— Да. Уверен, что она заставит их принять какие-то контрмеры.
— Их? — как бы про себя тихо переспросил Палыч.
— Мне кажется, в этом сомнений нет…
— Может быть, может быть… Хорошо, будь по-твоему. Но мне не хотелось бы… э-э… чтобы жена Лукашова… В общем, ты сам понимаешь…
Да уж, я понятливый… И если по моей вине заштормит, то Тину Павловну следует поберечь…
Тина Павловна встретила меня как старого доброго приятеля. Прошло уже две недели после похорон Лукашова, на которых побывал и я, естественно, по долгу службы. Конечно, я не вышагивал в длиннющей похоронной процессии, а скромно наблюдал со стороны, запоминая участвующих в траурном шествии безутешных сограждан. И все потому, что меня не покидала надежда вычислить неизвестного мне В. А.
— Тина, вас трудно узнать, — невольно восхитился я при виде жены покойного Лукашова.
Она и впрямь выглядела эффектно: длинное узкое платье, выгодно подчеркивающее ее по-девичьи тонкую талию и открывающее мраморной белизны плечи с безукоризненной кожей, свежее, пышущее здоровым румянцем лицо, искрящиеся от радостного возбуждения глаза…
— Я вам нравлюсь? — с обезоруживающей непосредственностью спросила она.
— В общем… да.
— Так в общем или да? — смеется звонко и зовуще.
Это уже слишком! В конце концов я на службе и пришел сюда по делу. Я мотаю упрямо головой и говорю:
— Тина, у меня к вам есть один вопрос…
— Очень важный? — лукаво спрашивает она. — Может, ваш вопрос подождет? А мы тем временем выпьем кофе.
— Спасибо, нет, — решительно жгу я мостик, который она пытается проложить между собой и мной. — Кофе как-нибудь в следующий раз.
— Я вас внимательно слушаю, — с легкой обидой отвечает она.
— В первую нашу встречу я спросил вас, не случились ли какие важные события за день-два до смерти вашего мужа. Помните?
— Припоминаю… — она вдруг напряглась, посуровела.
— Ну и?
— Я ведь вам тогда ответила.
— Ваш ответ я не забыл. Но тогда, как мне кажется, вы находились ну, скажем, в шоке и просто не могли все вспомнить…
Я бросаю ей спасательный круг. Ну возьми же его, возьми! Не нужно лезть в дебри лжи и недомолвок. Мне этого почему-то так не хочется.
Нет, она не приняла мою жертву. Или не захотела, или просто не поняла.
— Это допрос? — вдруг резко спрашивает она.
Нечто подобное я предполагал. По женской логике, если хочешь скрыть смущение или промах, нужно сразу переходить в атаку. Ах, Тина Павловна, какая жалость, что я не пришел к вам просто в гости, попить, к примеру, кофе с коньяком… А что касается вашей «атаки», так ведь не зря мне пять лет кое-что вдалбливали в голову на юрфаке университета и уже три года натаскивает Палыч.
— Что вы? — неискренне, с отменной фальшью в голосе отвечаю я. — Мы просто беседуем…
Фальшь она ощущает мгновенно, а потому постепенно теряет самообладание. Простите, Тина Павловна, я не хотел, не я предложил эту игру…
Глядя на нее суровым, «милицейским» взглядом, я достаю из кармана известную записку, сложенную вчетверо, и медленно разворачиваю. Тина Павловна смотрит на записку как загипнотизированная.
— Это вы писали? — официально и строго спрашиваю я.
Тина Павловна переводит взгляд на мое лицо и вдруг…
Нет, с женщинами работать просто невозможно! Она падает в обморок!
Я долго привожу ее в сознание, бегая вокруг кресла, где она лежит, как спящая царевна, и обливая водой шикарный ковер под ногами, ищу валерьянку или нашатырный спирт. В общем, нежданные хлопоты с червонной дамой при поздней дороге…
Потом, уже на диване, куда я уложил ее с мокрым полотенцем на голове, она начинает плакать. А больше всего я не переношу женский плач. Конечно же, продолжать какие-либо расспросы просто бессмысленно, что меня больше всего бесит. Не оставаться же мне на ночь, чтобы подождать, пока Тина Павловна успокоится.
Как бы там ни было, я ухожу, провожаемый всхлипываниями. Обещаю завтра позвонить, на что в ответ слышу не очень внятное: «Звоните…» И на том спасибо. Значит, есть надежда на продолжение диалога в непринужденной домашней обстановке. А мне очень не хотелось бы, Тина Павловна, вызывать вас в наши казенные стены…
На улице уже стемнело. Удрученный неудачей, я медленно бреду по тротуару, стараясь разобраться в своих чувствах. Неожиданно загораются автомобильные фары, и серебристая «Лада», которая до этого стояла неподалеку от подъезда Тины Павловны, взревев форсированным двигателем, проносится мимо меня и исчезает за поворотом.
«Клевая машинка… — думаю я, подходя к автобусной остановке. Интересно, хотя бы к пенсии скоплю деньжат, чтобы купить такую же?»
