К началу 1974 года в коллективе остаются трое — Ярушин, Гуров и Антонов. Казалось, все кончено и ансамбль распался. Но тут Ярушин принимает важное решение: выбирает путь профессиональной эстрады. Это решение поддержал художественный руководитель Челябинской филармонии В. Д. Стрельцов. И с 1974 года «Ариэль» становится коллективом Челябинской филармонии.

Однако наивно было бы полагать, что у ансамбля началась здесь легкая жизнь. На смену одним трудностям пришли другие.

Как в гастрольной круговерти нарабатывать репертуар? Как не превратиться в контору по прокату песен? Как не потерять живого контакта со слушателями (ведь тем и сильны любительские ансамбли, что они — как бы часть слушателей и прекрасно ориентируются в колебаниях музыкального спроса)? Со всей остротой на передний план выдвинулись вопросы творческие. Оказалось, что удержаться в профессионалах на достойном уровне ох как не просто! Многие ВИА, ярко вспыхнув, пропадали в небытие, выходя в открытый и безбрежный «космос» профессиональной эстрады. В тот период только в Москве работало около пяти тысяч ВИА. Кто их теперь помнит?

«Многие люди, — писал в одной из статей Р. Паулс, — даже профессионально образованные, имеют весьма смутное представление о том, как тяжел и сложен труд музыканта ВИА». «Они режимные ребята», — говорил об артистах первый директор «Ариэля» В. Колтунов.

Действительно, жизнь артиста ВИА регламентируется жестким ритмом. На гастролях болен ты или здоров не имеет значения — твое место на сцене. По два концерта в день с полной отдачей — не редкость. Да еще нужно репетировать, чтобы дома максимально выкроить время для семьи, для детей. Но и дома репетиции — каждый день, ведь встают все новые и новые творческие задачи.

В таких условиях «выживает» только сплоченный коллектив, у которого есть крепкий лидер. Он и профессиональный музыкант, сочинитель и аранжировщик, а также худрук, заботящийся об общем «классе» артистов, и менеджер.

«Ариэль», как и другие ансамбли, — вот еще доказательство в защиту этой модели для музея ВИА — не мог долго задержаться на стадии коллективного руководства. Все больше и больше выделялся в нем общепризнанный лидер — Валерий Ярушин.

Крупным планом: Валерий Ярушин

В семье Ярушиных особых музыкальных талантов не было. Отец, правда, играл на гармошке-хромке. Научил и Валерия. В детском саду тот был первый гармонист, и вся группа отправлялась из садика в школу под специально разученный им марш на мелодию «Провожала Ваньку мать во солдаты».

После смерти отца материальное положение семьи ухудшилось (кроме Валерия, мать воспитывала еще двух дочерей). Было нелегко, но музыкальную школу мальчик не бросил. Заметим, что приняли его туда с испытательным сроком после долгих уговоров матери — музыкального слуха у Валерия почему-то не обнаружили.

Однако свою первую получку — 14 рублей — он заработал не как музыкант, а как актер пионерского театра при Челябинской студии телевидения, за участие в одном из телевизионных спектаклей. Долгое время он даже раздумывал: выбрать ли ему театральную сцену или музыку?

Судьба с ранних лет приучила его к самостоятельности. Он рано начал обеспечивать себя материально и помогать семье — подрабатывал в разных музыкальных ансамблях Челябинска и Копейска. Кстати, в Копейске в ВИА «Поющие сердца» впервые встретился с электромузыкальными инструментами и сделал первую в жизни аранжировку песни «Спасибо, сердце» из репертуара Л. Утесова.

В 1967 году, учась в Челябинском музыкальном училище, организовал инструментальный ансамбль «Джаз-балалайка». Через год во Дворце культуры завода им. Колющенко возглавил вокально-инструментальный ансамбль, которому дал имя «Аллегро».

А в это время в Челябинске уже гремит «Ариэль-66» с Львом Гуровым и репертуаром «под Битлз». В репертуаре же «Аллегро» сразу установилась традиция — исполнять только песни советских композиторов. На шутливых соревнованиях этих групп жюри всегда отдавало предпочтение группе «Аллегро», симпатии же зрителей чаще были на стороне «Ариэля». И всегда существовала третья точка зрения, почти по Гоголю: вот если бы идейную направленность «Аллегро» да соединить с эмоциональностью «Ариэля»... Это удалось осуществить в начале 70-х годов, когда родился новый «Ариэль».

Тем временем Ярушин учился уже в институте культуры. Много работал. Учился у педагогов, учился у жизни, использовал все возможности. Летом со своим баяном ходил по деревенским свадьбам. Много раз смотрел и музыкальные кинофильмы «Шербурские зонтики», «Девушки из Рошфора», перекладывал на ноты музыку фильмов — магнитофона у него не было. «Кавказскую пленницу» смотрел 53 раза. Присматривался, когда возникает смех, что его вызывает. И новая музыка входила в репертуар его ансамблей.

Работа в «Аллегро», а потом в новом «Ариэле» привлекает его не в последнюю очередь материальной стороной. Но после первых успехов русских народных песен в его обработках он начал смотреть на «Ариэль» как на дело всей жизни. Именно композиторское творчество утвердило его в «Ариэле» как бесспорного лидера и открыло путь творческого восхождения, пик которого, можно надеяться, еще впереди.

Ярушин — человек больших творческих планов, высоких отдаленных целей. Он не любит раскрывать их, неохотно пускает в свою творческую лабораторию. Но всегда чувствуется, что он не живет одним днем, хорошо видит перспективу ансамбля и умело приближает к ней коллектив. За годы в «Ариэле» он выковал в себе и качество организатора, объединив и сцементировав в творчестве удивительно разные личности своих коллег. Вызывает огромное уважение тот черновой труд, который позволил ему подняться над не очень благоприятными для формирования его культурного уровня житейскими обстоятельствами, его умение взять от общения с народом самое ценное — глубинное понимание народного творчества.



В конце 1984 года «Ариэль» выступал во втором отделении большого эстрадного представления в московском Дворце спорта в Лужниках. Подстраиваясь к ходу концерта, который продолжался уже полтора часа, челябинские артисты решили выступить перед подуставшим слушателем с облегченным репертуаром: некоторыми русскими народными песнями, а также особо популярными в их исполнении — «Комната смеха», «Баба-Яга», «В краю магнолий»...

На этом концерте присутствовала государственная комиссия, оценивавшая программы с точки зрения их соответствия сегодняшним задачам. «Ариэлю», допустившему тактическую ошибку, было высказано много серьезных замечаний. Прозвучало даже такое: «Если бы это был не «Ариэль», мы бы немедленно поставили вопрос о расформировании коллектива».

Ансамбль точно попал под холодный душ. О своем творчестве привыкли слышать чаще хорошие и даже лестные слова. Но вдруг такое! И вот назначен специальный концерт, на котором перед госкомиссией нужно не просто подтвердить свою репутацию, а, пожалуй, отстоять право на свое существование. Было от чего заволноваться.

Репетиции новой программы проходили неровно. Взяли в репертуар новые песни: «Россия помнит» Р. Геппа и «Это Южный Урал» В. Ярушина, песни военных лет — «Днем и ночью» Н. Богословского, «Партизанская борода» Л. Бакалова. Из старых программ подняли «Тишину» Л. Гурова, рок-сюиту А. Морозова «Утро планеты». Вошла в программу и песня Е. Гудкова «Танкоград». Эти песни обогатили первое отделение концерта, придали ему актуальность. Впервые в программе так четко обозначились «географические» приметы ансамбля, что он — коллектив уральский.

Существенные добавления получил цикл русских народных песен. В него вошли лирические песни — старые «Как из бору-борочку», «На горе, на гороньке» и новая — «Дубровушка». Традиционные для «Ариэля» шутливые русские народные песни пополнились еще одной аранжировкой — «Пчелочка златая».

На репетициях не только совершенствовалось исполнение песен, добавлялись новые краски, но очень трудно, медленно выстраивалась программа в целом.

С чего открывать концерт? Куда вставить неудобную, трудно сочетаемую с другими произведениями рок-сюиту «Утро планеты»? Чем завершить концерт? Эти вопросы вплоть до самого важного отчетного концерта не находили ответа.

Никак не получалось — просто сесть за стол и «вычислить» концерт. Слушатели своими эмоциями постоянно вносили коррективы. Таким образом, программы «Ариэля» — это отчасти и творчество слушателей.

...Как один концерт не похож на другой, так не похожи друг на друга и репетиции. Бывают добродушно-вольготные (это поначалу), бывают деловые, когда все удается с первого раза. Бывают и резкие, нервные в конце репетиционного периода перед сдачей программы областной комиссии.

Но все репетиции начинаются одинаково.

Раньше всех на пустой сцене концертного зала появляется рабочая группа. Устанавливается аппаратура. Ритуал этот отработан до мельчайших подробностей. Имеют значение и несущественные на первый взгляд детали. Например, Борис Каплун по всей стране и за границу таскает за собой красную тряпицу, которую аккуратно на каждой репетиции или на концерте стелет на стульчик. Без нее Каплун начинает нервничать. Гепп не расстается с какой-то обшарпанной подставкой в форме мениска.

Взрослые люди! Казалось бы, какая ерунда лежит в основе творческой уверенности. Но это детали из артистического мира, наполненного за долгие годы совместной работы своими мифами и не всегда открывающегося для непосвященного.

