Когда пришла очередь Баччи, он сказал, что ему не так и хочется.
— Пидор! Ты пидор! — орал Ронка.
А Пьерини добавил:
— Или ты показываешь, или мотай отсюда.
И бедняге Баччи пришлось доставать.
— Какой маленький… Смотри-ка… — начал издеваться Ронка.
— Это потому, что ты толстый, — объяснил Пьерини. — Если похудеешь, у тебя вырастет.
— Я уже сел на диету, — доверчиво сообщил Баччи.
— Видел я, как ты сел на диету. Ты вчера пятьдесят тысяч лир на пиццу потратил, — возразил Ронка.
Игра исчерпала себя, когда Ронка помочился в презерватив и, довольный собою, стал прохаживаться с желтым шариком на члене. Пьерини прожег презерватив окурком, залив штаны Ронки, и тот чуть не разревелся.
Потом они отправились в лес искать муравейники, но по дороге набрали огромных тараканов, облили их бензином, подожгли и стали бросать в муравейник, как зажигательные бомбы.
Это занятие им понравилось.
— Рови мы можем сказать… что не нашли муравейник. Или что фотографии не получились, — засопел Баччи.
Хотя они ехали медленно и был собачий холод, Баччи умудрился вспотеть.
— Так она и поверила, — заметил Ронка. — Может, списать откуда-нибудь? Картинки из книжки вырезать.
— Нет. Завтра в школу не идем, — объявил Пьерини, затянувшись сигаретой, торчавшей изо рта.
Последовала короткая пауза.
Ронка и Баччи обдумывали эту мысль.
На самом деле решение было самым простым и верным.
Вот только…
— Не-е-ет. Завтра я не могу прогуливать. Отец за мной после школы заедет и если меня не найдет… И потом, в прошлый раз, когда мы ездили на море, я им наврал, — робко сказал Баччи.
— Я тоже не могу, — сказал Ронка, внезапно посерьезнев.
— Ну, вы как всегда обоссались… — Пьерини помолчал, чтобы до них дошло, и продолжил: — По-любому вам прогуливать не придется. Завтра будет выходной, в школу не пойдет никто. Есть идея.
Эта идея уже какое-то время крутилась у него в голове. И теперь пора было осуществить ее. Пьерини часто приходили в голову гениальные идеи. И всегда все они по сути были хулиганскими.
Вот, например, некоторые из них: на Новый год он подложил бомбочку в почтовый ящик, в другой раз выломал служебную дверь «Стейшн-бара» и спер оттуда конфеты и сигареты. А еще он проткнул шины автомобиля учительницы Палмьери.
— Как? В каком смысле? — не понял Ронка.
Завтра был самый обычный четверг. Никаких забастовок. Никаких праздников. Ровным счетом ничего.
Пьерини выдержал паузу, докурил, швырнул окурок подальше, пока друзья с нетерпением ожидали.
— Значит так, слушайте внимательно. Сейчас мы едем в школу, там берем твою цепь и обматываем вокруг ворот, — и он указал на цепь, болтавшуюся под сиденьем велосипеда Баччи. — Завтра утром никто не сможет войти, и мы все отправимся домой.
— Классно! Гениально! — Ронка был в восторге. Как Пьерини такое только в голову приходило?
— Поняли? Никто в школу не пойдет…
— Ну да. Только… — Баччи явно пришлась не по вкусу эта идея. У него был велосипед «Graziella», маленький, расхлябанный, без переднего крыла; когда он ехал, то коленками доставал до подбородка, а эта цепь, которую подарил ему отец, была единственной приличной деталью его велосипеда. — Я не хочу ее вот так терять. Она кучу денег стоит. К тому же у меня могут спереть велик.
— Ты совсем дурак? Кому он нужен, твой велик? Любого вора при виде твоего велика стошнит. Полиция может у тебя его брать и использовать как тест, чтобы ловить воров. Хватают одного и показывают ему твой велик. Если его тошнит — значит вор, — захихикал Ронка.
