В этом эпизоде — весь Шариков. Он надежен, пунктуален и обязателен.
Его музыкальные симпатии лежат скорее в сфере классической музыки. Госэкзамены в институте культуры он сдавал, работая с академической хоровой капеллой «Металлург» Дворца культуры челябинских металлургов и, говорят, строгую систему академического пения постиг в совершенстве. Однако это не мешает ему иметь широкие музыкальные интересы: в его домашней фонотеке есть и записи музыкантов-авангардистов, а в своем творчестве он испытывает тяготение к сложной музыкальной фразе, к прихотливой разработке музыкальной мысли.
Из всех ариэлевцев он отличается тем, что видно, как он именно работает на сцене. Надежно, высокопрофессионально и много, но все-таки работает, а не радуется вместе с нами, зрителями, той музыке, которая рождается на наших глазах. Пишу это вовсе не в укор ему. Это его стиль, его сценический образ. Может быть, не столь открытый, а более эгоцентричный, чем свойственно русскому артисту. Однако делу своему он служит искренне и честно.
Видимо, в свойстве его характера и умение увидеть закономерность, связь различных явлений, умение логически стройно построить доказательство, убедительно аргументированно спорить, широкая эрудиция. Поэтому всегда доверяют ему представлять коллектив в дискуссиях. Так было, например, на гастролях в Португалии на фестивале «Дайте миру шанс!», когда Шариков достойно принимал участие в беседах по самым разным вопросам.
Мы любим «Ариэль», мы гордимся «Ариэлем», и когда заглядываем в его творческую лабораторию, ищем не закулисных тайн, а хотим лишь лучше понять артистов.
Как, например, они учитывают наш с вами слушательский спрос? Ведь он меняется с нашим возрастом. «Ариэль» же предпринял отчаянную попытку не потерять ни одного человека, чье сердце привлек когда-то в юности. Удалось ли ему это?
Едва вступив во второе десятилетие, «Ариэль» почувствовал некоторую тревогу поклонников первой, что ли, волны. Так, еще в 1980 году один из слушателей-челябинцев высказал в прессе мнение: «Ариэль» потерял свое творческое лицо и стал невероятно скучен... Сегодняшний «Ариэль» с точки зрения его давнего поклонника однообразен, инертен и даже банален».
Через три года некий рассерженный свердловчанин, который видел, по его словам, «Ариэль» более двадцати раз, писал в местной газете: «Уже не так держит внимание происходящее на сцене, местами становится откровенно скучно, временами появляется и легкое раздражение. Прикрыв глаза, я попытался определить истинное звучание ансамбля. Услышал я многое... Не было только «Ариэля», не было оригинального звучания, которое когда-то полюбилось мне».
Да, нужно признать, что изменения симпатий слушателей «первой волны» с годами оказались более значительными, чем коррективы, сделанные в творчестве «Ариэля». Ровесники ариэлевцев сожалеют, что коллектив не изменялся вместе с ними и вроде бы их «предал». Это мнение очень огорчает артистов, которые не хотели бы терять старых друзей.
Но за эти же годы ансамбль получил и нового, молодого слушателя. Надо учитывать и его запросы, удовлетворять им. Вот письмо В. Ярушину от школьницы Люды Кирилловой из Москвы: «Мы с братом являемся большими любителями грамзаписи. Пластинки у нас находятся в шкафу, а ваши стоят в моей комнате на видном месте. Я иногда с вами «разговариваю». Или про школу расскажу, или пожалуюсь на кого-нибудь. Недавно мне делали операцию. Было страшновато, конечно. Но я про себя начала петь вашу песню «Зимы и весны», вспомнила вас и успокоилась».
Как поладить со всеми? Вначале «Ариэль» выбрал самый простой путь: немножко пели для Люды Кирилловой, немножко для «рассерженного слушателя», немножко для людей среднего возраста. Концерт разваливался на части. «В вашей программе нет единой линии, — прозвучало в одном критическом отзыве. — Народные обработки и блок песен Т. Ефимова, шуточные сценки и песня Д. Леннона «О, моя любовь»... Не беспокоит ли ансамбль то, что подготовленные в профессиональном отношении слушатели, выйдя из концертного зала, скажут не без иронии: «Сегодня нам предложили довольно милую «солянку» — всего лишь»?
Думается, тот путь, которым «Ариэль» идет сейчас — то есть поиск стилистически однородной программы из произведений высоких идейно-художественных достоинств, — путь более правильный. Надо только, чтобы этот поиск шел не интуитивно, методом проб и ошибок, а целенаправленно. И тут помочь «Ариэлю» могли бы челябинские музыковеды своими исследованиями.
Вообще, внимание к «Ариэлю» — деловое, повседневное — не повредило бы ансамблю. «Ариэль», как и все челябинцы, «выдает» челябинскую продукцию, и она высоко котируется, так же, как сталь или самые разные машины. Ансамбль не подводит земляков. Но почему тысячи людей заботятся о том, какими должны быть сталь, трактор, а о продукции «Ариэля» думают лишь сами артисты да еще, может быть, пять-шесть человек? Я говорю не о том, чтобы голосованием решать, в какой тональности делать аранжировку, а о том, чтобы позаботиться об ансамбле там, где это нужно.
Многие, например, имеют весьма поверхностное представление об экономике ВИА. Спрашивают: сколько процентов от выручки каждого концерта получают артисты? Нисколько. 24 рубля — заработок с сольного концерта в двух отделениях. Норма «Ариэля» — тринадцать концертов в месяц. Нетрудно подсчитать, что артист какого-нибудь ресторанного оркестра зарабатывает не меньше солиста «Ариэля». А ведь такому музработнику вовсе не нужно ездить в Москву утверждать программу. Не меньше зарабатывает и токарь высокой квалификации. Но вот многие бытовые вопросы токарю, пожалуй, решить легче, чем артисту «Ариэля».
Токарь, который устраивается на работу, не покупает себе станок. Ему его предоставляют. Самый лучший, с числовым программным управлением. А артисты «Ариэля» купили хорошие инструменты за свой счет. За свой счет артисты порой и ремонтируют инструменты. Удивляет не то, почему у нас в стране так долго не могут наладить выпуск качественной аппаратуры для ВИА, и даже не то, почему Антонов может купить японскую гитару, а филармония не может. Удивляет, как эти импортные гитары и другие инструменты попадают в нашу страну частным образом в таких количествах, что на них играют во всех более-менее популярных ВИА, и почему они не могут попасть в таких же количествах нормальным путем, чтобы их могли приобрести нормальным путем учреждения искусства?
...За свою сценическую жизнь «Ариэль» подготовил уже более 20 программ. Исполнил более 500 произведений. В том числе подарил слушателям около пятидесяти прекрасных обработок русских народных песен. Многие произведения уже принадлежат истории, их не повторить. Слушаешь сейчас, например, запись «Тишины» Гурова, сделанную в Риге сразу после фестиваля «Янтарь Лиепаи-72», сравниваешь с сегодняшним исполнением в концерте и видишь, как изменились со временем краски этой песни.
Она, к счастью, осталась на пластинке. Остались «Отдавали молоду», «Порушка-Параня» и несколько других аранжировок народных песен. Но записано-то менее десятой части того, что исполнял ансамбль.
Да и то посмотреть — как записано? Из пяти больших дисков «Ариэля» лишь один — «Русские картинки» представляется не случайным по своему построению, по-настоящему ариэлевским. Ансамбль сейчас имеет в программе отличный цикл народных песен — законченный цикл. Но получат ли его в свою домашнюю фонотеку почитатели «Ариэля»? Неизвестно.
Справедливо писалось в журнале «Смена» несколько лет назад в материалах дискуссии «Смоки» против Есенина» о том, что фирма грамзаписи «Мелодия» активно пропагандирует западные ансамбли, тогда как подлинные новаторы нашей эстрады ждут своей очереди на выпуск дисков по нескольку лет, в том числе «Ариэль». Его поклонники уже не один год дожидаются выхода очередной пластинки этой группы. Высказывались нарекания, что ни первой советской рок-оперы «Орфей и Евридика», ни песняровской «Доли», ни ариэлевского «Сказания о Емельяне Пугачеве» любители грамзаписи так и не дождались. Теперь можно пополнить этот список и «Мастерами», и «За землю русскую».