Лет шесть назад ленинградские социологи попробовали выяснить, из чего складывается микроклимат ансамбля. Удивленные фактом редкого для ВИА долгожительства коллектива в одном составе, они провели, по словам Сергея Антонова, «перепись взглядов населения». И похоже, уехали ни с чем. По крайней мере, вразумительно сказать о «секрете» «Ариэля» не смогли.

А секрета никакого нет. Есть незначительные, казалось бы, детали, принципы общения и главное, по-моему, уважение к внутреннему миру коллеги, если даже этот мир проявляется в таких чудачествах, как красная тряпица Каплуна.

В этом ключе разработаны, а точнее сказать, выявились со временем свои, ариэлевские методы воздействия друг на друга.

Например, юмор. Это важное средство поддержания в «боевом состоянии» внимания на репетициях. Оно всегда под рукой, используется «против» всех без исключения.

Репетируют фрагмент песни «Партизанская борода».

— Послушай, — обращается Ярушин к Геппу, который в этой песне солирует. — Что ты там поешь? «То ли девка, то ли детка...»

— Не, — серьезно поясняет Гепп, — тут, понимаешь, действует молодой бородатый партизан, а в тексте написано «то ли детка (он показывает рукой от пола росточек), то ли дедка».

— Песню надо петь понятно, — назидательно замечает Каплун, — чтобы она шла от самого что ни на есть... души.

И дальше следуют мгновенные экспромты по поводу этого «детки-дедки» пока, наконец, к общему удовольствию не выводят: «Итак, поем: то ли Геппка, то ли дедка».

Минута расслабления — и дальше в путь. Но решается и важная задача — добиться четкости слова, образа.

С юмором преодолевается и барьер неприятия.

Все замечания здесь стараются смягчить юмором, что, похоже, действует сильнее.

— В «Танкограде» ты вяло поешь, — бросает, например, Ярушин Гурову.

— Я же на репетиции, — оправдывается Гуров.

— Ах, на репетиции ты не можешь, как на концерте, — с деланным пониманием и сочувствием говорит художественный руководитель...

Гепп забыл мелодию.

— Ты гвоздиком нацарапай ноты на «Корге»... за шесть тысяч рублей, — подсказывает Ярушин.

Каплун добавляет:

— А лучше кнопочками выложи.

В такой форме здесь критикуют.

Бригада каменщиков, которая строит дом, не может себе позволить разбросать кирпичи и пытаться возводить здание во второй, в третий раз. Мы видим дом, как он сложился сразу. А на репетиции каждый раз, образно говоря, возникает все новое и новое здание будущего концерта. Не все находки можно повторить и порой становится грустно от невозвратимости счастливого открытия.

Однако потому-то мы и говорим о профессионализме, что раз за разом все глубже уясняют себе музыканты главное в песне, стараются это главное зафиксировать «намертво». На репетициях порой не замечаешь постепенности этой кропотливой работы, кажутся несущественными мельчайшие изменения в оттенках. И требовательность Ярушина, который хочет добиться именно такого тембра или оттенка, а не другого, кажется чрезмерной. И только после нескольких репетиций, когда микронами снимаемая шероховатость обнажает благородную основу песни, становится понятно, к чему стремились музыканты.

Ярушин четко видит, приближается ли к цели «Ариэль» или топчется на месте. И другие видят. Но он и зорче и требовательнее. Авторитет его как музыканта, как художественного руководителя непререкаем. Поэтому на первых порах создается даже впечатление, что какая-либо импровизационность, творческий поиск на репетиции отсутствуют. Просто Ярушин высказывает, что бы он хотел услышать, и артисты стараются выполнить его пожелания без всяких сомнений и вопросов: «А может, попробовать по-другому?»

Удовлетворяет ли такая жесткость музыкантов? Все-таки в природе жанра — импровизационная стихия, по меньшей мере, свобода высказывания. Однако «Ариэль» тем и отличается от других ансамблей, что здесь разрабатывается очень богатая полифония, сложный и прихотливый рисунок, в создании которого участвуют все инструменты, все голоса, и какая-либо вольность в этом процессе может разрушить найденное с большим трудом целое.

Это целое собирается на репетициях по крупицам, по крохам. Тут нет рецептов, нет формул. Никто не знает, каким таинственным образом музыка воздействует на людей. «Музыка — это стенография чувств», — говорил Лев Толстой. Но какие символы в этой стенографической азбуке главные, как узнать?

Почему одна песня у «Ариэля» получается, а другая не получается, а третья вообще всеми воспринимается как «не наша»? Задайте этот вопрос артистам, и никто не ответит. Это тайна, которая отделяет искусство от ремесла. Вот почему снова и снова на репетициях идет поиск единственно возможного тембра, темпа, аккорда.

В неудачно сложенном доме все-таки можно жить, тогда как неудачно сложенный «музыкальный дом» не нужен никому.

Особую стоимость в связи с этим приобретают отношения людей, сама атмосфера репетиции.

Я это понял не сразу. Во дворе филармонии хорошо слышно, как где-то на втором этаже выводит вокализ певица на своей репетиции, или торопливо, сглатывая звуки, «выдает» музыкальную фразу рояль. Но когда начинает репетировать «Ариэль», все звуки эти тонут в солидном звучании электромузыкальных инструментов. Поэтому на первых порах меня смешило загорающееся у входа на сцену красное табло: «Тихо! Идет репетиция!» Мне все казалось, что это табло надо бы повесить с другой стороны двери, перед глазами артистов «Ариэля», чтобы они не забывали о певице и о пианисте. Но потом я понял, как капризна вообще творческая атмосфера, как пугливо вдохновение, как недостижима ускользнувшая музыкальная фраза — отблеск мимолетного чувства.

Репетиция похожа на движение в фантастическом мире сновидений, когда лишь смутно чувствуешь притяжение далекой цели и идешь к ней на ощупь.

Иногда Ярушин сообщает название исполняемого произведения шепотом: «Дубро-овушка», давая как бы настройку, необходимую лирическую ноту. А иногда на репетиции больше, чем слова, помогают жесты. Вот вижу, как Гуров широким полетом ладони объясняет, каким ему видится развитие мелодии.

Стихия репетиции...

Заканчивается она у «Ариэля», как правило, «концертом по заявкам». Исполняются «любимые песни», то есть нетвердо кем-нибудь выученные. И если во время исполнения ошибется другой музыкант, восторженно кричит тот, кто заявлял:

— Так это наша любимая песня, старичок!

В такой момент Ярушин иногда останавливает репетицию и спрашивает:

— Кто играет без нот, поднимите руки. Так, Гепп, Антонов, Гуров...

— Одни и те же, одни и те же играют без нот, — вздыхает Каплун и добавляет страдальчески: — И так плохо...

Крупным планом: Борис Каплун

Смею утверждать: Каплун — самый счастливый из ариэлевцев. У него как будто нет никаких проблем. Он любит все песни. Для него концерты не работа, но жизнь и, возможно, в лучшей своей части.

Вот он с азартом раскрывает перед нами образ одинокой, заневестившейся и несчастной Бабы-Яги. В неожиданном ракурсе мы видим традиционный персонаж русских народных сказок: Баба-Яга наделена узнаваемыми чертами измученной бездельем пенсионерки. Ей не с кем пообщаться, не с кем «чай с малиновым вареньем похлебать». Каплун так красочно, с такими яркими деталями создает образ, что многие угадывают по короткой сценке не только сегодняшний день Яги, но и ее прошлое и даже будущее. Некоторые даже предлагали написать продолжение «Бабы-Яги», может быть, даже целый цикл. Например, рассказать о сказочном клубе «Для тех, кому за двести тридцать». И такое продолжение появилось.

Вот другой образ, в «Дубровушке» — невесты Катеньки. Другой характер, другие отношения. Горькие и даже драматические минуты прощания с детством, с матушкой, предчувствия разлуки. «А разлучит нас с тобой молодой Ванечка»...

И для каждой песни Каплун находит в себе материал для создания запоминающегося образа. Его любовь ко всем песням объясняется не какой-то неразборчивостью, а напротив, — профессиональным артистизмом, который побуждает овладевать любым материалом.

Борис Каплун считает, что специфика артиста ВИА — это выражение его человеческой сущности. «Какой ты пришел из жизни — такой ты и интересен зрителю, а не другой человек, не человек в чьей-то маске», — говорит он. Однако сам он часто прибегает к актерскому перевоплощению. И не только на сцене. На репетициях это прорывается в розыгрышах и шутках, в общении с людьми — в душевной открытости и в умении после двух слов стать лучшим другом первого встречного.

Один из немногих в «Ариэле», кто не пишет музыку (есть еще такой — Антонов). Не пишет потому, что не чувствует внутренней потребности. «Мое призвание, — говорит он, — пережить, перечувствовать музыку, которую создает композитор, так глубоко, что она становится как будто моей». И в этом проявляется его душа актера.

Прекрасно владея скрипкой, он в «Ариэле» играет на инструменте далеко не родственном ей. Барабан его любимый инструмент. «Подходит мне по темпераменту, — говорит Каплун. — Есть куда вложить энергию. Хочется еще доказать, что в барабан можно не только лупить, но и выводить на нем мелодию. Разве это не слышно?»