Мог ли я предполагать, что и в эту ночь мне не удастся как следует отоспаться? Что события, которые я сам поторапливал, так скоро тропическим шквалом обрушатся на мою бедную голову? Увы, не мог. Я уже догадался, с кем имею дело, но чтобы они сработали так оперативно… Этого я не предполагал.
Телефон зазвонил где-то около трех часов ночи. Я нехотя снял трубку и тут же, будто мне вогнали гвоздь пониже спины, выметнулся из теплой постели — Иван Савельевич!
— Она жива?! — заорал я, пытаясь одной рукой натянуть брюки.
— Бу-бу-бу… бу-бу… — отвечала мне телефонная трубка на украинском языке.
— Еду! Уже еду! — не дослушав следователя, бросил ее на рычаги.
Жива! Слава тебе, господи, жива… И это главное. А там… там видно будет…
Оперативная машина на этот раз прибыла вовремя.
Когда я, застегивая на ходу куртку, выскочил из подъезда, желто-голубые «Жигули» уже нетерпеливо фыркали у тротуара. Скорее! Скорее! — мысленно подгонял я молоденького сержанта-водителя, хотя тот и гнал лихо, с шиком закладывая крутые виражи на поворотах, почти не сбавляя скорости…
Иван Савельевич непривычно суетлив. Завидев меня, он вцепился в мою руку мертвой хваткой и принялся торопливо объяснять. Я его слушал вполуха, пожирая глазами дверь гостиной, где неторопливо и обстоятельно работали эксперты-криминалисты ЭКО.
— Санкцию! Я требовал санкцию на обыск! — с бешенством, уже не сдерживая себя, рявкнул я прямо в лицо следователю. — Черт бы вас всех побрал, законники хреновы… А теперь что? Сосать лапу на нижней полке? Ищи-свищи ветра в поле! Собирай по крохам то, что можно было взять в одночасье?
— Моя вина, моя вина… — сокрушенно забормотал сникший Иван Савельевич.
— А! — махнул я рукой. — Моя — твоя, ваша-наша… Разве в этом суть? Нас как пацанов в лапти обули. Стыдоба…
Я едва не вбежал в гостиную.
— Э-эй, Серега, поосторожней! Ходи слева…
Это эксперт-криминалист Кир Кирыч, или Кирилл Кириллович по фамилии Саленко, мой приятель.
— Привет, Кир… — не глядя на него, на ходу бросаю я, забираю влево и прохожу вдоль стены к дивану, где лежит, закрыв глаза, Тина Павловна. Рядом, у ее изголовья, сидит врач опергруппы, недавний выпускник мединститута, худой и длинноносый Савельев в темных очках. Он спит, откинувшись на спинку кресла и чуть приоткрыв рот. Я не могу удержаться и сильно щелкаю пальцами у самого уха врача.
— А! Что? — вскидывается Савельев, пытаясь выбраться из удушающе-мягких объятий глубокого арабского кресла.
Я помогаю ему встать. Савельев наконец приходит в себя, привычным жестом поправляет очки и изрекает:
— Придурок…
— А меня зовут Сергей, — церемонно жму ему руку. — Рад был познакомиться.
— Иди ты…
— Не могу-служба. Ладно, будет… — суровею я. — Рассказывай, Миша, — отвожу в сторону.
Он еще злится на меня, но мой серьезный вид не располагает к конфронтации.
Итак, теперь я могу соединить сведения Ивана Савельевича и врача в некое единое целое, насколько это возможно. На Кир Кирыча надежда слабая.
К Тине Павловне они заявились сразу после полуночи. Их было трое или четверо, она не может вспомнить, что и немудрено. Дверные замки открыли или дубликатами ключей, или превосходной отмычкой, цепочка перекушена кусачками. Тину Павловну до поры до времени оставили в покое, только закрыли в ванной и приказали молчать, если дорога жизнь, пригрозив пистолетом. Что уж они там искали, одному аллаху ведомо, но все комнаты выглядели так, будто по ним прошелся ураган. Особенно тщательно рылись они в кабинете Лукашова, где взломали вмонтированный в стену сейф, который теперь пуст.
После шмона они принялись за Тину Павловну. Ее привязали телефонным шнуром к дивану, разорвали ночную рубаху и включили в электросеть утюг. Можно только предполагать, что они собирались с ней сделать, по тут, но ее словам, как передал мне Иван Савельевич, в гостиную вбежал еще один из них и крикнул: «Смываемся! Минуты через три они будут здесь». А затем он что-то прошептал главарю, и тот, не мешкая ни секунды, указал всем на выход.
А случилось так, что непрошеных ночных «гостей» заметили соседи из квартиры напротив, подсмотрев в глазок, как они управлялись с дверными замками. У соседей телефона не было, поэтому, подождав с полчаса для перестраховки, они поднялись этажом выше к приятелю и позвонили дежурному по горУВД. Выслушав рассказ немолодых людей, сообразительный дежурный тут же решил направить на место происшествия не патрульную машину, а спецгруппу захвата. Это заняло немного больше времени, но было вполне оправданно: у патрульных выучка не та, ребята там собраны по принципу — с миру по нитке, а оперативники — «волкодавы» и вооружены соответственно, и натасканы весьма прилично.