Инициатива любителей значительно опережает усилия чиновников. Едва ли не в каждом крупном городе страны можно встретить дискотеку по произведениям «Ариэля». Первый разговор об ансамбле любители музыки нашей области начали еще в 1980 году. Тогда в программе дискотеки «Панорама» Челябинского производственного объединения «Полет» появился «Вернисаж «Ариэля». Эту программу с успехом показывали на фестивале дискотек в Новосибирске. Вспоминается и программа по «Мастерам», которую показывал магнитогорский дискоклуб «Орбита». Новую дискотеку недавно подготовил дискоклуб челябинских политехников «Контакт». Разве это не отражает стойкого внимания молодежи к деятельности ансамбля?
И подумал я о наших местных фабриках. Они порой мучаются, не зная, чем бы украсить свою продукцию широкого потребления. В областных газетах не раз писалось о хозяйственных сумках с «Бони М» и «Брижит Бардо» на видном месте, о другой рекламе западных «звезд» на продукции местных предприятий. Писали газеты и о проблеме уральского сувенира, отсутствии в нем наших уральских примет. Неужели нельзя использовать для этой продукции тему «Ариэля»?
За 15 лет «Ариэль» воспитал два-три поколения слушателей, которые научились отличать хорошее от плохого на эстраде. Меня, например, очень радует холодная порой реакция публики на иных эстрадных концертах в челябинском Дворце спорта «Юность». Да, челябинцы любят эстраду и с надеждой приходят на каждое новое имя. Зал в «Юности» не пустует. Но они не всеядны, у них есть четкие критерии. И большая в том заслуга, между прочим, «Ариэля».
Общественная значимость работы ансамбля с каждым годом растет. Не случайно он был удостоен областной комсомольской премии «Орленок». Так давайте же беречь «Ариэль» и нашей горячей заинтересованностью в нем способствовать упрочению его будущего.
Будущее... А каким оно представляется?
Крупным планом: Сергей Антонов
Антонов — самый «закрытый» для понимания человек в «Ариэле». За редким исключением он не выходит один на один к зрителям, если не считать сольных инструментальных фрагментов, когда «высказывается» его гитара.
На сцене он не поет. Правда, отсутствие вокальных данных неплохо обыгрывается в программе. В русской народной песне «В амбар за мукой» он однажды прорывается к микрофону и приводит зал в полнейший восторг своим абсолютно диким голосом. «Запел» он сравнительно недавно, и репертуар его пока невелик, но своеобразен. Первый выход к микрофону был, например, у него в песне С. Шарикова «Взгляды домашних животных», где в финале он исполнял свое немыслимое — «гав!»
Словом, он дает мало информации для анализа. Я долго не мог его понять. Мне виделась какая-то отстраненность Антонова от других ариэлевцев. Я склонен был приписать это его молодости, робости и очень уважительному отношению к старшим и лучше образованным коллегам. Но так кажется лишь на первый взгляд.
В действительности Антонов — глубоко и оригинально мыслящий человек. Хотя он часто для иллюстрации своей мысли приводит образные сравнения, мышление его скорее конкретное, логическое, чем образное. К каждому явлению он подходит диалектически. «Все имеет две стороны — и плохую и хорошую. Вот дыра в перекрытии. Для соседа снизу она неприятна — дует через нее. Для соседа сверху она благодать: когда моешь пол, вода в дыру стекает». Такой отстраненно-философский подход в известной мере блокирует чувства, но с другой стороны, помогает трезво смотреть на вещи, критически оценивать свое творчество. Порой его суждения о себе отрезвляюще прямолинейны, лишены всяких иллюзий. «Не могу же я всю жизнь сетовать на плохой инструмент или на недостаточное количество репетиций, когда вижу, что не все мне удается, как хотелось бы, — говорит он. — Раньше, когда был пионерский восторг от творчества, я, недовольный какой-нибудь музыкальной фразой, мог сказать себе: ничего, ночью порепетирую часа два и все будет в порядке. Или думал: был бы у меня хороший инструмент, эх, и заиграл бы! Может быть, если бы у меня уже в то время была хорошая гитара, скорей бы, наверное, понял, как плохо еще играю, как много нужно еще работать, чтобы приблизиться к совершенству. Другими словами, раньше я не понимал, что значит играть хорошо, а теперь понимаю».
Не сковывает ли такая жесткая самооценка творческие силы? Возможно, сковывает. Но такова диалектика профессионализма: с ростом его все отдаляются минуты счастья, когда ты видишь, что тебе удается задуманное, потому что цели вырастают стремительнее, чем возможности их достижения.
В общем, Антонов не так прост. Он много размышляет, у него, наверняка, есть сокровенные мысли о будущем ансамбля и своя программа на будущее. И теперь, когда я вижу, что Антонов уклоняется от принципиальных на этот счет споров, разговоров, я склонен считать, что это происходит потому, что он в принципе на многие вещи смотрит иначе, чем другие в «Ариэле». А при такой позиции трудно состояться диалогу.
В «Ариэль» Антонов пришел в 1973 году сразу после окончания школы. И хотя у него нет музыкального образования, он самообразованием достиг многого. Прекрасно, например, читает ноты с листа. А еще он любит всякую техническую работу, серьезно осваивает искусство настройки музыкальных инструментов.
Сергей Антонов сказал бы, наверное, так: «Будущее части зависит от того, что ждет целое». А целое, жанр ВИА, переживает сейчас не лучшую пору. Бросается в глаза бесцветность и однообразие большинства ансамблей, будто одни и те же люди, но под разными фамилиями, выходят на эстраду. Такое впечатление, что поиски себя исчерпали, даже в фольклоре. Одна песня аранжируется чуть лучше, другая — чуть хуже. Суть не меняется, принципиальной новизны нет. Нужны новые формы, а главное — новые идеи.
Но так как альтернативы ВИА пока нет, то перспективы пока вроде бы не вызывают тревоги. По крайней мере у самих артистов ВИА, среди которых бытует мнение, что кризис жанра создан искусственно. Поощряются, мол, те модификации рока, которые уводят жанр в сторону от эталона, в результате чего, возможно, и возникнет какая-то новая форма, но это будет уже не рок.
— Есть два пути, — считает Сергей Антонов. — Можно ухватиться за лучшие находки и, разобравшись в них, поднять на более высокую ступень ВИА. А можно просто нас прикрыть. Первый путь подразумевает, как минимум, хотя бы желание понять нас, квалифицированный подход к проблеме. Во втором случае никакой квалификации не требуется.
Думается, именно по первому пути развивается сейчас ВИА. Проводившаяся в последнее время аттестация ансамблей преследовала цель очистить жанр от разного мусора. Квалифицированно ли это делается? Пример «Ариэля» подтверждает: достается при аттестации только халтурщикам. Пусть будет меньше ансамблей, но хороших.
Однако нас интересует все-таки будущее конкретно «Ариэля». Вот такие на этот счет прогнозы.
Борис Каплун: «Я думаю, что пять-семь лет в запасе у «Ариэля» есть. Что лимитирует жизнь ансамбля? Если подходить философски — ничто не вечно. Мы постарели. А ВИА хорош, когда гибок, задорен, боевит. Этого у нас поубавилось. Отчасти и по внутренним причинам — оттого, что мы не тянем все в одну сторону. О своем будущем ничего не могу сказать — «Ариэль» вошел в плоть и кровь».
Ростислав Гепп: «Будущее «Ариэля» начинает беспокоить. О своем будущем не думал, хотя и другого дела для себя не вижу. А снова начинать с ВИА — трудно...
Валерий Ярушин: «Прежде всего мне кажется, что нас ждет возврат к естественному звучанию. «Синтетику», по-видимому, ждет крах — она надоела самим музыкантам. Я это ощущаю уже сейчас, и моя забота — следить за пропорциями, чувством меры в «синтетике». Все должно быть подчинено идее, а не только красоте звучания. Хотя надо признать, что вновь растет интерес к «Битлз», необычайно быстро утвердились в лидерах на эстраде итальянцы — это говорит о том, что возникла потребность в мелодике.
Потенции «Ариэля» очень велики. В нас многие видят актеров на сцене, видят театр. Работа над крупной формой, такой, как Дума о полку, позволяет максимально «высказаться» артистам. Это не мода, хотя некоторые утверждают, что все крупные спектакли ВИА были неудачны. Но ведь ничего сразу не дается. Это были опыты. Думаю, что будущее — за крупной формой.
Говорят, что нас надо списать, что появилась новая волна ВИА. Мы хотим в своем стиле дать альтернативу этой «новой волне». Не надо укорять «Песняров» или «Ариэль» в том, что мы не поем песенки о любви. Процесс необратим, и возраст заставляет думать. Сказать, что мы продержимся еще лет пять, значит, ничего не сказать. Аппетит у «Ариэля» хороший, но многое зависит от внешних факторов. Например, от семей».