Когда в 1969 году он пришел проситься в «Аллегро», его, красивого раскудрявого студента-скрипача, всерьез сначала не приняли. Ярушин попросил прийти в другой раз. В другой раз Каплун аккуратно снова пришел и снова высказал свою просьбу. «Садись за ударные!» — отмахнулся Ярушин. Каплун сел — и выдал! Такого ударника тут еще не слыхивали. Ну, а когда Ярушин предложил спеть что-нибудь и Каплун забрался на такие верха, что дух захватило, «участь» его была решена.

С той поры судьбы этих музыкантов тесно переплелись. Когда потом Каплуна как классного ударника пригласили в новый «Ариэль», он заявил, что без Ярушина даже выслушивать подобные предложения отказывается.

В новом «Ариэле» Каплун стал душой коллектива. Ребята едва дождались, когда после службы в армии он займет свое место. А парень, который исполнял партии ударных в его отсутствие, так и остался в истории ансамбля как «другой ударник».

Каплун:

— Любимые песни? Симфонии Бетховена.



Москва в судьбе «Ариэля» занимает особое место. Отсюда пришло всесоюзное признание. Здесь на площадке парка культуры им. Горького прошли первые гастроли коллектива. Здесь состоялась первая запись музыки для кино — к фильму «Между небом и землей» с А. Пугачевой, которую тогда еще никто не знал. Здесь после одного концерта во Дворце спорта в Лужниках челябинцы познакомились с московским режиссером, одним из создателей ансамбля «Песняры» Валерием Яшкиным, который потом работал с «Ариэлем» над «Сказанием о Емельяне Пугачеве» и «Мастерами». Здесь, в этом же Дворце спорта ансамбль впервые серьезно споткнулся, ощутил сбой в накатанной и, в целом, удачной музыкально-сценической деятельности. Здесь же, в концертном зале «Измайлово», ребята сдавали в прошлом году новый творческий экзамен: программу «Ариэля» принимала госкомиссия, возглавляемая начальником Главного управления музыкальных учреждений Министерства культуры РСФСР А. И. Баевым. «Ариэль» подтвердил тогда свою высокую репутацию. Вот авторитетное мнение членов госкомиссии:

— Я очень рад возможности послушать одну из наиболее чистых наших рок-групп, — сказал московский композитор Игорь Якушенко. — Я услышал у «Ариэля» слово-смысл, а не просто акустическое, увидел хорошо проработанную мысль аранжировщика, композитора. Путь «Ариэля» — кардинальный, именно по этому пути, мне кажется, должна развиваться популярная музыка. Мы часто хвалим наши национальные ансамбли — «Песняров», «Яллу», «Иверию» за их опору на национальный фольклор, и порой не замечаем, что у нас в России, на русском фольклоре за пятнадцать лет вырос до очень крупного явления ансамбль «Ариэль». Мне нравится, что Ярушин делает точный отбор фольклорного материала, ограничивает поиски наигрышами, припевками, то есть произведениями, которые позволяют использовать современный ритмический язык. Однако в исполнении ансамбля прозвучали и потрясли меня лирические песни, которые показывают, что «Ариэлю» доступна и другая стихия народных чувств.

Художественный руководитель ВИА «Добры молодцы» А. Киселев высказал мнение, тем более интересное, что исходило оно от, так сказать, «конкурирующей фирмы»:

— Сегодня я увидел, что людям на сцене было интересно делать то, что они делают. В советской эстраде «Ариэль» коллектив уникальный, его всячески нужно беречь, Мы видели настоящий столичный уровень, пережили массу положительных эмоций.

— Я рад, что в республике есть такой коллектив, — подвел итоги обсуждению А. И. Баев. — Наша комиссия прослушала 56 ансамблей, и надо сказать, что выступление «Ариэля» произвело очень благоприятное впечатление. Самое дорогое у него — цикл русских песен...

Как-то мы с ариэлевцами разговорились о русских народных песнях. Когда на заседании госкомиссии я слышал высокие слова о фольклорных аранжировках ансамбля, я думал, что это, между прочим, и его миссия. Кроме «Ариэля» и лучше его пока такую работу с русскими песнями не ведет ни один ВИА.

Каплун заметил, что «На горе, на гороньке» и «Дубровушка» вернули лирику в репертуар ансамбля. Ее в свое время как-то постепенно вытеснил юмор, шоу-манера. С наслаждением артисты снова начали петь лирические песни, произведения большого философского содержания.

Я снова и снова восхищался «Дубровушкой».

Были на Руси такие «плакальщицы». Была профессия — подбором мелодии и текста заставить человека сопереживать горю. В «Дубровушке» удалось артистам не только вызвать сочувствие конкретному горю. В этой песне сталкивается народная мелодия и космические мотивы «электронной музыки», точно отражая удивительную связь трагических коллизий в человеческой душе с трагическими коллизиями мироздания. В судьбе человека выбран единственный в своем роде момент: когда он прощается с детством и вступает во взрослую жизнь, когда «молодой Ванечка разлучает Катеньку с матушкой». И вот она уходит из-под теплого материнского крыла, и ей радостно и страшно, а матери радостно и горько.

Одна душа «мать — дочь» делится на две. Удивительно это состояние выражено в музыке. Звучат интонации колыбельной. Мать пытается использовать старое средство — убаюкать, усыпить дочь. Во сне пройдут все твои страхи... И опять все будет хорошо... А вдруг получится? Когда-то ведь лечила мать колыбельной все болячки дочери.

Но — не срабатывает старое средство. И доля матери — разлука, а неизбежное для дочери — встреча с любовью.

Песня не была «на слуху». Так же, как и многие другие песни «Ариэля», она радовала новизной, незаигранностью. На эту сторону репертуара ансамбля обратил внимание еще композитор Н. Богословский, когда писал о третьем диске-гиганте ансамбля: «Записаны на нем обработки русских народных песен, причем доселе почти не известных не только широким кругам любителей музыки, но и профессионалам. Честь и хвала ариэлевцам за то, что они разыскали и вернули к жизни эти жемчужины народного творчества».

Захотелось приоткрыть тайну «Дубровушки», и я попросил Валерия Ярушина рассказать о судьбе хотя бы нескольких народных песен. Как они появились в ансамбле?

— Меня самого порой удивляет эффект фольклорных аранжировок, — ответил Валерий Иванович. — Вдруг звонят балетмейстеры и просят фонограммы песен, на которые они хотят поставить хореографические произведения. До сих пор приходят письма, в которых благодарят за одну из первых обработок — «Отдавали молоду». А с «Порушкой-Параней» вообще происходят чудеса. С одной стороны, на концертах нам настойчиво присылают записки, написанные не очень грамотно, видимо, пожилыми людьми, с просьбами «исполнить нашу любимую в вашем исполнении песню про Параню». С другой стороны, эта песня вошла в репертуар дискотек, под нее молодежь танцует в современных ритмах.

«Порушку-Параню» мы взяли с пластинки фольклорного ансамбля института им. Гнесиных. «На горе, на гороньке» я лет десять назад услышал в исполнении Уральского народного хора. Я вообще слушаю много фольклорных записей. В поисках их мне часто помогает преподаватель Челябинского института культуры Лира Шутова.

— Ну, а «Дубровушка»?

— Рискую разочаровать, но эту песню написал я.

После такого признания остается только развести руками. Какое проникновение в стихию народного творчества!

История «Дубровушки» примечательна. Челябинский музыковед В. Вольфович предложил Ярушину написать кантату «Русская свадьба» на народные слова. Замысел этот пока полностью не реализован, но «Дубровушка» — фрагмент этой кантаты. И подумалось: как много интересных людей у нас на Южном Урале без лишнего шума делают большое дело, вносят свой вклад в развитие культуры.

Вот упоминалось имя Лиры Шутовой, и я вспомнил: сколько теплых слов говорила о ней известная в Челябинской области самодеятельная певица Валентина Уткина из Уйского района. Лира Шутова помогла ей подобрать репертуар для участия в первом Всесоюзном фестивале самодеятельного художественного творчества трудящихся, и Валя Уткина стала лауреатом. Не выражается ли в подобных фактах истинная, трогательная любовь наших современников к русской народной песне? Любовь, не ждущая награды.

Крупным планом: Ростислав Гепп

На одном из концертов я спросил нескольких молодых слушательниц: кто им кажется наиболее интересным артистом в ансамбле? Ответили — все. Тогда пришлось несколько видоизменить вопрос. Допустим, что по болезни выбыл из ансамбля один из артистов. Кого будет особенно недоставать? Снова по очереди перебрали всех артистов. Но многие начинали этот счет с Геппа.

Другими словами, он сам или его сценический образ в глазах юных любителей музыки выглядит наиболее современным. Чем-то им близок этот на вид замкнутый и строгий артист со спортивной фигурой. Может быть, именно таким и представляется собирательный образ молодого современника: это не пустой легковесный красавчик, а сосредоточенный человек с большой внутренней духовной энергией. Не случайно именно Геппу доверена центральная сольная партия в антивоенной рок-сюите «Утро планеты» — «Монолог падающей бомбы». В исполнении Геппа «высказывания» бомбы звучат страшно, обвинения людям, ее создавшим, тяжелы, а нарисованные перспективы атомной бойни вызывают активное негодование всех честных людей — чувство, которое и стремился выразить артист.