И все же они опоздали, хотя счет шел на минуты.
Почему? Кто-то предупредил? Но кто?
Оставив все еще обиженного на меня Савельева у двери, я поспешил к дивану — Тина Павловна открыла глаза и зашевелилась.
— Сережа… — тихо прошептала она, заливаясь слезами.
— Ну будет, будет… — как только мог, нежно заворковал я, поглаживая ее руки. — Все о\'кэй.
— Это ужасно… Это ужасно… Эти люди…
— Тина, успокойтесь, мы их найдем, — чересчур бодро пообещал я. — Как они выглядели?
— Бр-р… — вздрогнула Типа Павловна, непроизвольно сжав мою руку. Они были в масках. Я… я не помню…
В «Дубке» убийца был в маске, здесь — то же самое… Не из одной ли компании? Не знаю, не знаю…
«Почерк» схож: продуманность, наглость, безбоязненность и, наконец, оперативность действия. Что они искали? Нашли или нет? Из вещей ничего не пропало, забрали только деньги, около тысячи рублей остались от похорон, А взять будь это простые грабители, было что: импортная видеоаппаратура, норковая шуба, редкий фарфор соответствующей цены золотые украшения в шкатулке на немалую сумму, серьги с бриллиантами в ушах хозяйки… Не успели? Ну уж, времени у них было вдоволь. А вот деньги прикарманили… Вопреки приказу? Деньги не пахнут… Кто отдал приказ? И что, что хотели они от вдовы Лукашова?!
— Тина, эти типы вас о чем-либо спрашивали?
— Нет, — ответила она, не задумываясь.
Ее глаза смотрели на меня с такой кротостью, что я на этот раз ей поверил. Не спрашивали… Это значит, что о существовании тщательно замаскированного сейфа-тайника, который был прикрыт массивным книжным шкафом, им было известно давно. Тогда выходит, что они ничего не нашли? И хотели «поспрашивать» Тину Павловну на свой манер, но им помешали…
— Сергей Петрович! — вывел меня из задумчивости голос Ивана Савельевича. — Ходь сюды…
— Я сейчас, — мягко отстранил я руку Тины Павловны и подошел к следователю.
— Оцэ я тут кой-кого поспрашував… — зашептал он мне на ухо. Суседей… Так они видели, шо эти уехали на «Ладе» новой модели.
«Лада»! Уж не та ли, которую я видел, когда возвращался от Тины Павловны? А если так, значит… Значит, они вели за домом наблюдение! И мое посещение вдовы Лукашова не осталось незамеченным. Вот почему они проникли в квартиру почти сразу после моего уходабоялись, что опоздают…
— Чи ты заснув? — теребил меня за рукав Иван Савельевич. — Ото я и кажу, можэ, воны и дачу… того…
Дача! Какой я осел! А ведь все так просто…
— Иван Савельевпч! Ты тут сам… крутись, а я помчал.
— Куды? — вытаращился на меня следователь.
— На… На кудыкины горки… — едва не сорвался я, чтобы ответить совершенно народной мудростью, — вовремя вспомнил о присутствии Тины Павловны.
— Проснись! Да проснись, чтоб тебя! — едва растолкал я сержанта-водителя, который сладко посапывал на разложенном сиденье. Поехали, ну! Жми на всю железку…
КИЛЛЕР
Если и есть земной рай, то я изведал его за эти две недели здесь, в этом прокаленном насквозь бешеным южным солнцем аду. До меня Ольга не знала мужчин. Каким неизъяснимым блаженством полнилось все мое естество, когда я сжимал ее в объятиях! Она что-то робко лепетала, а я целовал ее, целовал…
Во мне что-то сломалось, какой-то очень важный стержень, на который была нанизана вся моя сущность.
Почему я такой? Неужто мне на роду написано быть убийцей, человеческим отбросом, способным из-за денег на все? Неужели я настолько пропащий, что мне уже не узнать никогда простого человеческого счастья быть любимым и любить, стать мужем и отцом?
Эти проклятые вопросы доводили меня едва не до умопомрачения, по ночам я стал мучиться бессонницей.
И когда мне уж совсем становилось невмоготу, я с неистовством приникал к губам Ольгушки, словно страждущий путник к роднику, и упивался ее свежестью и безгрешной чистотой…
Все это было… Теперь мне кажется, что это был сон…
Все закончилось в одночасье, когда постучала в дверь нашей комнаты субботним вечером чья-то уверенная рука. В это время мы лежали в постели, воркуя, как два голубка.
— Кто? — спросил я как можно спокойнее, прижимаясь спиной к стене у двери.
— Свои… — скрипнуло ржаво за дверью.
— У меня нет своих, — упавшим голосом ответил я, стиснув зубы до скрежета.