Баччи показал ему кулак:
— Пошел в задницу, Ронка. Свою цепь отдай!
— Послушай, Андреа, — вмешался Пьерини, — моя цепь и цепь Стефано недостаточно крепкие. Завтра утром директор позовет кузнеца, и он в момент их снимет, и мы сразу войдем, а если там будет твоя — хрен он ее откроет. Прикинь, сидим мы себе спокойненько в баре, а кузнец не знает, что делать, и учителя матерятся. Придется вызывать спасателей из Орбано. И все благодаря твоей цепи. Понял?
Баччи сдался.
Разумеется, приятно было думать, что твоя цепь перепугает всю школу и спасателей из Орбано.
— Идет. Застегнем ее. Какая мне разница? На велик старую возьму.
— Отлично! Поехали. — Пьерини был доволен.
Теперь у них нашлось занятие.
Но тут Ронка засмеялся и стал приговаривать:
— Идиоты! Ну и идиоты вы! Кретины! Ничего не выйдет.
— Что еще? И чего ты ржешь, придурок? — прервал его Пьерини. Рано или поздно он все зубы пересчитает.
— Вы кое о чем не подумали. Ха-ха-ха.
— О чем?
— О кое-чем неприятном. Ха-ха-ха.
— Ну, и о чем же?
— Итало. Он увидит, когда мы будем ее вешать… Из окна его дома хорошо видны ворота. Он может и стрельнуть…
— И что смешного, а? Ничего смешного. Вот засада! Ты понимаешь, если мы ее не привяжем, завтра надо нести доклад! Только такой придурок, как ты, может над этим ржать.
Пьерини дал Ронка пинка, и тот чуть не упал с велосипеда.
— Извини… — пробормотал он, потупив взгляд.
Но Ронка был прав.
Проблема налицо.
Из-за этого сволочного сторожа могла пойти псу под хвост вся операция. Он жил рядом с воротами. А с тех пор, как в школу забрались воры, охранял ее, как цепной пес.
Пьерини расстроился.
Дело становилось опасным. Итало мог их увидеть и рассказать директору, и потом, он же был чокнутым, совершенно чокнутым. Говорят, он заряженную двустволку держит рядом с кроватью.
«И как это сделать? Надо бросить эту затею… нет, так не пойдет».
Он не мог вот так просто похоронить великолепную идею из-за какого-то старого засранца. Любой ценой, хоть ползком, в грязи, как червяки, но они должны повесить цепь на ворота.
«Я туда идти не могу, — думал он. — Я уже получил предупреждение месяц назад. Должен пойти Ронка. Но он же полный кретин, его стопроцентно засекут».
Почему у него самые тупые друзья во всей округе?
И в этот момент вдалеке возник огонек велосипеда.
11
«Спокойно. Держись спокойно. Ты должен выглядеть как обычно. Не показывай, что боишься. И что спешишь, тоже», — повторял про себя Пьетро, словно молитву.
Он ехал медленно.
И хотя он решил не задаваться этим вопросом, он продолжал терзаться мыслью о том, почему эти трое так озлобились на него.
Он был их любимым развлечением. Мышкой, на которой кот пробует когти.
«Что я им плохого сделал?»
Он им не мешал. Держался сам по себе. Никому ничего не говорил. Позволял им делать, что хотят.
«Хотите быть главными — ладно. Вы самые крутые в школе — ладно».
Но почему же они не оставляют его в покое?
А Глория, которая ненавидела их еще больше, чем он, ему тысячу раз говорила, чтобы он держался от них подальше, потому что рано или поздно они его…
«Забьют насмерть!»
… Достанут.
«Спокойно».
Они были прямо перед ним. В нескольких метрах.
Теперь он не мог избежать встречи, спрятаться, ничего не мог сделать.
Он снизил скорость. Он уже различал темные силуэты за рулем велосипедов. Он отъехал в сторону, давая им проехать. Сердце колотилось, во рту пересохло, язык стал рыхлым и шершавым, как поролон.