Геппа редко увидишь улыбающимся. Лишь тень улыбки иногда слегка приподнимает краешки его опущенных губ. Однако при всей своей внешней «однокрасочности», внутренне он очень артистичен, музыкален, самобытен. Когда слушаешь музыку, сочиненную им, она удивительно не совпадает с его внешним сценическим образом. Она лирична, мягка, тяготеет к простой выразительной мелодике, порою немного меланхолична. Именно его музыка, мне кажется, лучше всего передает его внутреннюю сущность, его внутренний мир, который он всячески пытается скрыть за внешней серьезностью и даже суровостью. Заглянуть в этот мир отчасти позволяют и репетиции. После непродолжительной разминки он дает увлечь себя музыке, и вот уже видишь, как он начинает пластически отвечать в такт ей, ее настроению, движению, целиком погружаясь в ее стихию. Можно заметить, что он испытывает при музицировании огромное удовлетворение.

Кроме песен, Гепп испытывает тяготение к композициям в крупных формах. Он автор музыки к спектаклю «Божественная комедия» театра кукол и актера Челябинской филармонии. Одна из ранних композиций, «Аленушка», вошла в сюиту «Русские картинки» — самый, пожалуй, необычный диск «Ариэля». Вместе с В. Ярушиным он стал автором аранжировки «Утра планеты». Словом, композиторские его устремления и достижения довольно основательны.

Он самый молодой ариэлевец. Пришел в коллектив в 1974 году, после службы в армии. До этого работал немного в одном из клубов в Златоусте, создал и руководил ансамблем «Импульс» при Дворце культуры челябинских трубопрокатчиков. Играя сразу на двух музыкальных инструментах — клавинете и синтезаторе, он несет большую музыкальную нагрузку в ансамбле. Но с каждым годом все ярче раскрывается его талант солиста. Такие песни, как «В краю магнолий», «Баба-Яга», но особенно рок-опера «Пугачев» и рок-оратория «Мастера», помогли ему найти свой образ.



— Бывает так, что песни рождаются как бы сами собой, — говорит Валерий Ярушин, — как будто они давно существовали, а мы их лишь «припомнили». Например, «Тишина» Гурова. Такие песни сразу находят свою форму и решение. Мы мало обращаемся к творчеству профессиональных композиторов. Они не знают наши голоса, наши возможности. Когда я сочиняю, я вижу, кто поет, кто перебирает клавиши, я знаю оттенки голоса Гурова, знаю, где его голос может «вскочить» на верха...

По-видимому, секрет творческого успеха «Ариэля» заключается еще и в этом характере «семейного» сочинения, в том, что многие произведения становятся своими, любимыми для каждого. Может быть, это и помогло ансамблю успешно соединить стилистику русских песен с требованиями стиля «рок» и таким образом разрешить все сомнения в правомерности переноса русского фольклора в рок, как в свое время И. Дунаевский своей «Русской рапсодией» оборвал споры об использовании русского фольклора в джазе.

Самоцветам фольклора можно найти любую оправу.

Фольклор общечеловечен. Не случайно лучшие произведения литературы и искусства разных народов ООН считает достижениями всех наций. Так, в прошлом году широко отмечалось 800-летие великого памятника русской литературы «Слова о полку Игореве», в котором рассказывается о походе на половцев в XII веке новгород-северского князя Игоря, о любви к родине, что лежит в основе всех славных деяний народа.

Кому, как не «Ариэлю» было попытаться воплотить в музыкально-сценических образах проблематику «Слова»? Здесь Русь, русская земля, образ Родины, здесь тонкие душевные переживания людей, здесь поэтическая стихия русской речи. Материал самый «ариэлевский». И потому предложение московского режиссера Валерия Яшкина создать произведение на основе «Слова» было встречено с интересом. Дума о полку — так определили жанр этой новой крупной работы ансамбля, которая имеет название «За землю русскую».

Сценическое оформление было создано портативным, чтобы ставить «думу о полку» на любой площадке. Однако в музыкальном плане это широко развернутое полотно. Ярушин стремился к симфоническому звучанию, большей театрализации, чем в прошлых крупных работах.

Практика выявила в рок-постановках особую форму условности, бо́льшую, чем в опере. Ведь было такое: традиционные «оперники», посмотрев рок-оперу «Пугачев», серьезно укоряли: «А почему у вас Пугачев без бороды?» В новом крупном сочинении Ярушин и Яшкин еще больше отошли от традиционного сценического действия, заменяя его все больше действием внутренним, перенося драматические коллизии в музыку и слово.

Новая крупная работа, как это бывало уже не раз, точно свежую кровь влила в ансамбль, сплотила всех. Да, может быть, самая большая радость от встреч с «Ариэлем» лично для меня заключалась в том, что я открыл для себя не только великолепных артистов, но и прекрасных людей, объединенных, сдруженных большим интересным делом. Между тем они во многом даже полярно разные люди: по личному опыту, симпатиям, вкусам, наконец.

Если применить футбольную терминологию, «команду» «Ариэля» можно представить как систему «2+2+2». Внутри этих «двоек» более тесные контакты, более схожие характеры. Но, конечно, каждый знает себе цену и по-своему оценивает свой вклад в общее дело. И это общее дело поважнее личных отношений, оно ставит проблемы, которые могут быть решены только совместно.

Сейчас, например, самые сложные отношения с «Ариэлем» у Гурова. Его сценическая жизнь как бы отражает судьбу ансамбля, но с некоторым опережением. Те проблемы, с которыми он столкнулся сейчас, ожидают и коллектив в целом.

Я говорю о неизбежных возрастных изменениях. Сценический образ соловья-лирика, с которым Гуров начинал на эстраде, сейчас, через двадцать лет в общем-то поблек. Это, видимо, очень беспокоит артиста, сковывает его. А ведь трагедии тут нет никакой. Нужно только найти новый сценический образ, может быть, уйти от лирики к юмору, гротеску...

У Гурова прекрасные возможности. Он неподражаемо импровизирует на сцене в общении с партнерами и зрительным залом. Когда он раскрепощен, концерт приобретает какое-то необыкновенное очарование. Вот бы с ним поработать толковому режиссеру, выработать основу будущего сценического образа! Но такой задачи, видимо, ни артист, ни те, кто должен ему помочь, не ставили. А ведь время рано или поздно поставит этот вопрос и перед другими артистами и перед коллективом в целом. Так же, как уже сейчас оно поставило безотлагательную проблему о творческой неудовлетворенности артистов. Что это значит?

В ансамбле музыку пишут четверо. И песни Гурова, Геппа, Шарикова раньше входили в концертные программы, записывались на пластинки. Но Гуров последнюю песню написал три года назад и бросил это дело. Продолжают писать Гепп и Шариков, но почти без надежды на исполнение.

«Ариэль» сузил для себя мир мелодий до аранжировок и композиций Валерия Ярушина. С одной стороны, это вроде бы хорошо, так как способствует выработке стилистической однородности программ. Но, с другой стороны, именно творческое удовлетворение позволяло ариэлевцам в первые годы репетировать по 10—12 часов ежедневно и чуть ли не каждый месяц менять программу. Этот ритм нужен был прежде всего им самим, чтобы успеть высказать все, что хотелось высказать слушателям. Сейчас они не легко поднимаются даже на четырехчасовую репетицию.

Удлиняется срок «проката» песен. Если раньше в репертуаре редко встречалась песня, которая исполнялась бы больше года, то сейчас есть произведения с трех-, пятилетним стажем.

«Ариэль» порой буксует...

Мы можем только обозначить проблемы. Как раскрепостить ариэлевцев, как вернуть творческую радость, как вплести песни и композиции Гурова, Геппа, Шарикова в программу, не разрушая ее стилистического единства, — вопросы эти может решить только художественный руководитель.

Все, конечно, не так просто. Вот, например, Ростислав Гепп. Для него творческая жизнь осложняется еще и тем, что по темпераменту и симпатиям он тяготеет больше к джаз-року, а не фольк-року «Ариэля». «Получается так, — говорит он, — что я с большим удовольствием слушаю совсем другую музыку из своей домашней фонотеки, чем та, которую играю».

А такой непростой вопрос, как поиски «ключика» к песням советских композиторов? Если ансамбль преподносит русские народные как единый цикл, то такого единства в блоке песен советских композиторов достичь пока не удается. Тем более трудно добиться стилистического единства всего концерта, хотя «Ариэль», может быть, ближе других ансамблей подошел к решению этой задачи. Невольно появляется музыка на все вкусы. Как ограничить выбор?

Много вопросов стоит перед Валерием Ярушиным. А есть и такие проблемы, которые видны лишь со стороны.

Например, Валерий Иванович как-то говорил, что видит причину распада многих ансамблей в том, что в них появляются лидеры, зараженные «звездной» болезнью, и аутсайдеры, и что в «Ариэле» он стремится сохранить равенство музыкантов, предоставляя каждому возможность наиболее полно реализовать свои творческие способности. И эта большая работа художественного руководителя видна, заслуживает высокой оценки. В то же время Валерий Иванович не видит, как он сам все больше выделяется из «созвездия» «Ариэля» и превращается в одинокую «звезду».

Этот процесс в ансамбле протекает сам собой и отражает различие творческих возможностей его участников. Но и многое другое сложилось в ансамбле само собой, «куда кривая вывела». И если в чем-то на творческий процесс нельзя было повлиять, то кое-что на самотек пускать было нельзя.