— Не дури. Открывай. Мне некогда тут трали-вали разводить.
Этот ржавый скрипучий голос я бы узнал из тысячи других в любой толпе. Я даже замычал от ненависти к этому человеку.
— Смотри не пальни, — из-за двери. — С тебя станет…
— Погоди чуток… Оденься… — обернулся я к Ольге, которая, затаив дыхание, смотрела на меня исподлобья.
Трус я поганый, сморчок, сявка! Не хватило у меня духу признаться… нет, хотя бы намекнуть, кто я на самом деле, когда она спросила, почему я ношу оружие.
Сказал, что сотрудник… уже и не помню каких органов, отдыхаю после опасного задания. Эх! А ведь она все поняла бы и простила, скажи я ей всю правду. И уехать нужно было из этих мест, не медля ни дня. Куда глаза глядят уехать. Главное-вдвоем…
Теперь — поздно…
— Заходи, — щелкаю я замком и поднимаю наган.
— Ну-ну, не балуй, красавчик! — с настороженным прищуром глядя на меня, входит, пнув дверь ногой, широкий, как шкаф, Додик. — Спрячь «пушку».
Додик смотрит на Ольгу, которая сидит в халатике на краю кровати, зажав кулачки между колен.
— Недурно устроился… Отдых по первому классу… — скалит зубы.
И умолкает, натолкнувшись на мой взгляд. Вовремя — скажи он сейчас хоть одно поганое слово в ее адрес, лежать бы ему тут вечным молчальником с пулей в фиксатой пасти.
— Нужно поговорить… — хмуро бросает он. — Выйдем…
Я успокаивающе улыбаюсь Ольге и выхожу вслед за ним, стараясь скрыть клокочущий во мне гнев. Мы садимся на скамью у ворот, я снимаю комнату в частном секторе на окраине городка.
— Тебя вызывает шеф, — тихо скрипит над ухом Додик. — Возьми… — сует мне в руки кусочек картона.
— Что это?
— Ты еще сонный? — ехидно интересуется Додик. — Билет. На поезд. Отправление через два часа. Так что поторопись.
— Почему такая спешка? — едва выговариваю я — перехватило горло.
— Спросишь у шефа. Мое дело — обеспечить тебе билет и прикрытие. Вон мои ребята… — с многозначительной ухмылкой кивает Додик на двух парней, которые фланируют неподалеку.
Все, я в «клещах». Додик с его «прикрытием» — конвой. Шеф что-то заподозрил? Возможно-я не подаю вестей уже больше двух недель, не звоню, как было условлено, по известному номеру. Непростительная глупость! К сожалению, понимаю это слишком поздно.
А может? Я оценивающе гляжу на парней, затем перевожу взгляд на Додика. Он, сволочь, понятливый — отодвигается поспешно и показывает свои золотые фиксы в волчьем оскале:
— Хе-хе… Не советую упрямиться. Ты ведь знаешь, что шеф не любит чересчур самостоятельных…
— Лады… Ждите меня. Соберу вещи…
Я бы этих двух угрохал, как птенчиков, влет. А Додику размозжил бы ногой его тупую башку, не вставая со скамьи. Но странная слабость вдруг охватила меня, приглушила гнев. Шеф… Шеф не любит.
Ольга все поняла без слов. Она даже не заплакала, только глядела на меня широко открытыми глазами, в которых плескалась смертная печаль.
— Надо… Так надо… Это тебе, — я сунул ей в карман халатика две пачки червонцев в банковской упаковке.
— Зачем? — тихо и безразлично.
— Ты моя жена. Клянусь, я к тебе приеду! Не знаю, как скоро, но приеду. Жди.
— Я буду ждать… Сколько нужно… Хоть всю жизнь…
— Всю жизнь не придется. Я ненадолго. Приеду — поженимся.
— Поженимся… — как эхо повторила она, безвольно откинув голову, пока я ее целовал.
Прочь, прочь отсюда! Спотыкаясь, я выскочил на улицу и, словно в тумане, поплелся на станцию.
Видимо, на них я наткнулся случайно-на трех грузин, «кидал», у которых я отбил свою Оленьку.
— Вот, кацо, мы и встрэтились… — загородил мне дорогу горбоносый бугай, поигрывая велосипедной цепью.
Два других уже обходили меня с тыла.
Они меня не боялись. Похоже, думали, что днем я оружие не ношу. Но как некстати они появились. У меня совершенно пропала злость, и только глухая тоска кровожадно терзала мою опустошенную душу. Первым порывом было достать наган, чтобы припугнуть их, потому как драться я не мог, не тот настрой. Но тут мне, когда я оглянулся, попался на глаза Додик, который топал со своим «прикрытием» метрах в двадцати сзади.
Тогда я постарался, как мог, миролюбиво улыбнуться и сказал, чтобы потянуть время:
— Знаешь, что я тебе посоветую, генацвале?
— Гавары, дарагой… — поиграл бугай. — Я сегодня добрый. Пока добрый.
— Есть хорошая поговорка: «Не зная броду, не суйся в воду». Слышал?