Владимир Царьков — конферансье «Ариэля»: «Будущее ансамбля вижу в театре, в крупных театральных формах. Ребята и сами тяготеют к ним. Но, по-видимому, это должен быть театр какого-то нового качества — нечто среднее между эстрадой и театром».
Валерий Стрельцов — заслуженный работник культуры РСФСР: «Будущее ансамбля вижу в камерном жанре, в своеобразной музыкальной лаборатории, где будут разрабатываться открытия «Ариэля» в русской народной песне».
Валерий Яшкин — режиссер: «Перспективы ансамбля — обращение к крупным формам. Возросшее мастерство позволяет ставить немыслимые пятнадцать лет назад задачи, такие, как Дума о полку. Считаю, что песенные дивертисменты будут и впредь, но, конечно, по строгому отбору. Счастье «Ариэля», что он опирается на фольклор. Тут возраст не помеха. Скорее наоборот».
Итак, большинство сходятся в мысли о том, что «Ариэлю» надо бы развиваться в сторону театрализации своих программ. Ну, что ж, можно уже сейчас говорить о театре «Ариэля» и даже не столько в связи с его крупными работами, но и по песням. Ансамбль применил опыт работы над рок-оперой и рок-ораторией в песне и получился неожиданный эффект: «разыгранная в лицах» песня приобрела глубину, своеобразную сценическую стереоскопичность.
Особенно благотворно это сказалось на фольклорных аранжировках. «Мы драматизировали сюжет песни, — говорит Валерий Ярушин, — и в этом суть нашего отличия от «Песняров».
Будущее... Если бы знать! Одно можно утверждать: оно создается уже сегодня. Оно во многом будет зависеть от активности стратегической мысли коллектива, активности творческого поиска, словом, от коллективных усилий. Вот почему все помыслы Валерия Ярушина, направленные на сплочение коллектива, как бы приближают и формируют будущее, все диссонирующие явления — отдаляют и размывают его.
...Помню, как мы улетали из Москвы в Челябинск ранним холодным утром. Шел снег. У страшной дыры грузового люка «Ту» суетился бригадир «Ариэля» Владимир Семенов — рабочие грузили в самолет ящики с аппаратурой.
Потом, в самолете, когда мы расселись среди пассажиров кто где устроился и на взлете включили запись «В краю магнолий», уставший и озябший Володя Семенов чуть заметно тепло улыбнулся: «Наши поют».
Песня эта вышла из концертного зала. Она летает в самолетах, плывет на кораблях, ходит в туристические походы. Песня эта — воспоминание, запечатлела незабываемое время первых послевоенных радостей. Песня, которая помогла нам понять, что и это время — уже история.
К первому послевоенному поколению принадлежат и ариэлевцы. Хрипловатый голос Геппа поет и о них:
Вот так же когда-то
Сюда мы бегали, ребята,
Глаза блестели, как агаты,
И на щеках играла кровь...
Да, танцы в теплые летние вечера... Молодые ребята на эстраде... Юные голоса и пионерский восторг... Это уже история. «Ариэль» принадлежит ей, принадлежит нашему времени и, смею надеяться, станет принадлежать будущему.
...Как-то незаметно начал писать «мы», отождествляя себя с ребятами из ансамбля. Ну, что ж. Они мои ровесники. Я полюбил их. Поэтому все, что написано в этом очерке, пронизано, конечно, глубоко личным отношением, может быть, пристрастным, может, не до конца точным в оценках.
Но тот, кто любит «Ариэль», меня поймет...
Критика, библиография, мемуары
Людмила Шепелева
В МИРЕ ГЕРОЕВ ЗОИ ПРОКОПЬЕВОЙ
К юбилею писательницы
В первых книгах З. Прокопьевой не было никаких исключительных событий или характеров. Самая обычная будничная жизнь рабочего поселка, рабочего барака или общежития.
О чем мечтают дети рабочего барака? Скорее вырасти и начать работу, взять в руки молоток или литовку, чтобы помочь «мамке», только мамке, так как у большинства детей отцы либо воюют, либо погибли на войне. Это дети своего времени. А время — война или тяжелые первые послевоенные годы. Время, среда, которая сформировала Зою Прокопьеву и ее героев, в чьих судьбах обобщена биография целого поколения тех, кто начинал в «сороковые-роковые» и пятидесятые.
Многочисленные детали барачного быта (щи из крапивы и лебеды, обрат вместо молока, с малолетства забота о куске хлеба) не заслоняют главного — потребности стать со взрослыми наравне, потребности трудиться.
Эта мысль выражена в первой книге Зои Прокопьевой «Лиюшка», изданной в Южно-Уральском книжном издательстве в 1971 году.
Книга открывается портретом Зои Егоровны Прокопьевой. Светлые волнистые волосы струятся по плечам, лучистая добрая улыбка, открытый взгляд. Удивительное сходство с ее героинями, несущими людям доброту своего сердца.
...«Лии открылся новый мир. Она с радостью бегала по цехам, смотрела, узнавала людей, подолгу простаивала на разливочной площадке в мартеновском цехе, когда шла разливка стали, и завидовала сталеварам, их красивой работе, думала о себе, что как только подрастет, пойдет к тете Груне в бригаду подручной каменщика, станет помогать людям строить печь мартеновскую, чтобы каждый день рассыпались в цехе звезды и жилось всем добро и радостно...»
Такое же чувство благодарности к людям и у Нюры («Такая длинная ночь», ЮУКИ, 1973 г.), ставшей на ноги и получившей профессию благодаря помощи рабочего коллектива. Какие все они разные, эти женщины, с кем начинали работать Лиюшка и Нюра, порою вздорные, порою усталые, но всегда готовые помочь друг другу.
Это о них говорит парторг, поддержавший Нюрину кандидатуру на должность мастера: «Жить тебя научат. У каждой своя судьба, свой мир. Свое горе и радости... Ничего, бабы хорошие, справишься». И Нюре везет на добрых людей. Отчаянная бригадирша Люська, звонкая и веселая, всегда готова вести бригаду на самый трудный участок, помочь отстающим. Такая же и Дуся Золотухина, выдвинутая за рабочую сноровку бригадиром.
Тяжелым трудом занимаются женщины, вручную выгружают кирпич из вагонов, убирают мусор с пути, бывает, что и ссорятся друг с другом. Писательница без идеализации и натяжки пишет о труде разнорабочих, не упускает главного: трудолюбия, ловкости, готовности на самоотдачу рабочего человека.
Барачный быт горек и неустроен. Но и здесь оказались люди, сумевшие вывести Нюру в люди, делившиеся с сиротой последним куском хлеба.
Тема рабочего коллектива, его взаимоотношений, конфликтов и формирования личности составляет главный мотив книги Зои Прокопьевой. Критерий нравственности у Прокопьевой — это отношение человека к труду. Безнравственны те люди, у которых нет потребности работать, которые могут и хотят пожить потребителями. На вершине лестницы среди таких людей стоит инженер Олег Кураев («Такая длинная ночь»), неслучайно предавший Нюру, духовные потребности которой ему чужды. На нижней ступени — компания «Соловья» из повести «Под гитару».
Основу повести «Такая длинная ночь» составляет нравственный конфликт между начальником цеха Пеговым и инженером Кураевым.
Пегов живет в ногу со временем. Он из тех рабочих людей, на чьих плечах держится производство. Внешне незаметный, даже неказистый, он преображается на работе, умеет сплотить людей вокруг большого дела. Подкупает в нем демократизм, подлинная народность, не выставляемая напоказ.
Пегову предлагают место его начальника, человека технически неграмотного, но с большой амбицией. С другой стороны, заместитель Пегова явно подсиживает его. Но Пегов далек от всей этой суеты, он живет совсем иными нравственными категориями. Он ли останется начальником, или кто-то другой займет его место, не столь важно, лишь бы не пострадало дело и люди, — вот логика поступков Пегова.
Подлинная заинтересованность делом сочетается у Пегова с глубоким, внимательным отношением к человеку. Кураев ценит лишь самого себя. Он относится к той категории «узких» специалистов, у которых не развита духовная культура. Отсюда — бездушие, цинизм и презрение к подчиненным, кичливость своими познаниями. Кураев понял ценность знания, на работе с ним считаются как с человеком, технически сведущим, специалистом своего дела. Однако он является только потребителем духовных ценностей, ибо знания рассматривает лишь как средство продвижения по служебной лестнице.
Естественно, что и в быт, в отношения со своей семьей Кураев добра не вносит. В спор с Кураевым отважно вступает влюбленная в него девушка: «Ты на работе «от» и «до», а Пегов почти всегда уходит в потемках». Горячо и самозабвенно пытается Нюра доказать Кураеву его неправоту в оценке рабочих.