Думается, тот же Валерий Иванович не отказался бы выслушать совет или получить консультацию специалиста, скажем, в режиссуре или вокале, или в сценической речи. А ведь специализированные репетиции или широкое обсуждение «стратегических» вопросов жизни «Ариэля» — дело чрезвычайно редкое, если не сказать, что такого не было никогда.

«Ариэль» «варится в собственном соку». Разве нормально, что серьезный экзамен он сдает раз в десять лет: в 1974 году на Всесоюзном конкурсе, да вот перед госкомиссией в Москве в прошлом году?

Да, о многом сейчас приходится думать художественному руководителю «Ариэля». Сложность его положения заключается еще и в том, что Ярушин остался одним из немногих, если можно провести такую параллель, «играющих тренеров». Другие руководители ВИА, кроме разве лишь упорного В. Мулявина из «Песняров», давно уже сами на сцену не выходят...

Крупным планом: Сергей Шариков

Учился два года в ЧПИ на автотракторном факультете. Но потом решительно порывает с техникой и переходит в Челябинский институт культуры. Еще в ЧПИ он организовал ансамбль «Пилигримы» и тогда же начал писать песни. Несколько его песен есть на дисках «Ариэля». Однако главный его вклад в дело «Ариэля» заключается в той музыкальной, инструментальной нагрузке, которую он несет. Ярушин старается свои аранжировки строить так, чтобы максимально высвободить ведущих вокальную партию. Естественно, для этого нужны люди, на которых можно переложить музыкальную ношу. Одним из таких надежных, чрезвычайно работоспособных людей в «Ариэле» и стал Шариков.

Он играет на двух синтезаторах — «Квартете» и «Профите». «Квартет» может звучать за четыре инструмента. Второй синтезатор может воспроизвести огромное количество звуков и шумов. Фактически в руках у Шарикова целый оркестр. Однако оркестр этот очень капризен. Плоская жестяная коробка «Профита», начиненная микросхемами, однажды не вынесла «аэрофлотского сервиса». У «Профита», как говорится, начисто отшибло память. Он «забыл» те несколько десятков тембров, которые с таким трудом были подобраны на репетициях.

Целыми днями просиживал Шариков с «Профитом», «учил» его, как малое дитя, «говорить» заново. Можно представить, какая это была работа: нужный тембр — вот он, «на слуху», а повторить его, вращая многочисленные ручки «Профита», никак не удается.

И что удивительно! Специалистов, которые могут «вылечить» этот электромузыкальный инструмент и помочь подобрать по сложным осциллограммам нужный тембр, раз-два и обчелся. И Шариков в чужом городе, дело было в Москве, бегает, ищет этого специалиста, но в нужный момент инструмент отлажен, и звучание «Ариэля» получает нужные краски.

В этом эпизоде — весь Шариков. Он надежен, пунктуален и обязателен.

Его музыкальные симпатии лежат скорее в сфере классической музыки. Госэкзамены в институте культуры он сдавал, работая с академической хоровой капеллой «Металлург» Дворца культуры челябинских металлургов и, говорят, строгую систему академического пения постиг в совершенстве. Однако это не мешает ему иметь широкие музыкальные интересы: в его домашней фонотеке есть и записи музыкантов-авангардистов, а в своем творчестве он испытывает тяготение к сложной музыкальной фразе, к прихотливой разработке музыкальной мысли.

Из всех ариэлевцев он отличается тем, что видно, как он именно работает на сцене. Надежно, высокопрофессионально и много, но все-таки работает, а не радуется вместе с нами, зрителями, той музыке, которая рождается на наших глазах. Пишу это вовсе не в укор ему. Это его стиль, его сценический образ. Может быть, не столь открытый, а более эгоцентричный, чем свойственно русскому артисту. Однако делу своему он служит искренне и честно.

Видимо, в свойстве его характера и умение увидеть закономерность, связь различных явлений, умение логически стройно построить доказательство, убедительно аргументированно спорить, широкая эрудиция. Поэтому всегда доверяют ему представлять коллектив в дискуссиях. Так было, например, на гастролях в Португалии на фестивале «Дайте миру шанс!», когда Шариков достойно принимал участие в беседах по самым разным вопросам.



Мы любим «Ариэль», мы гордимся «Ариэлем», и когда заглядываем в его творческую лабораторию, ищем не закулисных тайн, а хотим лишь лучше понять артистов.

Как, например, они учитывают наш с вами слушательский спрос? Ведь он меняется с нашим возрастом. «Ариэль» же предпринял отчаянную попытку не потерять ни одного человека, чье сердце привлек когда-то в юности. Удалось ли ему это?

Едва вступив во второе десятилетие, «Ариэль» почувствовал некоторую тревогу поклонников первой, что ли, волны. Так, еще в 1980 году один из слушателей-челябинцев высказал в прессе мнение: «Ариэль» потерял свое творческое лицо и стал невероятно скучен... Сегодняшний «Ариэль» с точки зрения его давнего поклонника однообразен, инертен и даже банален».

Через три года некий рассерженный свердловчанин, который видел, по его словам, «Ариэль» более двадцати раз, писал в местной газете: «Уже не так держит внимание происходящее на сцене, местами становится откровенно скучно, временами появляется и легкое раздражение. Прикрыв глаза, я попытался определить истинное звучание ансамбля. Услышал я многое... Не было только «Ариэля», не было оригинального звучания, которое когда-то полюбилось мне».

Да, нужно признать, что изменения симпатий слушателей «первой волны» с годами оказались более значительными, чем коррективы, сделанные в творчестве «Ариэля». Ровесники ариэлевцев сожалеют, что коллектив не изменялся вместе с ними и вроде бы их «предал». Это мнение очень огорчает артистов, которые не хотели бы терять старых друзей.

Но за эти же годы ансамбль получил и нового, молодого слушателя. Надо учитывать и его запросы, удовлетворять им. Вот письмо В. Ярушину от школьницы Люды Кирилловой из Москвы: «Мы с братом являемся большими любителями грамзаписи. Пластинки у нас находятся в шкафу, а ваши стоят в моей комнате на видном месте. Я иногда с вами «разговариваю». Или про школу расскажу, или пожалуюсь на кого-нибудь. Недавно мне делали операцию. Было страшновато, конечно. Но я про себя начала петь вашу песню «Зимы и весны», вспомнила вас и успокоилась».

Как поладить со всеми? Вначале «Ариэль» выбрал самый простой путь: немножко пели для Люды Кирилловой, немножко для «рассерженного слушателя», немножко для людей среднего возраста. Концерт разваливался на части. «В вашей программе нет единой линии, — прозвучало в одном критическом отзыве. — Народные обработки и блок песен Т. Ефимова, шуточные сценки и песня Д. Леннона «О, моя любовь»... Не беспокоит ли ансамбль то, что подготовленные в профессиональном отношении слушатели, выйдя из концертного зала, скажут не без иронии: «Сегодня нам предложили довольно милую «солянку» — всего лишь»?

Думается, тот путь, которым «Ариэль» идет сейчас — то есть поиск стилистически однородной программы из произведений высоких идейно-художественных достоинств, — путь более правильный. Надо только, чтобы этот поиск шел не интуитивно, методом проб и ошибок, а целенаправленно. И тут помочь «Ариэлю» могли бы челябинские музыковеды своими исследованиями.

Вообще, внимание к «Ариэлю» — деловое, повседневное — не повредило бы ансамблю. «Ариэль», как и все челябинцы, «выдает» челябинскую продукцию, и она высоко котируется, так же, как сталь или самые разные машины. Ансамбль не подводит земляков. Но почему тысячи людей заботятся о том, какими должны быть сталь, трактор, а о продукции «Ариэля» думают лишь сами артисты да еще, может быть, пять-шесть человек? Я говорю не о том, чтобы голосованием решать, в какой тональности делать аранжировку, а о том, чтобы позаботиться об ансамбле там, где это нужно.

Многие, например, имеют весьма поверхностное представление об экономике ВИА. Спрашивают: сколько процентов от выручки каждого концерта получают артисты? Нисколько. 24 рубля — заработок с сольного концерта в двух отделениях. Норма «Ариэля» — тринадцать концертов в месяц. Нетрудно подсчитать, что артист какого-нибудь ресторанного оркестра зарабатывает не меньше солиста «Ариэля». А ведь такому музработнику вовсе не нужно ездить в Москву утверждать программу. Не меньше зарабатывает и токарь высокой квалификации. Но вот многие бытовые вопросы токарю, пожалуй, решить легче, чем артисту «Ариэля».

Токарь, который устраивается на работу, не покупает себе станок. Ему его предоставляют. Самый лучший, с числовым программным управлением. А артисты «Ариэля» купили хорошие инструменты за свой счет. За свой счет артисты порой и ремонтируют инструменты. Удивляет не то, почему у нас в стране так долго не могут наладить выпуск качественной аппаратуры для ВИА, и даже не то, почему Антонов может купить японскую гитару, а филармония не может. Удивляет, как эти импортные гитары и другие инструменты попадают в нашу страну частным образом в таких количествах, что на них играют во всех более-менее популярных ВИА, и почему они не могут попасть в таких же количествах нормальным путем, чтобы их могли приобрести нормальным путем учреждения искусства?

...За свою сценическую жизнь «Ариэль» подготовил уже более 20 программ. Исполнил более 500 произведений. В том числе подарил слушателям около пятидесяти прекрасных обработок русских народных песен. Многие произведения уже принадлежат истории, их не повторить. Слушаешь сейчас, например, запись «Тишины» Гурова, сделанную в Риге сразу после фестиваля «Янтарь Лиепаи-72», сравниваешь с сегодняшним исполнением в концерте и видишь, как изменились со временем краски этой песни.