— Приходилось… — осторожно ответил горбоносый, не понимая, к чему я клоню. — Ну и что?
— А то, что и сегодня я тебя и твоих корешей прощаю. Но уже в последний раз. Если мы еще когда встретимся по вашей милости, то тогда вас унесут вперед ногами. Усек? Нет? Додик, объясни гражданину, что я лицо неприкосновенное.
— О чем тут трали-вали? — поинтересовался Додик-шкаф, протискиваясь между мной и грузином.
Остальные два мои «опекуна», сунув руки в карманы, отсекли от меня товарищей горбоносого.
Бугай смерил Додика с ног до головы и, видимо, остался удовлетворенным, потому как что-то невразумительно буркнул и молча порулил в переулок. За ним потянулись и его кореша.
— Покеда — не без грации сделал ручкой Додик, и мы снова зашагали к станции, которая была уже неподалеку…
В эту ночь я так и не смог уснуть. Временами мне хотелось выть, и тогда я с остервенением грыз подушку и рычал, как затравленный зверь…
ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ
И все-таки я опоздал. На полчаса раньше бы…
Они уже выезжали из ворот дачи Лукашова, когда мы вписывались в поворот, откуда можно было наконец разглядеть и высоченный дощатый забор, и красный кирпич фасада, и флюгер на остроконечной крыше двухэтажного строения, выполненного с претензией на прибалтийскую старину. Все это великолепие окружал заповедный хвойный лес, а тропинка от калитки сбегала прямо в небольшое озеро, обрамленное камышами.
Рассвело. Вот-вот из-за дальних лесов должно было показаться солнце. В низине стелился туман, и их серебристая «Лада», «девятка», казалось, начала в нем растворяться, теряя четкость очертаний. Нас они заметили сразу, потому скорость набрали максимальную, сколько могла позволить дорога.
— Дай! — потянул я к себе микрофон. — Включи. — показал водителю на громкоговоритель.
— Остановитесь! — как можно внушительнее прорычал я в микрофон. — ГАИ! Приказываю — остановитесь!
Как же, так они и послушались…
Мой сержант был молодчина, вел наш видавший виды «Жигуленок» с уверенностью гонщика-аса, потому мы и держали «Ладу» в пределах видимости до самого шоссе. Но на асфальте преимущество в скорости сказалось сразу, и мы начали отставать.
— Жми, дорогой, ну! — подгонял я раскрасневшегося сержанта.
Тот отмалчивался, только желваки гонял под румяной кожей — злился. И неизвестно на кого больше — на меня или на свою таратайку.
Я включил рацию, надеясь выйти на связь с оперативным залом горУВД. Трубка хрипела несвязными обрывочными фразами, но голоса дежурного по управлению я так и не услышал-чересчур велико было расстояние.
Неожиданно сержант резко вывернул руль, и «Жигули» вспороли шинами пушистые пыльные пласты проселочной дороги.
— Ты что, чокнулся?! — рявкнул я на ухо сержанту. — Куда?!
— Шоссе тут делает петлю… — сквозь зубы процедил он внимательно следя за дорогой. — А мы напрямик… Им деваться некуда, только по шоссе, ответвлений там нет. Перехватим…
Мне осталось одно — ждать скрепя сердце…
Тем временем, проскочив неглубокую балку с шатким деревянным мостком, под которым журчал ручей, мы наконец выползли на безлесый пригорок, откуда была хорошо видна окрестность.
— Есть! — радостно вскричал водитель. — Вон они голубчики!
И дал газ. «Жигуленок» запрыгал по кочкам, как горный козел, но мне уже было наплевать на эти неудобства-даже по самой примерной прикидке выходило, что мы перехватим «Ладу» перед мостом через неширокую речку.
На этот раз удача была на нашей стороне. Когда наш «Жигуль» затормозил у моста, «Лада» еще была километрах в двух от берега.
Я приготовил оружие и кивнул сержанту:
— Давай…
И мы медленно двинулись навстречу «Ладе» с таким расчетом, чтобы встретиться посреди моста.
«Лада» выметнулась из-за поворота на большой скорости. Они нас увидели тотчас, но их водитель, видимо, ошалел от неожиданности, потому как только прибавил газу. Чтобы еще больше усилить эффект от нашего появления, я включил громкоговоритель:
— Остановитесь! Вы окружены!
«Лада» на какой-то миг притормозила, но тут же снова ринулась вперед, будто собираясь пойти на таран.
А в открытое окно почти до пояса высунулся человек в маске, который держал в руках автомат.
— Тормози! — заорал я водителю. — Прыгай!
И я еще на ходу вывалился на шершавые доски настила.