«Держись уверенно».
Они замолчали. Остановились посреди дороги. Наверное, узнали его. И готовились.
Он подъехал еще ближе.
Они были в десяти… восьми… пяти метрах…
«Держись уверенно».
Он сделал глубокий вдох и заставил себя не опускать взгляд, смотреть им прямо в лицо.
Он был готов.
Если попробуют окружить, надо рвануть вперед и проехать между ними. Если не поймают, им придется разворачивать велосипеды, это дает ему преимущество. Может, этого будет достаточно, чтобы доехать до дома целым и невредимым.
Но случилось нечто невозможное.
Нечто абсурдное, более абсурдное, чем встреча с марсианином и коровой, поющей «О sole mio». То, чего Пьетро совершенно не ожидал.
И что окончательно сбило его с толку.
— А, Морони, привет. Это ты? Куда едешь? — услышал он голос Пьерини.
Это было невероятно по разным причинам.
1) Пьерини не назвал его Говнюком.
2) Пьерини говорил с ним вежливо. Такая тональность была нехарактерна для голосовых связок этого ублюдка — до сегодняшнего вечера.
3) Баччи и Ронка с ним здоровались. Махали ручками, как приличные воспитанные детки, встречая тетю.
Пьетро потерял дар речи.
«Осторожно. Это ловушка».
Он стоял неподвижно, как дурак, посреди дороги. Теперь всего пара метров отделяла его от жуткой троицы.
— Привет! — хором воскликнули Ронка и Баччи.
— При… вет, — еле выдавил он.
Кажется, Ронка с ним поздоровался впервые.
— Так куда ты едешь? — переспросил Пьерини.
— Домой.
— А, домой…
Пьетро, держа ногу на педали, был готов рвануть с места. Если это ловушка, то рано или поздно они на него нападут.
— Ты сделал доклад по биологии?
— Да…
— А о чем?
— О малярии.
— А, малярия, здорово.
Хотя было темно, Пьетро видел Баччи и Ронку, согласно кивавших за спиной у Пьерини. Словно вдруг все трое стали микробиологами, специализирующимися на малярии.
— Ты делал задание вместе с Глорией?
— Да.
— А, хорошо. Она молодчина, правда? — Пьерини продолжил, не дожидаясь ответа: — А мы сделали задание о муравьях. Это гораздо хуже, чем малярия. Слушай, а тебе правда нужно домой?
«Правда ли мне нужно домой? Что за вопрос?»
Что он должен отвечать?
Правду.
— Да.
— А, жаль! Мы тут кое-что придумали… кое-что веселое. Ты мог бы поехать с нами, к тому же тебя это тоже касается. Жаль, было бы веселее, если бы ты поехал с нами.
— Правда. Было бы веселее, — подтвердил Ронка.
— Намного веселее, — подхватил Баччи.
Целый спектакль. Три плохих актера исполняют плохо написанные роли. Пьетро сразу это понял. И если они думали его удивить, то ошиблись. Ему на их веселье совершенно наплевать.
— Жаль, но мне пора домой.
— Знаю, знаю. Просто мы сами не можем справиться, нам нужен четвертый, и мы подумали, что ты… в общем, можешь нам помочь…
В темноте лица Пьерини было не видно. Пьетро слышал только его шелестящий голос и шум ветра в ветвях.
— Поехали, это недолго…
— Что вы собираетесь делать? — Пьетро наконец произнес это, но так тихо, что никто не понял, пришлось повторить: — Что вы собираетесь делать?
Пьерини опять его перехитрил. Одним прыжком он соскочил на землю и вцепился в руль велосипеда Пьетро.
«Молодец. Вот и все. Он тебя провел».
Но вместо того чтобы ударить, Пьерини оглянулся и обхватил рукой Пьетро за шею. Что-то среднее между борцовским захватом и дружеским объятием.