Она, к счастью, осталась на пластинке. Остались «Отдавали молоду», «Порушка-Параня» и несколько других аранжировок народных песен. Но записано-то менее десятой части того, что исполнял ансамбль.

Да и то посмотреть — как записано? Из пяти больших дисков «Ариэля» лишь один — «Русские картинки» представляется не случайным по своему построению, по-настоящему ариэлевским. Ансамбль сейчас имеет в программе отличный цикл народных песен — законченный цикл. Но получат ли его в свою домашнюю фонотеку почитатели «Ариэля»? Неизвестно.

Справедливо писалось в журнале «Смена» несколько лет назад в материалах дискуссии «Смоки» против Есенина» о том, что фирма грамзаписи «Мелодия» активно пропагандирует западные ансамбли, тогда как подлинные новаторы нашей эстрады ждут своей очереди на выпуск дисков по нескольку лет, в том числе «Ариэль». Его поклонники уже не один год дожидаются выхода очередной пластинки этой группы. Высказывались нарекания, что ни первой советской рок-оперы «Орфей и Евридика», ни песняровской «Доли», ни ариэлевского «Сказания о Емельяне Пугачеве» любители грамзаписи так и не дождались. Теперь можно пополнить этот список и «Мастерами», и «За землю русскую».

Инициатива любителей значительно опережает усилия чиновников. Едва ли не в каждом крупном городе страны можно встретить дискотеку по произведениям «Ариэля». Первый разговор об ансамбле любители музыки нашей области начали еще в 1980 году. Тогда в программе дискотеки «Панорама» Челябинского производственного объединения «Полет» появился «Вернисаж «Ариэля». Эту программу с успехом показывали на фестивале дискотек в Новосибирске. Вспоминается и программа по «Мастерам», которую показывал магнитогорский дискоклуб «Орбита». Новую дискотеку недавно подготовил дискоклуб челябинских политехников «Контакт». Разве это не отражает стойкого внимания молодежи к деятельности ансамбля?

И подумал я о наших местных фабриках. Они порой мучаются, не зная, чем бы украсить свою продукцию широкого потребления. В областных газетах не раз писалось о хозяйственных сумках с «Бони М» и «Брижит Бардо» на видном месте, о другой рекламе западных «звезд» на продукции местных предприятий. Писали газеты и о проблеме уральского сувенира, отсутствии в нем наших уральских примет. Неужели нельзя использовать для этой продукции тему «Ариэля»?

За 15 лет «Ариэль» воспитал два-три поколения слушателей, которые научились отличать хорошее от плохого на эстраде. Меня, например, очень радует холодная порой реакция публики на иных эстрадных концертах в челябинском Дворце спорта «Юность». Да, челябинцы любят эстраду и с надеждой приходят на каждое новое имя. Зал в «Юности» не пустует. Но они не всеядны, у них есть четкие критерии. И большая в том заслуга, между прочим, «Ариэля».

Общественная значимость работы ансамбля с каждым годом растет. Не случайно он был удостоен областной комсомольской премии «Орленок». Так давайте же беречь «Ариэль» и нашей горячей заинтересованностью в нем способствовать упрочению его будущего.

Будущее... А каким оно представляется?

Крупным планом: Сергей Антонов

Антонов — самый «закрытый» для понимания человек в «Ариэле». За редким исключением он не выходит один на один к зрителям, если не считать сольных инструментальных фрагментов, когда «высказывается» его гитара.

На сцене он не поет. Правда, отсутствие вокальных данных неплохо обыгрывается в программе. В русской народной песне «В амбар за мукой» он однажды прорывается к микрофону и приводит зал в полнейший восторг своим абсолютно диким голосом. «Запел» он сравнительно недавно, и репертуар его пока невелик, но своеобразен. Первый выход к микрофону был, например, у него в песне С. Шарикова «Взгляды домашних животных», где в финале он исполнял свое немыслимое — «гав!»

Словом, он дает мало информации для анализа. Я долго не мог его понять. Мне виделась какая-то отстраненность Антонова от других ариэлевцев. Я склонен был приписать это его молодости, робости и очень уважительному отношению к старшим и лучше образованным коллегам. Но так кажется лишь на первый взгляд.

В действительности Антонов — глубоко и оригинально мыслящий человек. Хотя он часто для иллюстрации своей мысли приводит образные сравнения, мышление его скорее конкретное, логическое, чем образное. К каждому явлению он подходит диалектически. «Все имеет две стороны — и плохую и хорошую. Вот дыра в перекрытии. Для соседа снизу она неприятна — дует через нее. Для соседа сверху она благодать: когда моешь пол, вода в дыру стекает». Такой отстраненно-философский подход в известной мере блокирует чувства, но с другой стороны, помогает трезво смотреть на вещи, критически оценивать свое творчество. Порой его суждения о себе отрезвляюще прямолинейны, лишены всяких иллюзий. «Не могу же я всю жизнь сетовать на плохой инструмент или на недостаточное количество репетиций, когда вижу, что не все мне удается, как хотелось бы, — говорит он. — Раньше, когда был пионерский восторг от творчества, я, недовольный какой-нибудь музыкальной фразой, мог сказать себе: ничего, ночью порепетирую часа два и все будет в порядке. Или думал: был бы у меня хороший инструмент, эх, и заиграл бы! Может быть, если бы у меня уже в то время была хорошая гитара, скорей бы, наверное, понял, как плохо еще играю, как много нужно еще работать, чтобы приблизиться к совершенству. Другими словами, раньше я не понимал, что значит играть хорошо, а теперь понимаю».

Не сковывает ли такая жесткая самооценка творческие силы? Возможно, сковывает. Но такова диалектика профессионализма: с ростом его все отдаляются минуты счастья, когда ты видишь, что тебе удается задуманное, потому что цели вырастают стремительнее, чем возможности их достижения.

В общем, Антонов не так прост. Он много размышляет, у него, наверняка, есть сокровенные мысли о будущем ансамбля и своя программа на будущее. И теперь, когда я вижу, что Антонов уклоняется от принципиальных на этот счет споров, разговоров, я склонен считать, что это происходит потому, что он в принципе на многие вещи смотрит иначе, чем другие в «Ариэле». А при такой позиции трудно состояться диалогу.

В «Ариэль» Антонов пришел в 1973 году сразу после окончания школы. И хотя у него нет музыкального образования, он самообразованием достиг многого. Прекрасно, например, читает ноты с листа. А еще он любит всякую техническую работу, серьезно осваивает искусство настройки музыкальных инструментов.



Сергей Антонов сказал бы, наверное, так: «Будущее части зависит от того, что ждет целое». А целое, жанр ВИА, переживает сейчас не лучшую пору. Бросается в глаза бесцветность и однообразие большинства ансамблей, будто одни и те же люди, но под разными фамилиями, выходят на эстраду. Такое впечатление, что поиски себя исчерпали, даже в фольклоре. Одна песня аранжируется чуть лучше, другая — чуть хуже. Суть не меняется, принципиальной новизны нет. Нужны новые формы, а главное — новые идеи.

Но так как альтернативы ВИА пока нет, то перспективы пока вроде бы не вызывают тревоги. По крайней мере у самих артистов ВИА, среди которых бытует мнение, что кризис жанра создан искусственно. Поощряются, мол, те модификации рока, которые уводят жанр в сторону от эталона, в результате чего, возможно, и возникнет какая-то новая форма, но это будет уже не рок.

— Есть два пути, — считает Сергей Антонов. — Можно ухватиться за лучшие находки и, разобравшись в них, поднять на более высокую ступень ВИА. А можно просто нас прикрыть. Первый путь подразумевает, как минимум, хотя бы желание понять нас, квалифицированный подход к проблеме. Во втором случае никакой квалификации не требуется.

Думается, именно по первому пути развивается сейчас ВИА. Проводившаяся в последнее время аттестация ансамблей преследовала цель очистить жанр от разного мусора. Квалифицированно ли это делается? Пример «Ариэля» подтверждает: достается при аттестации только халтурщикам. Пусть будет меньше ансамблей, но хороших.

Однако нас интересует все-таки будущее конкретно «Ариэля». Вот такие на этот счет прогнозы.

Борис Каплун: «Я думаю, что пять-семь лет в запасе у «Ариэля» есть. Что лимитирует жизнь ансамбля? Если подходить философски — ничто не вечно. Мы постарели. А ВИА хорош, когда гибок, задорен, боевит. Этого у нас поубавилось. Отчасти и по внутренним причинам — оттого, что мы не тянем все в одну сторону. О своем будущем ничего не могу сказать — «Ариэль» вошел в плоть и кровь».

Ростислав Гепп: «Будущее «Ариэля» начинает беспокоить. О своем будущем не думал, хотя и другого дела для себя не вижу. А снова начинать с ВИА — трудно...

Валерий Ярушин: «Прежде всего мне кажется, что нас ждет возврат к естественному звучанию. «Синтетику», по-видимому, ждет крах — она надоела самим музыкантам. Я это ощущаю уже сейчас, и моя забота — следить за пропорциями, чувством меры в «синтетике». Все должно быть подчинено идее, а не только красоте звучания. Хотя надо признать, что вновь растет интерес к «Битлз», необычайно быстро утвердились в лидерах на эстраде итальянцы — это говорит о том, что возникла потребность в мелодике.