Эх, сержант, сержант… Ну почему ты не прошел растреклятую школу Афгана, где малейшее промедление всегда было смерти подобно? Не успел, замешкался с непривычки… Автоматная очередь вспорола утреннюю тишину, и лобовое стекло наших «Жигулей» сверкающими брызгами осыпалось на капот. Мне почудился сдавленный крик или стоп, и машина ткнулась бампером в перила. Эх, пацан…
Я перекатился за «Жигули». Но перед этим, использовав некоторое замешательство бандитов, успел всадить две пули в то место, где должен был находиться водитель «Лады». И попал! «Лада» вильнула, резко притормозила, а затем на малой скорости притерлась к перилам моста. Правда, мне от этого легче не стало — автомат бил короткими очередями не переставая. По звуку я определил, что это не наш АК, калибр поменьше, видно, что-то заграничное, малогабаритное. Я лежал, стараясь как можно плотнее вжаться в настил, ждал.
А что еще оставалось делать? Я был у них как на ладони: шевельнись — и точка. Ждал я одного — когда у этого сукиного сына кончатся патроны и он начнет менять магазин. И дождался. Пауза в гулкой трескотне очередей хлестнула меня будто кнутом. Я ни на миг не усомнился, что магазин у него пуст: кто прошел нелегкую школу войны, тот кожей ощущает эту спасительную передышку, которую упустить никак нельзя — это шанс, возможно, единственный, выжить и победить.
Я рывком выкатился на середину моста и начал палить из своего «макарова», стараясь достать автоматчика.
Я услышал крик, затем увидел, как они сыпанули из салона и спрятались за «Ладу». Сколько их было? Кажется, четверо — в такой спешке ошибиться можно запросто. Одного из них, по-моему, я все же достал, когда он открывал дверцу машины, но насколько серьезно, судить было трудно. Снова затявкала эта подлая иностранная штуковина, и я поспешил укрыться за «Жигулями».
Наконец наступило затишье. Подозрительное затишье. Я осторожно выглянул из-за своего весьма ненадежного укрытия и похолодел: сволочи, нашли выход! — «Лада», подталкиваемая сзади, медленно двигалась в мою сторону. Вот этого я уже не ожидал и в отчаянии пальнул в их сторону наобум. Но, получив в ответ очередь из импортного шавкунчика (кажется, это был израильский «узи» — знакомая штуковина), я снова ткнул голову за колесо. Все, амба, приехали…
Думай, Серега, думай! Пора на что-то решаться. Пора!
Если откровенно, этот вариант я вычислил, едва вывалился из машины. Опять-таки армейская привычка, которая вошла в кровь и плоть, — наступая, не забудь, куда драпать будешь, приготовь путь к отходу покороче да без ухабов.
Шуршанье шин «Лады» приближалось, я уже явственно слышал тяжелое дыхание бандитов. Ну, держись, Серега! Слабо?!
Во мне словно пружина сработала: оттолкнувшись от настила, я вскочил на ноги и выпустил остаток патронов в автоматчика. Видимо, он не ожидал от меня такой прыти и потому промедлил. От чрезмерного волнения, я, конечно же, смазал, но и он оказался не на высоте: нажал спусковой крючок только тогда, когда я ринулся через перила вниз головой в реку.
Река оказалась довольно глубокой, по крайней мере я не достал дна. Течение было слабым, я без труда доплыл под водой к одному из баков, где и спрятался под ледоломом, копьеобразной двухскатной крышей из толстенных брусьев.
Я слышал, как они матерились, бегая по мосту, пытаясь высмотреть меня. Но я сидел тихо, как мышка, до боли в суставах сжимая бесполезный пистолет. Их беготня продолжалась недолго: как я и предполагал, им было недосуг спускаться под мост, чтобы поискать меня там.
— Хрен с ним… — матернулся хриплый бас. — Кажись, я его срезал. Рвем отсюда…
И только после этих слов я почувствовал, что у меня болит левая нога. Осторожно ощупав бедро, я едва не охнул — зацепило все-таки! Ну да ладно, главное — жив…
— Машина! — крикнул кто-то из бандитов. — Смываемся!
— Не паникуй дура! — отозвался хриплый бас. — Это как раз то, что нам надо. Не видишь, в кабине только водило.
Теперь и я услышал шум мотора.
Машину они «сняли» элементарно. Уж не знаю, что они там сотворили с водителем, но вскоре шум мотора стал удаляться. Выждав еще минут пять, я, набрав побольше воздуха, нырнул.
Выбрался я на берег метрах в тридцати от моста по тернию в чахлой осоке. Ковыляя к дороге, мокрый, весь в тине и уставший донельзя, я думал, почему-то совершенно не ощущая радости: «Опять я не дался ей, безносой… В который раз… Поживем…»
День выдался пасмурным, время от времени накрапывал мелкий занудливый дождь. И настроение у меня было под стать погоде, скверное: сержант-водитель в реанимации, неизвестно, выживет ли, хозяин «Волги», захваченной бандитами, на ладан дышит, саму машину нашли в яру и полусотне километров от моста, опергруппа застала на даче Лукашова полный разгром и труп его матери. Судмедэксперты установили, что у нее не выдержало сердце — еще бы, при виде этих вооруженных «горилл» в масках. И опять они что-то искали…
Единственной зацепкой была «Лада» и ее мертвый водитель, личность которого я установил без особого труда: некий Осташко Леонид Петрович, по кличке Лабух, бас-гитарист оркестра ресторана «Дубок», отсидевший четыре года за угон автомашин. «Лада» была тоже ворованная и находилась в розыске с прошлого года, но тем не менее документы на нее были в полном ажуре, а номера выданы на вымышленную фамилию.
