генерального совета включала девять разделов: 1. Организация Международного Товарищества. 2. Интернациональное объединение действий при помощи товарищества в борьбе между трудом и капиталом. 3. Ограничение рабочего дня. 4. Труд детей и подростков. 5. Кооперативный труд. 6. Профессиональные рабочие союзы. Их прошлое, настоящее и будущее. 7. Прямые и косвенные налоги. 8. Интернациональный кредит. 9. Польский вопрос. 10. Армии. 11. Религиозный вопрос.

— Так идем?

Тезисы по этим вопросам были позднее единогласно приняты на конгрессе.