Потенции «Ариэля» очень велики. В нас многие видят актеров на сцене, видят театр. Работа над крупной формой, такой, как Дума о полку, позволяет максимально «высказаться» артистам. Это не мода, хотя некоторые утверждают, что все крупные спектакли ВИА были неудачны. Но ведь ничего сразу не дается. Это были опыты. Думаю, что будущее — за крупной формой.

Говорят, что нас надо списать, что появилась новая волна ВИА. Мы хотим в своем стиле дать альтернативу этой «новой волне». Не надо укорять «Песняров» или «Ариэль» в том, что мы не поем песенки о любви. Процесс необратим, и возраст заставляет думать. Сказать, что мы продержимся еще лет пять, значит, ничего не сказать. Аппетит у «Ариэля» хороший, но многое зависит от внешних факторов. Например, от семей».

Владимир Царьков — конферансье «Ариэля»: «Будущее ансамбля вижу в театре, в крупных театральных формах. Ребята и сами тяготеют к ним. Но, по-видимому, это должен быть театр какого-то нового качества — нечто среднее между эстрадой и театром».

Валерий Стрельцов — заслуженный работник культуры РСФСР: «Будущее ансамбля вижу в камерном жанре, в своеобразной музыкальной лаборатории, где будут разрабатываться открытия «Ариэля» в русской народной песне».

Валерий Яшкин — режиссер: «Перспективы ансамбля — обращение к крупным формам. Возросшее мастерство позволяет ставить немыслимые пятнадцать лет назад задачи, такие, как Дума о полку. Считаю, что песенные дивертисменты будут и впредь, но, конечно, по строгому отбору. Счастье «Ариэля», что он опирается на фольклор. Тут возраст не помеха. Скорее наоборот».

Итак, большинство сходятся в мысли о том, что «Ариэлю» надо бы развиваться в сторону театрализации своих программ. Ну, что ж, можно уже сейчас говорить о театре «Ариэля» и даже не столько в связи с его крупными работами, но и по песням. Ансамбль применил опыт работы над рок-оперой и рок-ораторией в песне и получился неожиданный эффект: «разыгранная в лицах» песня приобрела глубину, своеобразную сценическую стереоскопичность.

Особенно благотворно это сказалось на фольклорных аранжировках. «Мы драматизировали сюжет песни, — говорит Валерий Ярушин, — и в этом суть нашего отличия от «Песняров».

Будущее... Если бы знать! Одно можно утверждать: оно создается уже сегодня. Оно во многом будет зависеть от активности стратегической мысли коллектива, активности творческого поиска, словом, от коллективных усилий. Вот почему все помыслы Валерия Ярушина, направленные на сплочение коллектива, как бы приближают и формируют будущее, все диссонирующие явления — отдаляют и размывают его.

...Помню, как мы улетали из Москвы в Челябинск ранним холодным утром. Шел снег. У страшной дыры грузового люка «Ту» суетился бригадир «Ариэля» Владимир Семенов — рабочие грузили в самолет ящики с аппаратурой.

Потом, в самолете, когда мы расселись среди пассажиров кто где устроился и на взлете включили запись «В краю магнолий», уставший и озябший Володя Семенов чуть заметно тепло улыбнулся: «Наши поют».

Песня эта вышла из концертного зала. Она летает в самолетах, плывет на кораблях, ходит в туристические походы. Песня эта — воспоминание, запечатлела незабываемое время первых послевоенных радостей. Песня, которая помогла нам понять, что и это время — уже история.

К первому послевоенному поколению принадлежат и ариэлевцы. Хрипловатый голос Геппа поет и о них:



Вот так же когда-то
Сюда мы бегали, ребята,
Глаза блестели, как агаты,
И на щеках играла кровь...



Да, танцы в теплые летние вечера... Молодые ребята на эстраде... Юные голоса и пионерский восторг... Это уже история. «Ариэль» принадлежит ей, принадлежит нашему времени и, смею надеяться, станет принадлежать будущему.

...Как-то незаметно начал писать «мы», отождествляя себя с ребятами из ансамбля. Ну, что ж. Они мои ровесники. Я полюбил их. Поэтому все, что написано в этом очерке, пронизано, конечно, глубоко личным отношением, может быть, пристрастным, может, не до конца точным в оценках.

Но тот, кто любит «Ариэль», меня поймет...

Критика, библиография, мемуары



Людмила Шепелева

В МИРЕ ГЕРОЕВ ЗОИ ПРОКОПЬЕВОЙ

К юбилею писательницы

В первых книгах З. Прокопьевой не было никаких исключительных событий или характеров. Самая обычная будничная жизнь рабочего поселка, рабочего барака или общежития.

О чем мечтают дети рабочего барака? Скорее вырасти и начать работу, взять в руки молоток или литовку, чтобы помочь «мамке», только мамке, так как у большинства детей отцы либо воюют, либо погибли на войне. Это дети своего времени. А время — война или тяжелые первые послевоенные годы. Время, среда, которая сформировала Зою Прокопьеву и ее героев, в чьих судьбах обобщена биография целого поколения тех, кто начинал в «сороковые-роковые» и пятидесятые.

Многочисленные детали барачного быта (щи из крапивы и лебеды, обрат вместо молока, с малолетства забота о куске хлеба) не заслоняют главного — потребности стать со взрослыми наравне, потребности трудиться.

Эта мысль выражена в первой книге Зои Прокопьевой «Лиюшка», изданной в Южно-Уральском книжном издательстве в 1971 году.

Книга открывается портретом Зои Егоровны Прокопьевой. Светлые волнистые волосы струятся по плечам, лучистая добрая улыбка, открытый взгляд. Удивительное сходство с ее героинями, несущими людям доброту своего сердца.

...«Лии открылся новый мир. Она с радостью бегала по цехам, смотрела, узнавала людей, подолгу простаивала на разливочной площадке в мартеновском цехе, когда шла разливка стали, и завидовала сталеварам, их красивой работе, думала о себе, что как только подрастет, пойдет к тете Груне в бригаду подручной каменщика, станет помогать людям строить печь мартеновскую, чтобы каждый день рассыпались в цехе звезды и жилось всем добро и радостно...»

Такое же чувство благодарности к людям и у Нюры («Такая длинная ночь», ЮУКИ, 1973 г.), ставшей на ноги и получившей профессию благодаря помощи рабочего коллектива. Какие все они разные, эти женщины, с кем начинали работать Лиюшка и Нюра, порою вздорные, порою усталые, но всегда готовые помочь друг другу.

Это о них говорит парторг, поддержавший Нюрину кандидатуру на должность мастера: «Жить тебя научат. У каждой своя судьба, свой мир. Свое горе и радости... Ничего, бабы хорошие, справишься». И Нюре везет на добрых людей. Отчаянная бригадирша Люська, звонкая и веселая, всегда готова вести бригаду на самый трудный участок, помочь отстающим. Такая же и Дуся Золотухина, выдвинутая за рабочую сноровку бригадиром.

Тяжелым трудом занимаются женщины, вручную выгружают кирпич из вагонов, убирают мусор с пути, бывает, что и ссорятся друг с другом. Писательница без идеализации и натяжки пишет о труде разнорабочих, не упускает главного: трудолюбия, ловкости, готовности на самоотдачу рабочего человека.

Барачный быт горек и неустроен. Но и здесь оказались люди, сумевшие вывести Нюру в люди, делившиеся с сиротой последним куском хлеба.

Тема рабочего коллектива, его взаимоотношений, конфликтов и формирования личности составляет главный мотив книги Зои Прокопьевой. Критерий нравственности у Прокопьевой — это отношение человека к труду. Безнравственны те люди, у которых нет потребности работать, которые могут и хотят пожить потребителями. На вершине лестницы среди таких людей стоит инженер Олег Кураев («Такая длинная ночь»), неслучайно предавший Нюру, духовные потребности которой ему чужды. На нижней ступени — компания «Соловья» из повести «Под гитару».

Основу повести «Такая длинная ночь» составляет нравственный конфликт между начальником цеха Пеговым и инженером Кураевым.

Пегов живет в ногу со временем. Он из тех рабочих людей, на чьих плечах держится производство. Внешне незаметный, даже неказистый, он преображается на работе, умеет сплотить людей вокруг большого дела. Подкупает в нем демократизм, подлинная народность, не выставляемая напоказ.

Пегову предлагают место его начальника, человека технически неграмотного, но с большой амбицией. С другой стороны, заместитель Пегова явно подсиживает его. Но Пегов далек от всей этой суеты, он живет совсем иными нравственными категориями. Он ли останется начальником, или кто-то другой займет его место, не столь важно, лишь бы не пострадало дело и люди, — вот логика поступков Пегова.

Подлинная заинтересованность делом сочетается у Пегова с глубоким, внимательным отношением к человеку. Кураев ценит лишь самого себя. Он относится к той категории «узких» специалистов, у которых не развита духовная культура. Отсюда — бездушие, цинизм и презрение к подчиненным, кичливость своими познаниями. Кураев понял ценность знания, на работе с ним считаются как с человеком, технически сведущим, специалистом своего дела. Однако он является только потребителем духовных ценностей, ибо знания рассматривает лишь как средство продвижения по служебной лестнице.