Обыск в квартире Осташко-Лабуха оказался очередной пустышкой. Жил он после отсидки замкнуто, к нему никто не ходил, комнату снимал у чужих людей, пенсионеров родители его проживали в деревне. Комната была чисто прибрана, ухоженная — и никаких бумаг, кроме паспорта…
Я шел по кривым закоулкам Ганзовки (поселка на окраине города), которая издавна пользовалась дурной славой среди горожан. Новостройки постепенно поглощали безобразное и хаотическое скопление довоенных бараков и мазанок, местами полуразваленных и вросших в землю почти по окна, крытых только кусками ржавой жести. Но все же Ганзовка не сдавалась, упрямо цепляясь за лысые бугры и поросшие чертополохом канавы, жила своей жизнью, темной, тайной и жестокой к чужакам, которые по недомыслию или случайно забредали на ее грязные колдобистые улочки без названий.
Искал я пристанище дружка Лабуха, адрес которого под большим секретом подсказала мне уборщица ресторана, рано состарившаяся женщина с испуганными глазами. «Только никому не говорите, что это я… Христа ради… Очень прошу…» — шептала она мне, дрожа всем телом…
Убогую покосившуюся развалюху, где жил дружок Лабуха, я нашел не без труда. Хорошо, помогли всезнающие мальчишки. На мой стук долго никто не откликался, и я уже было засомневался в благоприятном исходе моей «экспедиции», как вдруг за дверью послышался кашель, и хриплый голос спросил:
— Кто?
— Открывай, увидишь…
— Какого хрена… — проворчал хриплый голос, и дверь отворилась.
На пороге стоял худой человек в давно не стиранной голубой майке и «семейных», в цветочек трусах.
— Я тебя не знаю, — подозрительно глядя на меня, сказал он и попытался закрыть дверь.
— Погодь, Лузанчик, — я придержал дверь. — Разговор есть…
Лузанчик — кличка дружка покойного Лабуха. Фамилию и имя его я так и не смог выяснить, этого никто не знал. Все с незапамятных времен кликали его только так.
— Мент? — хмуро поинтересовался Лузанчик.
— Угадал.
— Имею право не пустить в свою квартиру, — нахально заявил Лузанчик, с воинственным видом загораживая вход.
— Имеешь, — согласился я, широко улыбаясь. — Но не стоит…
— Пугаешь?
— Чего ради? Я же тебе сказал — хочу поговорить. Важное дело, Лузанчик. Очень важное…
— Убедил… — как-то сразу боевой пыл Лузанчика рассеялся, и он, опустив плечи, поплелся, шаркая рваными шлепанцами по грязному полу, внутрь своей «квартиры».
— Ну? — исподлобья глядя на меня, спросил он, усаживаясь на кровать, кое-как прикрытую дырявым пледом.
Я не торопился: нашел себе стул, застелил его газетой, сел стараясь поудобней устроить раненую ногу, которая уже подживала, осмотрелся. Пыльно, неуютно, грязно На плите металлическая коробка из-под шприца, несколько игл лежат на пожелтевшей марле там же. Перехватив мой взгляд, Лузапчнк поторопился надеть пиджак, чтобы спрятать сколотые руки — он наркоман со стажем, это мне тоже рассказала уборщица.
Пауза несколько затянулась, и Лузанчнк не выдержал.
— Говори, чего надо. И уходи — я отдохнуть хочу.
— После каких трудов? — ехидно поинтересовался я.
— Не твоя забота.
— И то правда… — согласился я, если честно, мне почему-то было жалко этого изможденного, больного человека. — Ты знал Леху Осташко?
— Нет, — не глядя на меня, отрезал Лузанчик.
— Лабуха… — добавляю я.
Лузанчик упрямо молчит. Затем, видимо, кое-что начинает соображать.
— А почему — знал? — встревоженно интересуется он.
— Потому — отвечаю, пытаясь поймать тусклый ускользающий взгляд Лузанчика. — Чего же здесь непонятного?
— Леха… помер? — наконец поднимает на меня округлившиеся глаза Лузанчик.
— Не то слово…
— Кто? — понимает меня Лузанчик.
— Это и я хотел бы знать, — осторожно отвечаю — не говорить же ему, что именно благодаря мне его дружок отправился в мир иной, правда, вины своей почему-то не чувствую.
— С-суки… — шипит Лузанчпк, вскакивает, что-то ищет.
Находит брюки. Торопливо натягивает на свои худые журавлиные ноги и снова усаживается на постель.
Надолго умолкает, о чем-то сосредоточенно размышляя.
Острый большой кадык Лузанчнка, как ткацкий челнок, быстро снует вверх-вниз по тонкой жилистой шее.