Пейзажные зарисовки составляют лучшие страницы повести, рисующей неповторимую и величественную красоту уральского края с его синими озерами, высокими соснами, отраженными в зеркале озер, и горами, устремленными вдаль.
Композиция повести «Такая длинная ночь» необычна. Главы названы так: «Километр первый», «Километр второй». Километры, которые одолевает девушка в кромешной тьме к своему возлюбленному, ожидающему ее у далекого озера. В воспоминаниях Нюры предстает перед нами вся ее жизнь. Такое построение обусловлено стремлением исследовать характер изнутри.
Эта тенденция находит развитие в повести «Под гитару» (В кн. «Белая мель», М.: Современник, 1976 г.), выделяющейся среди других произведений динамическим сюжетом, острым социальным конфликтом, темой откола человека от мира и гибелью его на пути возрождения.
Но не детективная сторона в первую очередь интересует писательницу, а судьба рабочего парня, становление его характера под влиянием коллектива, мотивы поступков.
Что заставило солдата-охранника, рискуя жизнью, спасать Зубакина, увязнувшего в трясине, и бороться за его будущее? Каким чувством руководствовался Зубакин, принимая удар на себя? Почему один из монтажников, не раздумывая, бросился защищать Виктора, а другой смалодушничал и остался в стороне?
На высокой лирической ноте звучит в повести тема матери. Вот после десятилетней разлуки с домом приходит Зубакин на пустырь, оставшийся от поселка. Всю дорогу мечтал он, как обнимет мать за худенькие плечи и подарит ей шаль. Стайка искривленных березок у материнского дома, память о матери, ушедшей из жизни, так и не дождавшись единственного сына, — вот что постоянно тревожит совесть Зубакина.
В последний миг жизни Виктору привиделся солнечный день, «как идут они с Моховым по цветистому прилужью Тобола, как вдруг широко открывается вид на взгорок, на розовую кипень цветущего сада. А навстречу бегут маленькая светловолосая девочка и большая серая собака. У девочки круглые синие глаза. Она бежит по лугу, по белым ромашкам и звонко смеется».
Заветная тема Прокопьевой — тема последствий войны. Это тот жизненный материал, который дает человечность и доброту, это те впечатления детских лет, которые не забудутся никогда.
Рассказы «Гостья», «Доски для баньки», повесть «Звереныш» правдиво передают приметы послевоенного быта.
Емкий и мобильный жанр рассказа позволяет через одно событие, одну острую ситуацию раскрыть жизнь человека в ее прошлом, настоящем и будущем. В этом убеждает рассказ «Гостья». Он лаконичен, конфликтен, подкупает нерецептурным, недосказанным финалом, дающим простор для домысливания.
Действие развертывается на берегу озера, где смутно вырисовываются очертания синих гор. Когда-то Костя Телегин рыбачил здесь с отцом, сейчас пребывание на озере стало его единственной радостью и утешением. Ситуация взята исключительная: инвалида войны с двумя маленькими детьми бросила жена. О военной жизни героя говорится очень скупо, но обращает на себя внимание такая деталь: Костя не бросил пулемет, выходя из окружения, а волок его с собой. Умение выстоять, не поддаваться угрозам трудных обстоятельств сохранил в себе бывший фронтовик на всю жизнь.
К Косте Телегину, теперь уже деду, приезжает жена, уставшая от легкой жизни.
Смысл рассказа в том, что физически искалеченный войной человек оказывается способным вернуть нравственные силы той, которая растеряла себя в жизни.
Но в рассказе нет идиллического конца. «Наездилась, нажилась», — сама о себе с презрением говорит «гостья». Может быть, она поняла, насколько низко пала в глазах людей, и остаться с Костей значило для нее — остаться наедине со своей больной совестью. Уж лучше было не видеть постоянного укора в глазах безногого мужа и дочери, которая никогда не простит матери измены. И «гостья» решает во второй раз покинуть родной дом, надеясь убежать теперь от самой себя.
Проникновение в женский характер — стихия Прокопьевой. Если Лиюшка, Нюра сдают экзамен на зрелость в обстановке мирного труда рабочего коллектива, то в повести «Звереныш» женский характер проверяется испытаниями военных лет.
Женщина и война. Детство и война. Более несовместимых понятий не может быть. Такова авторская мысль, направляющая развитие сюжета.
Одна из тяжелых примет военного времени — дети, лишенные детства, их раннее повзросление. Прокопьева создает психологически правдивый образ девочки Лидки, только еще вступающей в жизнь. Один из лучших эпизодов повести — сцена с литовкой. Лидке сосед сделал литовку по ее росту, и вот она, как взрослая, спешит накосить свой стожок сена для любимицы семьи — Маруськи и ее теленочка. Косит неумело, но с самозабвением, по-хозяйски, как взрослая, а на косьбу с завистью смотрят двое соседских малышей, которые и литовку-то в руках еще не могут удержать.
Подобная сцена традиционна в современной литературе. Достаточно вспомнить роман Ф. Абрамова «Пряслины», где вместе с кормильцем Михаилом впервые выходят на покос, как на праздник, младшие братья и сестры. И тем не менее в повести Прокопьевой строки эти воспринимаются свежо, жизненно. В них отчетливо отражается народная основа характера.
Лейтмотивом проходит в «Звереныше» тема доброты, взаимной помощи. Именно эта взаимная духовная поддержка помогла Лидкиной матери и ее соседкам выстоять в годы войны.
На пути Лидки встречаются и такие, как «счетоводиха», оклеветавшая их, и падкий на солдатских вдов Герасим, отказавший в помощи в трудную минуту, и «тетенька» из района, которая так больно ранила детскую душу. Но не они определяли течение жизни. Им оказывали противодействие все понимающая многострадальная «мамка», учительница Мария Кондратьевна, соседка Палаша и многие другие.
События в «Звереныше» даются в восприятии Лидки, вместе с тем автор постоянно вносит свои коррективы в оценки действительности. Даны в меру и оправданы характером просторечья, свидетельствующие о знании Прокопьевой народного языка, умении отобрать наиболее необходимые речевые средства. Очень точно передает Прокопьева раннее повзросление девочки, почти ребенка. Лидка рассуждает как умудренная жизнью старушка, вместе с тем в эти взрослые речи постоянно врываются непосредственные детские интонации.
«— Здрасьте, Мария Кондратьевна! А я уже туто-ка, — с готовностью говорит Лидка. — Я вашу Лучинушку тоже пригоню, вы не беспокойтесь. Мамка мне сказала, что у вас женское недомогание и что вас надо беречь...
— Спасибо, Лида, спасибо... Ну, а ты как живешь?
— Ой, и не говорите, — всплеснула рукой Лидка. — Без слез и не расскажешь...
— Да что так?
— Как что: Маруська, паразитка, не обгулялась, Фекле хвост собака отцапнула, у мамки то и дело ноги болят, а тут сена дадут ли косить — прямо беда. Да еще стайка у Маруськи разваливается, как бы зимой волки не задавили нашу кормилицу...»
Еще приведем одну характерную сцену. В ней подробно рассказывается о том, как голодные ребятишки во главе с самой отчаянной из них — Лидкой стащили бидончик сгущенного молока со склада завода и припрятали его в вересковой яме. А когда пришли за своим сокровищем, оказалось, что сгущенку раскопали и съели собаки. И что же дети? Один, самый маленький, замахнулся камнем, но Лидка останавливает его и говорит: «Не тронь собак. Они тоже есть хочут».
В повести «Белая мель» (М.: Современник, 1976 г.) снова современная жизнь. Но герой ее — начальник цеха Петунин не повторяет Пегова («Такая длинная ночь»). Вот как Петунин реагировал на трагическое известие о каменщике Веревкине, получившем серьезную травму. Первая мысль «сколько ж у них детей?» долго не задержалась в его сознании. Он стал в свое оправдание утомительно думать о том, как разбирать причину аварии, как объясняться с женой Веревкина. Характерно, что и друг Петунина Спирин, о котором сообщается как о перспективном мастере-рационализаторе, хладнокровно бросает в утешение: «Травма? Ну, так и что, такая наша работа...» И ни слова о человеке. Ни слова о самом деле. Все воспринимается с точки зрения собственного благополучия. В тридцать лет — такое равнодушие, такая усталость от жизни!
Забвение друзья находят в ресторане. Именно здесь-то, в папиросном дыму, Петунин приходит к оправдывающей себя мысли: «Есть простые сизари».
Да, он звезд с неба не хватает, хотя когда-то и претендовал на нечто исключительное, когда-то подавал большие надежды.