К ним подскочили Баччи и Ронка. Не успел Пьетро понять, что происходит, как оказался в кольце и осознал: захоти они сейчас порвать его на мелкие куски, им ничего не стоит это сделать.
— Послушай. Мы хотим закрыть ворота школы на цепь, — прошептал Пьерини ему на ухо, словно сообщал, где зарыт клад.
Ронка довольно кивнул головой:
— Гениально, да?
Баччи показал цепь:
— Вот на эту. Они ее никогда не откроют. Это моя.
— А зачем? — спросил Пьетро.
— Чтоб завтра не было занятий, понял? Мы вчетвером ее повесим и вернемся домой довольные. И все будут спрашивать: кто это сделал? А это мы. И мы надолго станем героями. Прикинь, как взбесится директор, и его заместительница, и другие.
— Прикинь, как взбесится директор, и его заместительница, и другие, — повторил Ронка, как попугай.
— Что скажешь? — спросил Пьерини.
Пьетро не знал, что ответить.
Ему эта затея совсем не нравилась. Ему нравилось ходить в школу. Он подготовился к уроку и хотел показать учительнице Рови плакат.
«А представь себе, если узнают, что это ты… Если они хотят, чтобы ты тоже поехал, значит, тут точно какая-то ловушка».
— Ну что, хочешь поехать с нами? — Пьерини вытащил пачку сигарет и предложил Пьетро.
Пьетро отрицательно мотнул головой:
— Не могу. Очень жаль.
— Почему?
— Отец… меня… ждет. — Потом собрался с духом и спросил: — Почему вы хотите, чтобы я поехал с вами?
— Просто так. Дело классное… Мы могли бы сделать его вместе. Вчетвером легче.
Ох, нехорошим это пахло!
— Но мне же надо домой. Я не могу, правда.
— Да мы быстро. И подумай, что будет завтра. Что про нас будут говорить.
— Правда… Я не могу.
— Да что с тобой? Ссышь, как всегда? Струсил? Тебе надо домой к папочке, покушать сладенького и сходить на горшок? — проговорил Ронка своим противным, как комариный писк, голоском.
«Ну вот, сейчас они будут тебя оскорблять, а потом побьют. Этим всегда заканчивается».
Пьерини метнул на Ронка зверский взгляд.
— Заткнись! Он не боится! Ему просто надо домой. Мне тоже надо домой побыстрее. — И добавил мирно: — А то бабушка с ума сойдет.
— А что у тебя вдруг дома такое важное? — продолжал гнуть свое Ронка.
— А твое какое дело? Надо значит надо.
— Ронка всегда лезет в чужие дела, — вмешался Баччи.
— Хватит. Оставьте человека, пусть сам решает.
Ситуация была такова. Пьерини предлагал ему два варианта.
1) Отказаться, и тогда они, на миллион можно поспорить, начнут его бить, а когда он упадет, запинают ногами.
2) Поехать с ними в школу и посмотреть, что будет. А быть может все что угодно: они его побьют, или ему удастся сбежать, или…
По правде говоря, всем этим «или» он предпочел бы быть избитым сразу.
Добренький Пьерини испарился.
— Ну? — спросил он жестко.
— Поехали. Только быстро.
— Молнией, — ответил тот.
12
Пьерини был доволен. Очень доволен.
Говнюк попался. Он ехал с ними.
Прокатило.
Нужно быть полным идиотом, чтобы поверить, что им может быть нужен кто-то вроде него.
«Это оказалось просто. Но лихо мы его провели. Давай, поехали с нами. Мы станем героями. Герои хреновы.
Козел!»
Он пошлет его вешать цепь на ворота пинком под зад. Будет смешно. Неплохо, если Итало увидит, как Говнюк запирает ворота.
За такое отстранят от занятий на неделю, а то и на две.
Ему хотелось заорать так, чтобы этот старый чурбан с кровати свалился. Правда, тогда все пойдет к черту.
Этот дурак Баччи ехал теперь рядом и делал ему заговорщические знаки.