— Спрашивай… — через какое-то время совсем охрипшим голосом отзывается Лузанчик. — Я им этого не прощу… — С угрозой добавляет: Терять мне нечего…
Я понимаю его — Лабух был единственным другом Лузанчика. Это мне тоже известно.
— На кого он работал в последнее время?
— А ты меня на понт не берешь, случаем? — вдруг просыпаются подозрения у Лузанчика. — Не верю я тебе, понял — нет?! — кричит он в истерике.
Я молча достаю из кармана фотографии, отснятые на мосту экспертами ЭКО, и сую под нос Лузанчику.
Он жадно рассматривает их, затем резко отворачивается и закрывает лицо руками.
— Так на кого Леха работал? — снова спрашиваю я.
— Этого я не знаю… — глухо отвечает Лузанчик. — Леха всегда был скрытным. А я нелюбопытен. Но уверен, что это штучки Додика. Собака…
— Кто такой Додик? Где живет?
— Если бы я знал…
— Тогда где можно разыскать? И как он выглядит?
— Жирная скотина метра под два ростом… — с ненавистью хрипит Лузанчик и довольно толково обрисовывает внешность Додика. — Он часто бывает в «Дубке» и в пивбаре «Морская волна»…
Лузанчика начинает пробирать озноб. Он ерзает по кровати, нервно потирая ладони, и часто посматривает в сторону плиты, где лежат иглы. Похоже, пришла пора впрыснуть очередную дозу отравы.
— Уходи, я все рассказал, — в конце концов умоляюще просит Лузанчик.
— Спасибо, — благодарю я и поднимаюсь. — Всего…
— Найди Додика… Это все он… Найди… — исступленно хрипит мне вслед Лузанчик.
Я киваю в ответ и стараюсь побыстрее выйти на свежий воздух. Едва уловимый запах наркотического зелья, который был так знаком мне по афганским духанам и который витал в развалюхе Лузанчика, еще долго преследует меня. Помочь бы Лузанчику, но как? Со слов уборщицы я знаю, что его принудительно лечили раза четыре. И без толку. Конченый человек…
КИЛЛЕР
Шеф встретил меня на удивление любезно. Я не видел его чуть больше месяца, но за это время он здорово похудел и осунулся, хотя и до этого был похож на трость с набалдашником в виде птичьей головы с большим клювом.
— Здравствуй, здравствуй, курортник, — шеф изобразил подобие улыбки, отчего морщины обозначились еще резче. — Наслышан, наслышан о твоих приключениях.
— О чем это вы? — безразлично поинтересовался я.
— Ну как же — любимая женщина… Это всегда приятно. В свои молодые годы я тоже был далеко не безгрешен, хе-хе… — будто не замечая моего скверного настроения, игриво продолжал шеф. — Симпатичная мордашка… — Он достал из письменного стола пачку фотографий и протянул мне. — Возьми. На память.
Я посмотрел на фотографии и от неожиданности вздрогнул: ах, сволочь, пустил по моему следу шакалов!
На снимках красовались мы с Ольгушкой.
— Спасибо, — сдержанно поблагодарил я, хотя внутри все закипело.
Шеф внимательно наблюдал за моей реакцией на «подарок».
— Но впредь прошу этого никогда не делать, — продолжал я. — Вычислю и шлепну. Будь то фотограф или «хвост», любого.
— Серьезная заявка. Верю, — благодушно согласился шеф, меня его тон насторожил.
Он встал, прошелся по кабинету, где мы расположились, и вдруг резко обернулся ко мне и зашипел, брызгая слюной:
— Пацан, желторотик! С бабой связался, мозги сразу набекрень съехали! Да тебя можно было голыми руками брать, ходил, будто слепой, на столбы натыкался. Я тебе свою жизнь доверяю, а она у меня одна. Слышишь, одна!
Я молча, с отсутствующим лицом, смотрел в окно, где виднелись стволы столетних сосен в солнечных веснушках — мы находились на даче шефа, в сосновом бору.
— Понял ты наконец или нет?! — шеф выкрикнул эти слова прямо мне в лицо.
Я брезгливо отодвинулся — от него разило перегаром. Сегодня он явно был с глубокого похмелья, что для меня внове — шеф никогда не злоупотреблял спиртным. Что бы это могло значить?
— Надоело… Все надоело… — Полнейшее безразличие вдруг овладело мной, я ссутулился в кресле, будто мне на плечи лег стопудовый груз. — Будь я проклят — надоело…
Шеф выпрямился и некоторое время пристально изучал мою физиономию. Затем, коротко вздохнув, сел и закурил.
— Тебе, я вижу, отдых не пошел на пользу. Только расслабил. Учтем на будущее. А пока… — Голос шефа стал жестким, неприятным, как крупный песок на зубах. — Пока есть одно дельце по твоему профилю. Серьезное. Оно поможет тебе снова набрать форму.
Я отрицательно помотал головой:
— Нет. С меня довольно. Сыт по горло.
— Удивил… — Шеф поморщился, будто жевал лимонную дольку без сахара. — Решил завязать?