Посмотрим, как герой ведет себя по отношению к женщине (традиционная черта всей нашей литературы, своеобразный нравственный критерий). И здесь то же самое. Он оправдывает только себя.
Вот Петунин с любящей его женщиной Юлей на озере, в воскресный день. Смотрит на Юлю холодным изучающим взглядом, сопоставляет с прежней женой: «Я — идиот, я приехал с ней на охоту, а думаю о Елене. Когда я думаю о Елене, я не могу прикоснуться к этой... Чепуха какая, я не могу от нее освободиться. Я не могу забыть ту... Елена, эта красивее тебя, но я не могу от тебя освободиться... Неужели так будет всегда?» И далее, насладившись приготовленными Юлией утками в опятном соусе, снова оценивающе, но уже мягче (повлиял сытный ужин с коньяком) «посмотрел на Юлю, высокую, стройную в спортивном синем костюме, и остался доволен».
Интересен такой факт. В механическом цехе Челябинского трубопрокатного завода состоялась читательская конференция по книге Прокопьевой «Белая мель». Рабочие очень точно уловили и отвергли главную черту характера Петунина: его половинчатость, эгоистичность. Они осудили Петунина за пассивность по отношению к жизни, к работе.
Прокопьева видит сложность и противоречивость жизни. Казалось бы, все ясно с Петуниным: ушел из цеха, сбежал от ответственности, стал снабженцем, хотя способен на большее, наконец-то обрел покой и свободное время. Но все не так просто. Стоило новому начальнику цеха позвонить и попросить нужные материалы, Петунин встрепенулся, заволновался, стал давать советы о ремонте своего родного детища.
Когда же он случайно узнал о конфликте между начальником и рабочими, об уходе лучших рабочих с завода, то и совсем затосковал, так как понял, как прирос душой к прежней беспокойной работе, куда вложено было много сил, понял, что совершил ошибку, бросив дорогое ему дело, понял также, что ошибку эту надо исправлять.
И хочется верить, что Петунин найдет в себе силы повернуть судьбу.
Нестандартна и Юлия, его возлюбленная. Ее характер и сродни другим женским образам, созданным Прокопьевой, и в то же время есть в нем новые грани. Новое в Юлии — ее интеллектуальность, это натура размышляющая, и размышления ее выходят за рамки быта и повседневности, ей свойственно умение понять человека и простить его, так простила она мать, покинувшую ее в детстве, так прощает Петунину эгоизм и душевную раздвоенность. Юлия, как и другие герои Прокопьевой, живет глубокой эмоциональной жизнью.
Конфликт переносится в сферу нравственных отношений. Синее озеро. Синие глаза Юлии, ждущие счастья. Беспомощный щенок, уткнувший холодный нос в ладонь хозяина. В отличие от Петунина, Юлия, как все женщины Прокопьевой, — цельная и чистая натура. Героиня хочет понять, можно ли в жизни положиться на Петунина, доверить ему себя, или все, что происходит у них, недолговечно? Не случайно привязался к ней мотив услышанной песни:
«Есть только миг между прошлым и будущим,
И этот миг называется — жизнь!»
В этой горькой неуверенности в любимом человеке, что постоянно гнетет Юлю, хотя она мужественно не показывает своего душевного состояния, и содержится авторская оценка Петунину. Оценка неназойливая, не бьющая в лоб, но отчетливо слышимая.
«Лиюшка», «Гостья», «Доски для баньки», «Под гитару», «Такая длинная ночь», «Белая мель» — такие разные по сюжету повести и рассказы содержат единый нравственный стержень и единый подход к герою — великому труженику. Рабочий человек Прокопьевой привязан к Уралу либо Зауралью, это его родина. Здесь его «три березы» у отчего дома, возле которых он ищет пристани после долгих скитаний; здесь его озера, сосновые боры, скалистые кручи. Он знает птичьи и рыбьи повадки, понимает толк в рыбалке и охоте, ему покорна лодка и яхта, суровый ветер веселит его душу.
Герои разных книг близки по духу и памятью о своем голодном детстве, о барачном быте, и любовью к заводскому труду, и тем, что умеют хранить верность своим «корням» и истокам, и тем, что не пройдут мимо обездоленного ребенка, приголубят все живое, будь это заброшенный щенок, старенькая кошка или строптивая корова.
Свой юбилей Зоя Егоровна Прокопьева встречает в неустанном поиске новых средств изображения действительности. Юбилей для каждого человека, а для художника в особенности, — это, прежде всего, повод для подведения предварительных итогов на определенном этапе своего творческого пути.
У Прокопьевой этапным стал поворот от рассказов и повестей к эпосу — она закончила первую книгу многопланового романа «Своим чередом». И хотя это произведение еще не опубликовано, было бы несправедливо о нем не сказать читателям в год юбилея писательницы. Ведь посвящают же литературоведы целые главы неопубликованным рукописям, ибо без этого представление о творческом пути было бы не полным.
Итак, о романе. Читателю, знакомому с книгами Прокопьевой, придется как бы перестроить свое восприятие на новую волну. Была у Прокопьевой традиция бытового правдоподобия в изложении событий. Был психологический анализ как главное средство раскрытия внутреннего мира героев. В новой книге есть элементы и того и другого. Но все это подчиняется иной стилевой манере, властно заявившей о себе в современной советской литературе.
Речь идет о притче, мифе, легенде, которая становится способом раскрытия народного мировосприятия. Эпичность — вот главная черта книги Прокопьевой.
«В этой деревне были странно украшены дома — ворота резные с витыми столбами, наличники кружевные, крылечки у домов резные, полотенца с коньков крыш причудливые. Над трубами печей жестяное кружево с флюгерами. У каждого дома светелка с овальным окном с витражами, даже у амбаров и бань тоже кружевные свесы, но самое дивное чудо в этом селе была церковь — высокая, с бревенчатыми стенами, со стрельчатыми окнами, с двадцатью двумя маковками, крытыми резной дощечкой, будто чешуей рыбной».
Живут в деревне мастера резьбы по дереву и камню, чьи искусные изделия расходятся по всей округе. Эти люди близки природе, знают тайны птиц, зверей и трав.
Взаимоотношения человека и природы — проблема нравственная и, вместе с тем, социальная. Вековая мечта народа о жизни, похожей на цветущий сад, воплощена здесь в символическом образе цветущего розового куста, лепестки которого лечат от душевного недуга, опадают в годы лихолетья, оживают вновь. Мотив этот варьируется на протяжении всей книги.
Мотив предвидения, пророчества, слитности с природой сопровождает многие образы героев. Символичен образ глухого таежного леса, куда переселятся жители деревни Истошное и создадут там своими руками новые жилища с такой же нарядной резьбой, а оставленное ими село зарастет лесом.
Условность образов органично сочетается в романе с конкретно-историческими событиями 30—40-х годов: коллективизацией, строительством тракторного завода на Урале (он условно назван «Гигантом»), Великой Отечественной войной (подвиг народа в тылу, выпуск танков на заводе «Гигант»).
Автор не проходит мимо острых углов и противоречий этого сложного времени, но главное внимание свое сосредоточивает на движении времени, на стойкости и мужестве народа, вынесшего нелегкие испытания и сохранившего себя и своих детей. Эпический образ народа глубокое выражение находит в характере главного героя Нила Краюхина.
Образ этот конкретен, индивидуален и вместе с тем выдержан в приемах реалистической условности. Именно в Ниле сосредоточен разум народа, его мастерство, его способность побеждать трудные обстоятельства жизни, сноровку, могучую силу духа.
Нил проходит сложный путь от помощника кузнеца, землекопа, строителя до крупного организатора производства, награжденного тремя орденами В. И. Ленина. И этот путь исторически закономерен.
Нельзя без волнения читать те главы романа, где идет речь о работе подростков на заводе «Гигант», об их барачном быте. Здесь тоже были свои заводилы. Главный из них — сын Нила — Нил-младший, парнишка 13 лет, сплотивший вокруг себя беспризорных детей. Нил ничего не знает о своем отце, мать он потерял, и теперь сам заботится о себе и своих товарищах.
«Детские эпизоды» написаны с таким глубоким знанием барачного быта, что, читая их, целиком уходишь в эти, ранящие душу, разговоры детей, напоминающих умудренных жизнью старичков.
Тема, начатая в «Звереныше», нашла в романе свое достойное продолжение. Подростки, спящие после рабочей смены на бетонном полу, так как уже не оставалось сил добраться до барака. Подростки, работающие наравне со взрослыми, подростки, мечтающие попасть на фронт, забота старших о детях, — все это реальные приметы быта тыла в годы войны.