Пьерини пригвоздил его взглядом.
А если он не захочет идти вешать цепь?
Он улыбнулся.
«Как же. Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы он только сказал, что не хочет этого делать. Вот тогда мы повеселимся».
Он подъехал к Говнюку:
— Это будет просто шутка.
И Говнюк согласно кивнул своей говенной головой.
Как же он его презирал!
За эту манеру затравленно кивать.
У него появлялись странные желания. Жестокие. Да, ему хотелось взять Говнюка за его жалкую головешку и размозжить ее об стену.
Тем более что он со всем согласен.
Если ему сказать, что его мать последняя шлюха и ее трахают в зад все проезжие водилы, он кивнет: «Да, да, моя мать известная шлюха». Морони было все равно. Он ни на что не реагировал. Он был хуже, чем эти два придурка, которые за ним таскаются. По крайней мере жирный Баччи не позволял садиться себе на шею, а Ронка его все время забавлял (а с чувством юмора у Пьерини было неважно).
А руки у Пьерини чесались его побить из-за этой мелкой выскочки.
«Морони в школе всегда молчит, на уроках гимнастики не играет с остальными, словно парит над землей, и он никто. Ты не никто, ты тут самый последний, понял?»
Только такая самоуверенная потаскушка, как Глория Челани, девочка Я-знаю-лучше-всех, могла иметь такого…
«Парня?»
…друга. Эта парочка все делала, чтобы никто ничего не заметил, но Пьерини понял: они встречаются или что-то вроде того, в общем, что они друг другу нравятся и, может, даже трахаются.
История с Глорией Я-знаю-лучше-всех для Пьерини была как кость в горле.
Иногда он просыпался по ночам и не мог больше заснуть, все думал об этой девице. Эта мысль точила его как червь и выводила из себя, а когда он выходил из себя, он мог такое натворить, что потом сам бы раскаялся.
За несколько месяцев до того Катарина Маррезе, уродина из третьего А, устраивала в субботу после обеда праздник у себя дома — у нее был день рождения. Ни Пьерини, ни Баччи, ни Ронка туда не пригласили (Пьетро, по правде говоря, тоже).
Но разве нашим красавцам нужно приглашение, чтобы явиться на праздник?
По такому случаю Пьерини даже позвал с собой Фьямму, оказав честь этому шестнадцатилетнему микроцефалу с характером и IQ питбуль терьера. Этот слабоумный, разгружавший ящики в супермаркете «Coop» в Орбано, ржал как ненормальный, стреляя из пистолета по уткам и любой другой живности, имевшей несчастье встретиться на его пути. Однажды ночью он залез во двор Морони и выстрелил прямо в лоб ослу, потому что накануне вечером посмотрел по телевизору «Список Шиндлера» и влюбился в белокурого нациста.
В качестве извинения за то, что пришли на праздник без приглашения, они принесли подарок.
Дохлого кота. Большого полосатого котища, которого нашли раздавленным на Аврелиевой дороге.
— Прикинь, если бы он так не вонял, Маррезе могла бы сделать себе из него шубку. Ей бы пошло. Но и так сойдет: вонь от кота смешается с вонью Маррезе и получится новая вонь, — сказал Ронка, изучая труп.
Когда все четверо вошли, обстановочка была просто офигительная. Полумрак. Стулья у стен. Какая-то убогая музычка. И парочки, танцевавшие и обжимавшиеся.
Прежде всего Фьямма сменил музыку: поставил кассету Васко Росси. А потом пошел танцевать, один, посреди гостиной, но это еще куда ни шло, если бы он не вращал над головой котом как дубиной, попадая по тем, кто оказывался в зоне досягаемости.
Не удовлетворившись этим, он стал задирать всех парней, а Баччи и Ронка тем временем набросились на картошку, пиццу и напитки.
Пьерини сидел в кресле, курил и с удовольствием наблюдал, как его дружки помогают остальным развлекаться.
— Молодец. Всех недоумков собрал.
Пьерини повернул голову. На подлокотнике его кресла сидела Глория. На ней были не привычные джинсы и майка, а красное короткое платьице, которое ей чертовски шло.
— Ты ведь без них не можешь, правда?
Пьерини сидел как дурак.
— Могу, конечно…
— Да неужели? — Она смотрела на него с игривой улыбочкой, от которой у него все внутри переворачивалось. — Ты как-то теряешься без своей свиты идиотов.
Пьерини не знал, что ответить.
— Ты хоть танцевать умеешь?
— Нет. Танцы — это полная дерьмо, — ответил он, вытаскивая из кармана пиджака банку пива. — Хочешь?
— Спасибо, — сказала она.
Пьерини знал, что Глория нахалка. Она была не такая, как остальные овцы, которые разбегались, стоило ему подойти. Эта и пиво пила. И смотрела прямо в глаза. Но она была самая мерзкая папенькина дочка во всей округе, а папенькиных дочек он бы с удовольствием своими руками удавил. Он протянул ей банку.
Глория скривилась:
— Дрянь какая, оно же теплое… — а потом спросила: — Хочешь потанцевать?
Вот чем она ему нравилась.
Она не стеснялась. Девчонка, которая приглашает тебя потанцевать, — в Искьяно Скало дело неслыханное.
— Я же сказал, мне это не надо.
На самом деле ему бы хотелось потанцевать с этой девчонкой, пообжиматься с ней маленько. Но он этого не сказал, танцы — это отстой, занятие для придурков.
В общем, он не мог. Не мог — и всё.
— Боишься? — безжалостно продолжала она. — Боишься, что тебя застебут, если ты пойдешь танцевать?
Пьерини огляделся.
Фьямма ушел на второй этаж, а Баччи и Ронка забились в угол и, хихикая, что-то обсуждали между собой, к тому же было темно, и песня такая красивая, «Рассвет», под нее только медляк и танцевать.
Он засунул в рот сигарету, встал и, как будто всю жизнь это делал, положил одну руку ей на талию, а другую засунул в карман джинсов и стал танцевать, покачивая бедрами. Она была совсем рядом, и он чувствовал, как приятно она пахнет. Чистотой, гелем для душа.
Черт, а ему нравилось танцевать с Глорией.
— Вот видишь, ты умеешь, — прошептала она ему на ухо, и от этого волосы у него на шее зашевелились. Он не отстранился. Сердце колотилось.
— Тебе нравится эта песня?
— Очень. — Они обязательно должны встречаться, подумал он. Она просто создана для него.
— Она о девушке, которая всегда одна…
— Я знаю, — пробормотал Пьерини, и вдруг она потерлась носом об его шею, и он чуть в обморок не грохнулся. У него тут же встало, и возникло непреодолимое желание поцеловать ее.
Он бы так и сделал, если бы не вспыхнул свет.
Полиция!
Фьямма засветил котом отцу Маррезе, в общем, надо было делать ноги. Он бросил ее там и сбежал, не успев сказать ни «пока», ни «увидимся» — ничего.
Позже, в баре, ему стало по-настоящему плохо. Он возненавидел мудака Фьямму, который все испортил. Вернувшись домой, он заперся в комнате и прокручивал в голове воспоминание о танце, как о драгоценности.
На следующий день, в школьном дворе, он решительно направился к Глории и спросил: «Хочешь, сходим куда-нибудь вместе?»
А она сперва посмотрела на него так, словно впервые видит, а потом расхохоталась.
— Ты спятил? Да я лучше схожу куда-нибудь с Алтари. — Это был священник, преподававший религию. — Тебе и с твоими дружками неплохо.
Он грубо хватил ее за руку («А зачем тогда ты хотела со мной потанцевать?»), но она вывернулась.
— Не смей ко мне прикасаться, понял?
Пьерини так и остался стоять, даже не дал ей пощечину.