Тяжелой ценой ковалась победа над врагом, и только морально-политическое единство народа дало возможность выстоять и победить. Этой мысли подчинена вся образная система романа.
Еще одна особенность этого романа состоит в том, что жизнь представлена, если можно так выразиться, в буйстве страстей; человек раскрывается в минуты душевного и физического подъема, когда проявляется вся полнота его чувств.
Щедрой размашистой кистью нарисованы взаимоотношения Ульяны, Катерины, Устиньи с Нилом Краюхиным. Ульяна проносит свою любовь к Нилу через всю жизнь и является поддержать в его последний смертный час.
Страстность Катерины, нежность и преданность Устиньи — все это в избытке достается Нилу, воплотившему в себе мужественность и красоту, силу и духовность своего народа.
В романе много массовых сцен, в них народ веселится, плачет, строит, митингует; в монологах, диалогах, многоголосии создается образ динамичный, изменяющийся во времени и отражающий это время.
Первая книга романа «Своим чередом» завершается событиями военных лет. В эпилоге мы узнаем о том, кем стал Нил Краюхин через 40 лет после войны. Он выполнил свой долг, завершил свое дело.
Новое поколение даст и нового героя. Но об этом еще предстоит написать. Хочется пожелать Зое Егоровне Прокопьевой нового творческого взлета в дальнейшем освоении проблем нашей современности.
Лидия Гальцева
«ЯИК, ЯИК, ТЫ ЗВАЛ МЕНЯ...»
(Сергей Есенин и Урал литературный)
«Своеобразно талантливым и законченно русским поэтом» назвал А. М. Горький Сергея Есенина, поэта, кровно связанного со своей Родиной, с духовной жизнью родного народа.
«Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к родине. Чувство родины — основное в моем творчестве», — признавался поэт. Есенинские юбилейные торжества, которые в прошедшем году отмечала наша страна, вылились в грандиозный праздник, который еще раз подтвердил, как глубока любовь народа к своему национальному гению, как проникновенно входит в сердца и души советских людей исполненная патриотизма и гуманистического пафоса есенинская крылатая муза. В эти дни особенно рельефно и значительно, ярко и весомо предстало перед нами художественное наследие поэта. Оно прочно вошло в сокровищницу не только отечественной, но и мировой культуры.
«Сергей Есенин как поэт не мог не родиться. Без него наше представление о времени революции было бы далеко не полным. Он, как и Маяковский, пришел в поэзию не по капризу тщеславия, а был мобилизован и призван Революцией», — писал поэт Василий Федоров. Судьба Родины и народа, особенно многомиллионной армии русского крестьянства в бурную революционную эпоху — вот что определяет идейный пафос и общественное значение поэзии Есенина, признававшегося в автобиографии, что он «в годы революции был всецело на стороне Октября». Революционная эпоха внесла в его стихи пафос и воодушевление.
«Да здравствует революция
На земле и на небесах!» —
провозгласил С. Есенин в стихотворении 1918 года «Небесный барабанщик». Дальнейшее развитие эта тема получит в таких зрелых произведениях поэта, как «Русь Советская», «Письмо к деду», «Ответ», поэма «Анна Снегина». О том, что поэтическое освещение революции было в центре внимания поэта, свидетельствуют даже названия его книг «О России и Революции», «Русь Советская», «Страна Советская» и других, увидевших свет в первые годы Советской власти.
Творческое влияние Есенина на поэтов-современников, а также на все последующие поколения советских поэтов ощутимо и плодотворно. Это влияние испытали А. Твардовский, М. Исаковский, А. Прокофьев, Б. Корнилов, П. Васильев, В. Наседкин, Д. Семеновский. Есенину обязаны своим поэтическим возмужанием и уральские поэты: Б. Ручьев, В. Губарев, В. Макаров, М. Люгарин, А. Исетский, В. Сорокин, В. Богданов, Г. Суздалев, А. Павлов.
Урал в творческой судьбе Сергея Есенина занимал особое место. С нашим краем связаны бунтарские, вольнолюбивые мотивы дооктябрьской лирики поэта. Урал — место царской каторги и ссылки — предстает в поэзии Есенина синонимом свободолюбия и непокорного бунтарского духа нашего народа:
О, сторона ковыльной кущи,
Ты сердцу ровностью близка,
Но и в твоей таится гуще
Солончаковая тоска.
. . . . . . . . . . .
Но и тебе из синей шири
Пугливо кажет темнота
И кандалы твоей Сибири,
И горб Уральского хребта.
Образ Урала не случайно возникает в этом стихотворении, написанном в 1916 году. Из писем Есенина к другу юности Г. Панфилову известно, что поэт в 1913—1914 годах принимал деятельное участие в революционном движении рабочих московской типографии Сытина. Недавно исследователи обнаружили новые документы, подтверждающие причастность Есенина к этим событиям. В Центральном государственном архиве Октябрьской революции в Москве хранится дело, заведенное на Есенина Московским охранным отделением. В картотеке охранки поэт значился под кличкой «Набор». За ним была установлена слежка, осенью 1913 года на квартире поэта был произведен обыск.
Аресты организаторов демонстраций и забастовок типографских рабочих, полицейские репрессии, обыски и слежка шпионов — глубоко возмутили Есенина:
Сбейте мне цепи, скиньте оковы!
Тяжко и больно в железе ходить,
Дайте мне волю, желанную волю,
Я научу вас свободу любить.
Этими словами начиналось письмо поэта Панфилову. «...Здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает свои ледяные объятия и несет их бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит», — писал Есенин другу. Политический смысл этих иносказаний вполне ясен.
На Южный Урал, в Оренбург, под надзор полиции был выслан из Москвы один из близких друзей поэта, профессиональный революционер, член РСДРП, П. А. Кобозев. Его в 1914 (по другим сведениям — в 1915) году посетил Сергей Есенин. Во время своего первого приезда на Урал поэт заходил в редакции местных газет, в одной из них — «Оренбургская жизнь» — он оставил тетрадь своих стихотворений. Что это были за стихи и какова судьба есенинской тетради, к сожалению, до сих пор неизвестно. Несомненно одно, что уральская тематика в творчестве Есенина этих лет возникла под непосредственным впечатлением поэта от поездки в наш край.
Интерес к Уралу вновь дал себя знать в период работы Есенина над историко-революционной поэмой «Пугачев». Уже в конце 1920 года поэт был озабочен поисками «материалов по Пугачевскому бунту». Он перечитал «Историю Пугачева» и «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина. «Я несколько лет изучал материалы, — рассказывал он одному из своих знакомых, — и убедился, что Пушкин во многом был не прав». В частности, Есенина не удовлетворил тот факт, что у Пушкина почти не упоминаются имена бунтовщиков. Ему хотелось дать более полнокровным образ Пугачева: «Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами».
«Пугачев», свидетельствовала Н. Грацианская, был написан «в окружении эрудитных томов». В. Вольпин, посетивший квартиру Есенина в Богословском переулке, видел на рабочем столе поэта несколько книжек о Пугачеве. Достаточно напомнить, что среди действующих лиц поэмы встречается только одна вымышленная фамилия — казака Крямина, предателя, погибшего от руки Пугачева. Остальные герои сохраняют подлинные фамилии сподвижников Пугачева: Кирпичников, Караваев, Оболяев, Зарубин, Хлопуша, Подуров, Шигаев, Торнов, Чумаков, Бурнов, Творогов. Зловещая фигура предателя Крямина, «выдуманного» поэтом, не нарушает тактичности Есенина в обращении с историческими фактами.
Исследователи предполагают, что Есенину было известно и о работе В. Г. Короленко над историческим романом о Емельяне Пугачеве «Набеглый царь» (в 900-е годы Короленко, изучая исторические источники, длительное время жил в Уральске).
Не удовлетворившись только изучением документов и знакомством с опытом своих предшественников, Есенин весной 1921 года предпринимает поездку в киргизские степи и на Волгу, чтобы проделать тот исторический путь, которым шел Пугачев со своим войском. Путь этот проходил по маршруту: Москва — Самара — Оренбург — Ташкент.
Поезд шел медленно, подолгу задерживаясь на больших станциях. В Самаре он стоял несколько суток. «Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые едем-едем, а оглянешься в окно — как заколдованное место проклятая Самара, — писал Есенин с дороги. — За поездом у нас опять бежала лошадь (не жеребенок), но я теперь говорю: «Природа, ты подражаешь Есенину...»
Еще не отгремела гражданская война. Время было голодное и холодное. Не хватало хлеба, не хватало топлива, не хватало бумаги. В Оренбурге, где остановился поезд, гуляла холера. На заборах висели плакаты, призывающие к борьбе с эпидемией. Война, разруха, голод, болезни — этим темам были посвящены полосы выходящих в то время в Оренбурге газет «Степная правда» и «Коммунар». Санчасть 1-й Армии издавала журналы «Красные зори» и «Санпросвет», вокруг которых группировались оренбургские поэты: Постников, Васильев, Батрак, Шибаев, Корсаков. Активно действовал кружок пролетарских писателей, руководимый П. И. Заякиным-Уральским (умер в 1920 году).
Есть косвенное свидетельство (книга А. Мариенгофа «Роман без вранья»), что Есенин во время своего вторичного пребывания в Оренбурге вновь побывал в редакциях местных газет, выступал перед поэтами. Поэт бродил по городу, беседовал со старожилами уральского края, купался в реке Урал. Его интересовало буквально все: оренбургские казачьи песни и предания уральской старины, приметы нового в жизни, суровые очертания природы.
Возвращаясь в вагон, Есенин работал над рукописью поэмы «Пугачев». По мере накопления впечатлений в черновиках все чаще и чаще проскальзывают названия уральских городов, рек, местечек: Черемшан, Яик, Иргис, Сакмара, Оренбург, Уфа, Сарепта, Гурьев, Челябинск:
«От Сакмары проползло на Иргис»;
«Оттого шлет нам каждую неделю
Приказы свои Оренбург»;
«Задремал буйный Яик»;
«Оренбургская заря красношерстной верблюдицей»;
«Видали, как тянулись за Чусовой» и т. д.
Более того, за каждым эпизодом «Пугачева» стоит реальное событие, описанное в научной литературе. Вспомним хотя бы страстный поэтический монолог казака Шигаева, за которым стоит подлинный факт:
Не дрожим мы, ничуть не дрожим!
Наша кровь —
не башкирские хляби.
Сам ты не знаешь ведь,
чьи ножи
Пробивали дорогу
в Челябинск...
Или монолог Зарубина, тоже имеющий фактическую основу:
Двадцать крепостей мы забрали у неприятеля,
И еще тысячи возьмем крепостей,
И в Казани, и в Перми, и в Саратове
Точит чернь топоры на властей.
Рукопись поэмы с первоначальным заглавием «Поэма о великом походе Емельяна Пугачева» отражает процесс работы поэта. Такая, казалось бы, простая строка, как «Яик, Яик, ты звал меня», имела более десяти редакций. (Напомним читателям, что Яик — старинное название реки Урал.) В целом, как подсчитали исследователи, количество вариантов вчетверо превышает основной текст. Поездка, продолжавшаяся-около двух месяцев, оказалась весьма продуктивной в творческом отношении. На обратном пути Есенин уже заканчивал работу над поэмой. На последней странице черновика, хранящегося в Центральном государственном архиве литературы и искусства, рукой Есенина обозначено время непосредственной работы над поэмой: «1921, старый стиль: февраль-август, новый: март-август». Поэму «Пугачев» сам поэт охарактеризовал как «действительно революционную вещь».
В период работы над поэмой «Пугачев» Есенин, по словам его сестры Е. А. Есениной-Наседкиной, собирался также посетить Башкирию. О ней ему много рассказывал его близкий друг, поэт Василий Федорович Наседкин, с которым Есенин близко сошелся в период учебы в университете Шанявского. Поэтов сближали возраст, общность поэтических биографий, размышления о судьбах русского и башкирского крестьянина, о путях перестройки деревни. Однокурсник Есенина и Наседкина Б. А. Сорокин рассказывал о Наседкине: «Он приехал из Башкирии. Пишет стихи. В них много солнца, ветра, тихой грусти к людям бедных деревень, разбросанных в неоглядных просторах пахучих степей».
Есенина тянуло к Наседкину, который с грустью простился с патриархальной деревней и, не колеблясь, принял новую, которую утверждал и отстаивал семь лет с винтовкой в руках. «Твои стихи близки мне, — признавался Есенин, — но у тебя степи, а у меня приокский край, мещерская глухомань, березы и рябины. У вас в Башкирии и ветел-то, должно, нет? А у нас без ветел не обходится ни одно село...» Однако Есенин на этот раз ошибся. Вот какой предстает в стихах Василия Наседкина его родная башкирская деревня Веровка, приютившаяся на речке Сухайле:
Ветер тише — темный, дальний, древний.
Я иду обратно. Мне приветно
Машут ветлы над глухой деревней,
Очень низкой и едва заметной,
Словно вся она объята дремой
Под истлевшей выцветшей соломой.
Я смотрю и чувствую — унижен
Этим видом азиатских хижин...
Конечно, В. Наседкин долгое время находился под влиянием С. Есенина, которого считал «величайшим лириком наших дней», и в его стихах — не редкость есенинские интонации. Но было и обратное влияние. Сестра Есенина, Екатерина Александровна, рассказывала о встрече двух поэтов после длительной разлуки в начале 1924 года в редакции журнала «Красная Новь»: «...Сергей сидел, опустив низко голову, чтобы не смущать товарища, и хвалил стихи Наседкина, особенно стихотворение «Гнедые стихи»... Есенин почти три года не был в своей деревне. «Я последний поэт деревни» — было его прощальное стихотворение. Но, черт возьми, деревня-то жива! Встреча с Наседкиным очень обрадовала Есенина, и одна из первых работ после встречи с Наседкиным называлась «Письмо к матери»: «Ты жива еще, моя старушка?..» Форма писем в стихах Есенина навеяна Наседкиным».
В. Наседкин обладал красивым голосом, знал множество народных песен. Есенин не однажды был слушателем старинных казачьих песен, исполняемых его другом. Особенно восхищала его песня «День тоскую, ночь горюю».
«Знатоки и любители народной песни находились и среди наших гостей. Среди них выделялся своим глуховатым тенором Василий Наседкин, — вспоминала А. А. Есенина. — Как сейчас вижу его, подперевшего щеку рукой, полузакрывшего глаза. И как сейчас слышу негромкую, протяжную песню оренбургских казаков «День тоскую, ночь горюю».
Сергей Есенин, и сам знавший много произведений русского народного песенного творчества, сплошь и рядом пользовался в своих стихах народно-поэтическими средствами художественной выразительности. А многие его произведения построены по образцу и подобию песен: «Подражание песне», «Песня», «Песнь о собаке», «Песнь о хлебе» и т. д. В лирике Есенина отразился особый «лад» русской поэзии, ее национальный характер. «Мне мил стихов российских жар», — признавался он.
И это высказывание относится не только к устному народному творчеству. Есенин был превосходным знатоком поэзии Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Некрасова. С поразительной чуткостью он реагировал на яркое поэтическое слово, поддерживал начинающих талантливых поэтов.
В 1960 году литературовед Ю. Прокушев опубликовал не известные ранее критические статьи поэта. Одна из них — отзыв Есенина на «Сборник пролетарских поэтов», вышедший в 1918 году в издательстве «Парус» под редакцией А. М. Горького, — особо привлекла наше внимание. Сочувственно в целом оценивая творчество начинающих пролетарских писателей, как первые шаги ребенка, «когда этот ребенок, неуверенно и робко ступая, качается во все стороны и ищет инстинктивно опоры в воздухе», Есенин едва сдерживает снисходительную улыбку. Безжалостно критикует печально известные строки поэта Кириллова: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, растопчем искусства цветы», называя их «довольно громкими, но пустыми». А в стихах Ивана Морозова отмечает «шаткость строк, похожую на сосну корнями вверх». «Но узоры у некоторых, — пишет далее Есенин, — как, например, у Кондратия Худякова, попадаются иногда довольно красивые и свежестью своей не уступают вырисовке многих современных мастеров». Речь здесь идет о стихах уральского поэта-самоучки Кондратия Худякова, который в 10—20-х годах жил в Кургане, печатался в «Народной газете» и «Курганском вестнике», был близок Ивану Малютину и Всеволоду Иванову, при участии которого издал в 1916 году свой первый поэтический сборник «Сибирь». Стихи К. Худякова были проникнуты общественными мотивами. В них слышались боль и сочувствие угнетенному человеку, звучал гневный протест против произвола и насилия, раздавались призывы к борьбе за свободу и счастье народа. В стихотворении «Сибирь» он писал:
Страна колодников, я верю, ты воспрянешь
И сбросишь гнет томительного сна!
Моих надежд ты, верю, не обманешь:
Из края изгнанных — избранных краем станешь,
Моих отцов суровая страна.