Вот почему ему поперек горла был Морони, дружок сердечный девочки Я-знаю-лучше всех.
Но почему такой…
«Какой?»
…красивой девчонке (какая же она красивая! Она ему ночами снилась. Он представлял, как снимает с нее красное платьице, потом трусики и наконец видит ее голой. Он гладил бы ее всю, как куколку. Ему никогда бы не надоело смотреть на нее, изучать ее тело, потому что — он в этом уверен — она идеальна. У нее все идеальное. Груди такие маленькие и соски, которые видно под маечкой, и пупок, и легкий светлый пушок под мышками, и ноги длинные, и киска с тонкими золотистыми завитушками, мягкими, как кроличья шкурка… Ну хватит!) нравилось это ничтожество?
Пытаясь заставить себя не думать об этом, он сразу же чувствовал, что у него начинает сосать под ложечкой, что он испытывает острое желание расквасить Говнюку морду, чтобы она стала похожа на кусок дерьма, — то есть придать ей тот вид, который больше всего ему и подходит.
Этой потаскушке нравился вот такой, который молчит, когда его обзываешь, даже не жалуется, не просит пощады, не плачет, как остальные, стоит столбом, неподвижно, и смотрит на тебя так… как бездомный щенок, как Иисус из Назарета, таким противным, полным укора взглядом.
Он из тех, кто верит в величайшую чушь на свете, которую несут священники: если тебя ударят по одной щеке, подставь другую.
«Попробуй ударить меня по щеке, я тебе так двину, что нос внутрь провалится!»
Кровь ударяла ему в голову, когда он видел, как тот сидит тихонечко за партой и рисует какую-то хрень, пока в классе все орут и бесятся.
В общем, если бы Пьерини мог, он хотел бы стать кровожадным ублюдком только затем, чтобы преследовать Морони по горам, рекам и долинам, гнать его, как кролика, и смотреть, как он ползает в грязи, и бить его, переломать ему все кости и посмотреть, как он будет просить пощады и прощения, и убедиться, что он такой же, как все, а не какой-то чертов инопланетянин.
Однажды летом, в детстве, Пьерини нашел в огороде большую черепаху. Она спокойно ела морковь и латук, словно у себя дома. Он взял ее и понес в гараж, где был рабочий стол отца. Зажал ее в тиски. Терпеливо дождался, пока животное высунет голову и ноги и начнет шевелить ими, и ударил ее молотком, таким большим, тяжелым, которым разбивают кирпичи, прямо в центр панциря.
Чпок.
Словно пасхальное яйцо разбилось, только очень-очень крепкое. Между пластинками панциря образовалась длинная трещина. Оттуда показалась жидкая розоватая кашица. Но черепаха, кажется, этого даже не заметила, она продолжала двигать головой и лапами и не издавала ни звука.
Пьерини наклонился и попытался разглядеть хоть что-то в ее глазах. Но ничего не увидел. Ничего. Ни боли, ни удивления, ни ненависти.
Абсолютно ничего.
Два черных тупых шарика.
Он ударил ее еще, и еще, и еще, и еще, пока у него рука не заболела. Черепаха лежала среди осколков панциря, из которых текла кровь, но глаза ее остались прежними. Неподвижными, тупыми. Ничего не выражающими. Он вынул ее из тисков, и она поползла, оставляя за собой кровавый след, а он закричал.
В общем, Говнюк ужасно напоминал ему ту черепаху.
13
Грациано Билья проснулся около шести вечера, еще не вполне протрезвев после вчерашнего. Принял двойную порцию алказельтцера и решил, что проведет остаток дня дома. Предаваясь сладостному безделью.
Мать приготовила ему в гостиной чай с пирожками.
Грациано взял пульт от телевизора, но потом подумал, что он мог заняться и чем-нибудь получше, чем-нибудь, что ему теперь все время придется делать, потому что в деревенской жизни много пустого времени, которое надо чем-то заполнять, и нечего тупеть перед этим адским ящиком. Можно книжку почитать.