Стихотворения К. Худякова «Осчастливлен наследием дедовым» и «Ночь», опубликованные в «Сборнике пролетарских поэтов», — свидетельство идейной близости поэта «буревестнику революции» М. Горькому и несомненного поэтического мастерства, отмеченного С. Есениным. К. Худяков — один из немногих уральских поэтов-современников Есенина, заслуживших столь высокую оценку своего творчества.
В годы, когда молодая Советская литература делала свои первые шаги, когда необычайно оживилась тяга к художественному творчеству рабочих и крестьян, завоевавших великое право овладеть суммой «всех тех богатств, которые выработало человечество», имя Сергея Есенина было популярно и любимо повсюду в стране. Урал в этом отношении не был исключением. Произведения С. Есенина публикуются в начале 20-х годов на страницах уральских газет и журналов «Маховик», «Колос», «Товарищ Терентий» рядом с произведениями В. Маяковского, Н. Асеева, В. Каменского, С. Клычкова, С. Обрадовича, А. Пришельца, Н. Павлович и других. К этому времени относится близкое знакомство С. Есенина с уральскими писателями Ю. Либединским, В. Правдухиным, Л. Сейфуллиной.
Неизвестно, какими путями проникла на Урал маленькая поэма Есенина «Товарищ», в которой он приветствует Октябрь, предвосхищая некоторые образы поэмы А. Блока «Двенадцать», но уральские литераторы познакомились с этой вещью сразу же, как только она увидела свет. «Поэма мне понравилась, — вспоминал Юрий Либединский о первом прочтении «Товарища» в начале 1918 года. — Но выражение «Железное слово «Рре-эс-пу-у-ублика!» — так кончается поэма — больше чем понравилось: именно таким, могучим, железным воспринимался тот новый советский строй, который возникал в огне и грохоте Октябрьского пожара». Ю. Н. Либединский заканчивал в это время челябинское реальное училище и опубликовал свой первый рассказ «Лесные чары» под псевдонимом Ю. Логан. В 1923 году, когда автор «Недели» и «Комиссаров» переехал в Москву, он близко сошелся и подружился с Есениным. Последний не раз выносил на товарищеский совет Либединского свои творческие замыслы.
В 1918—1921 годах жили в Челябинске и делали первые шаги в литературе, увлеченно и самоотверженно занимались культурно-просветительной работой будущая известная писательница Л. Н. Сейфуллина и ее муж, критик В. П. Правдухин. В эти годы они были еще только активными читателями Есенина. Но, начиная с 1922 года и вплоть до кончины поэта, В. П. Правдухин регулярно-выступает в уральской, сибирской и центральной прессе со статьями о Есенине, критическими заметками и эссе. «Есенин на распутье», — сказал В. П. Правдухин в 1922 году. А уже в следующем году критик отметит, что «Есенин вновь обрел себя, словно снова родился». В посмертном очерке «Сергей Есенин» (1926) Правдухин назовет поэта «частицей истории нашей эпохи», «Стихи Есенина зовут нас призывно и нежно, как звала его мать к родному дому, к братству, дружбе, любви, которыми мы обязаны будем после Есенина до краев наполнить наше существование», — напишет он в этом же очерке. В 1927 году, отстаивая Есенина от нападок вульгарно-социологической критики, В. П. Правдухин уверенно скажет о том, что наследие большого русского поэта необходимо знать последующим поколениям, потому что Есенин «дает такой подъем и размах доподлинных человеческих чувств, нравственного напряжения, что после его строк хочется быть участником большого человеческого искусства...»
Позднее, живя уже в Москве, Л. Н. Сейфуллина и В. П. Правдухин входят в круг близких друзей С. Есенина и его семьи. Лидия Николаевна воссоздала впоследствии облик поэта в своих мемуарах.
Январская книжка журнала. «Колос» (издавался в Свердловске) за 1926 год вышла с портретом Сергея Есенина и помещенным под ним некрологом. «Есенин — выходец из маленькой деревни Рязанской губернии, — сообщал журнал. — Стихи начал писать еще в ранней юности. За свою недолгую жизнь (умер 30 лет от роду) Есенин написал много книжек стихов: «Трерядница», «Голубень», «Пугачев», «Москва кабацкая»... Смерть Есенина — большая потеря для советской литературы».
А в следующем номере под рубрикой «Что читать крестьянину» журнал «Колос» рекомендовал выпущенную Госиздатом в 1925 году отдельным изданием «Песнь о великом походе» С. Есенина. Здесь же была опубликована рецензия на это произведение, в которой приветствовался революционный пафос поэмы, ее связь с современностью:
За один удел
Бьется эта рать,
Чтоб владеть землей
Да весь век пахать.
Чтоб шумела рожь
И овес звенел,
Чтобы каждый калач
С пирогами ел.
В 20-е годы имя Сергея Есенина было популярно не только среди молодых «крестьянских» поэтов — ему подражали, у него учились «пролетарские» поэты, участники многочисленных литературных кружков, действовавших на крупнейших новостройках Урала.
Влияние Есенина заметно проявилось в творчестве свердловского поэта Василия Макарова, члена литературной группы «На смену!» Лирический герой его стихов так же, как и герой Есенина, крестьянин по происхождению, оказавшись в городе, многого не понимает и недооценивает, живет воспоминаниями о родной деревне, о материнском доме. В стихотворении «Я вернусь» Макаров писал:
Да, в моих родимых селах
Не устали говорить,
Что вернусь я к славным долам
В блеске утренней зари.
Что зеленою долиной
Отшумит табун коров
И что ждет родного сына
Материнский светлый кров.
А в стихотворении «В дороге» Макаров любовно запечатлел лирически взволнованное состояние своего героя, возвращающегося в родные края, где все ему дорого и близко. В полном союзе с человеком выступает природа, ликующая и одухотворенная:
Я снова еду мимо пашен
В телеге тряской в отчий дом,
Мне степь серебряная машет
Своим широким рукавом.
Бежит порывисто навстречу
Моя ликующая быль,
И на мои худые плечи
Ложится золотая пыль.
. . . . . . . . . . .
Мне любо в сладком ожиданье
Мечтать с дорожною сосной
О скором радостном свиданье
С моей родимой стороной.
Ярослав Смеляков, побывавший в конце 1932 года на Урале, познакомился с творчеством Василия Макарова, который к тому времени успел выпустить сборник своих стихов «Огни соревнования», стал признанным вожаком молодых уральских поэтов и возглавил литкружок «Буксир» в Магнитогорске. В журнале «За Магнитострой литературы» Смеляков опубликовал «Письмо поэту Макарову», в котором содержалась дружеская и вместе с тем взыскательная оценка его творчества. Характеризуя стихи Макарова 1926—1928 годов, он находит этот период творчества «наиболее полнокровным», несмотря на сильное влияние Светлова и Уткина. «Еще чаще в твоих стихах прорывается Есенин, — писал Смеляков. — Но поэты эти взяты у тебя не воровато. Это честное, прямое влияние хороших поэтов... Влияние, которое ты признавал. И то, что у тебя было несколько учителей, у которых ты брал все лучшее, при помощи которых ты несомненно рос, — сделало тебя на какой-то период одним из первых поэтов Урала».
Но наряду с такими стихами Макарова, как «Уральская песня», «Мечта», «Я вернусь», «В дороге», в которых чувствовалось подражание Есенину, уральская критика 30-х годов отмечала «самобытность» поэта, умение нащупать оригинальные пути творчества». Они со всей очевидностью проявились в стихотворениях «Победа», «Мост» и ряде других, где поэт поэтически воспроизвел приметы нового, проникающие в жизнь и быт уральской деревни, показал, как рушатся старозаветные устои. Так, в стихотворении «Мост» он дает лирическую зарисовку субботника как нового явления деревенской жизни, которое вызвано колоссальными сдвигами, происшедшими в сознании сельского труженика:
К речке зачарованной
Льнет молодой народ.
Дорогами неровными
В живой мирской поре
Скрипят телеги с бревнами,
Как песни на заре.
Со смертью Есенина, которую тяжело переживал Макаров, в его стихи проникают не свойственные ему ранее мотивы тоски, уныния, разочарования — явление, в какой-то мере показательное для молодой поэзии 20-х годов и закрепленное в понятии «есенинщина». Но эти мотивы не стали определяющими для лирики Макарова. В ответ на справедливую критику он выступил со стихотворением, ставшим для него программным на новом этапе:
Не пора ли ответом достойным
Слова горькой правды сказать, —
Что и дико, и непристойно
Нам во всем
Дурака валять.
Надо только прислушаться к зову
Наших дней,
Наших весен и зим,
И тогда мы уже коровой
Опечаленной не загрустим.