Естественно, что и в быт, в отношения со своей семьей Кураев добра не вносит. В спор с Кураевым отважно вступает влюбленная в него девушка: «Ты на работе «от» и «до», а Пегов почти всегда уходит в потемках». Горячо и самозабвенно пытается Нюра доказать Кураеву его неправоту в оценке рабочих.

Пейзажные зарисовки составляют лучшие страницы повести, рисующей неповторимую и величественную красоту уральского края с его синими озерами, высокими соснами, отраженными в зеркале озер, и горами, устремленными вдаль.

Композиция повести «Такая длинная ночь» необычна. Главы названы так: «Километр первый», «Километр второй». Километры, которые одолевает девушка в кромешной тьме к своему возлюбленному, ожидающему ее у далекого озера. В воспоминаниях Нюры предстает перед нами вся ее жизнь. Такое построение обусловлено стремлением исследовать характер изнутри.

Эта тенденция находит развитие в повести «Под гитару» (В кн. «Белая мель», М.: Современник, 1976 г.), выделяющейся среди других произведений динамическим сюжетом, острым социальным конфликтом, темой откола человека от мира и гибелью его на пути возрождения.

Но не детективная сторона в первую очередь интересует писательницу, а судьба рабочего парня, становление его характера под влиянием коллектива, мотивы поступков.

Что заставило солдата-охранника, рискуя жизнью, спасать Зубакина, увязнувшего в трясине, и бороться за его будущее? Каким чувством руководствовался Зубакин, принимая удар на себя? Почему один из монтажников, не раздумывая, бросился защищать Виктора, а другой смалодушничал и остался в стороне?

На высокой лирической ноте звучит в повести тема матери. Вот после десятилетней разлуки с домом приходит Зубакин на пустырь, оставшийся от поселка. Всю дорогу мечтал он, как обнимет мать за худенькие плечи и подарит ей шаль. Стайка искривленных березок у материнского дома, память о матери, ушедшей из жизни, так и не дождавшись единственного сына, — вот что постоянно тревожит совесть Зубакина.

В последний миг жизни Виктору привиделся солнечный день, «как идут они с Моховым по цветистому прилужью Тобола, как вдруг широко открывается вид на взгорок, на розовую кипень цветущего сада. А навстречу бегут маленькая светловолосая девочка и большая серая собака. У девочки круглые синие глаза. Она бежит по лугу, по белым ромашкам и звонко смеется».

Заветная тема Прокопьевой — тема последствий войны. Это тот жизненный материал, который дает человечность и доброту, это те впечатления детских лет, которые не забудутся никогда.

Рассказы «Гостья», «Доски для баньки», повесть «Звереныш» правдиво передают приметы послевоенного быта.

Емкий и мобильный жанр рассказа позволяет через одно событие, одну острую ситуацию раскрыть жизнь человека в ее прошлом, настоящем и будущем. В этом убеждает рассказ «Гостья». Он лаконичен, конфликтен, подкупает нерецептурным, недосказанным финалом, дающим простор для домысливания.

Действие развертывается на берегу озера, где смутно вырисовываются очертания синих гор. Когда-то Костя Телегин рыбачил здесь с отцом, сейчас пребывание на озере стало его единственной радостью и утешением. Ситуация взята исключительная: инвалида войны с двумя маленькими детьми бросила жена. О военной жизни героя говорится очень скупо, но обращает на себя внимание такая деталь: Костя не бросил пулемет, выходя из окружения, а волок его с собой. Умение выстоять, не поддаваться угрозам трудных обстоятельств сохранил в себе бывший фронтовик на всю жизнь.

К Косте Телегину, теперь уже деду, приезжает жена, уставшая от легкой жизни.

Смысл рассказа в том, что физически искалеченный войной человек оказывается способным вернуть нравственные силы той, которая растеряла себя в жизни.

Но в рассказе нет идиллического конца. «Наездилась, нажилась», — сама о себе с презрением говорит «гостья». Может быть, она поняла, насколько низко пала в глазах людей, и остаться с Костей значило для нее — остаться наедине со своей больной совестью. Уж лучше было не видеть постоянного укора в глазах безногого мужа и дочери, которая никогда не простит матери измены. И «гостья» решает во второй раз покинуть родной дом, надеясь убежать теперь от самой себя.

Проникновение в женский характер — стихия Прокопьевой. Если Лиюшка, Нюра сдают экзамен на зрелость в обстановке мирного труда рабочего коллектива, то в повести «Звереныш» женский характер проверяется испытаниями военных лет.

Женщина и война. Детство и война. Более несовместимых понятий не может быть. Такова авторская мысль, направляющая развитие сюжета.

Одна из тяжелых примет военного времени — дети, лишенные детства, их раннее повзросление. Прокопьева создает психологически правдивый образ девочки Лидки, только еще вступающей в жизнь. Один из лучших эпизодов повести — сцена с литовкой. Лидке сосед сделал литовку по ее росту, и вот она, как взрослая, спешит накосить свой стожок сена для любимицы семьи — Маруськи и ее теленочка. Косит неумело, но с самозабвением, по-хозяйски, как взрослая, а на косьбу с завистью смотрят двое соседских малышей, которые и литовку-то в руках еще не могут удержать.

Подобная сцена традиционна в современной литературе. Достаточно вспомнить роман Ф. Абрамова «Пряслины», где вместе с кормильцем Михаилом впервые выходят на покос, как на праздник, младшие братья и сестры. И тем не менее в повести Прокопьевой строки эти воспринимаются свежо, жизненно. В них отчетливо отражается народная основа характера.

Лейтмотивом проходит в «Звереныше» тема доброты, взаимной помощи. Именно эта взаимная духовная поддержка помогла Лидкиной матери и ее соседкам выстоять в годы войны.

На пути Лидки встречаются и такие, как «счетоводиха», оклеветавшая их, и падкий на солдатских вдов Герасим, отказавший в помощи в трудную минуту, и «тетенька» из района, которая так больно ранила детскую душу. Но не они определяли течение жизни. Им оказывали противодействие все понимающая многострадальная «мамка», учительница Мария Кондратьевна, соседка Палаша и многие другие.

События в «Звереныше» даются в восприятии Лидки, вместе с тем автор постоянно вносит свои коррективы в оценки действительности. Даны в меру и оправданы характером просторечья, свидетельствующие о знании Прокопьевой народного языка, умении отобрать наиболее необходимые речевые средства. Очень точно передает Прокопьева раннее повзросление девочки, почти ребенка. Лидка рассуждает как умудренная жизнью старушка, вместе с тем в эти взрослые речи постоянно врываются непосредственные детские интонации.

«— Здрасьте, Мария Кондратьевна! А я уже туто-ка, — с готовностью говорит Лидка. — Я вашу Лучинушку тоже пригоню, вы не беспокойтесь. Мамка мне сказала, что у вас женское недомогание и что вас надо беречь...

— Спасибо, Лида, спасибо... Ну, а ты как живешь?

— Ой, и не говорите, — всплеснула рукой Лидка. — Без слез и не расскажешь...

— Да что так?

— Как что: Маруська, паразитка, не обгулялась, Фекле хвост собака отцапнула, у мамки то и дело ноги болят, а тут сена дадут ли косить — прямо беда. Да еще стайка у Маруськи разваливается, как бы зимой волки не задавили нашу кормилицу...»

Еще приведем одну характерную сцену. В ней подробно рассказывается о том, как голодные ребятишки во главе с самой отчаянной из них — Лидкой стащили бидончик сгущенного молока со склада завода и припрятали его в вересковой яме. А когда пришли за своим сокровищем, оказалось, что сгущенку раскопали и съели собаки. И что же дети? Один, самый маленький, замахнулся камнем, но Лидка останавливает его и говорит: «Не тронь собак. Они тоже есть хочут».

В повести «Белая мель» (М.: Современник, 1976 г.) снова современная жизнь. Но герой ее — начальник цеха Петунин не повторяет Пегова («Такая длинная ночь»). Вот как Петунин реагировал на трагическое известие о каменщике Веревкине, получившем серьезную травму. Первая мысль «сколько ж у них детей?» долго не задержалась в его сознании. Он стал в свое оправдание утомительно думать о том, как разбирать причину аварии, как объясняться с женой Веревкина. Характерно, что и друг Петунина Спирин, о котором сообщается как о перспективном мастере-рационализаторе, хладнокровно бросает в утешение: «Травма? Ну, так и что, такая наша работа...» И ни слова о человеке. Ни слова о самом деле. Все воспринимается с точки зрения собственного благополучия. В тридцать лет — такое равнодушие, такая усталость от жизни!

Забвение друзья находят в ресторане. Именно здесь-то, в папиросном дыму, Петунин приходит к оправдывающей себя мысли: «Есть простые сизари».

Да, он звезд с неба не хватает, хотя когда-то и претендовал на нечто исключительное, когда-то подавал большие надежды.

Посмотрим, как герой ведет себя по отношению к женщине (традиционная черта всей нашей литературы, своеобразный нравственный критерий). И здесь то же самое. Он оправдывает только себя.

Вот Петунин с любящей его женщиной Юлей на озере, в воскресный день. Смотрит на Юлю холодным изучающим взглядом, сопоставляет с прежней женой: «Я — идиот, я приехал с ней на охоту, а думаю о Елене. Когда я думаю о Елене, я не могу прикоснуться к этой... Чепуха какая, я не могу от нее освободиться. Я не могу забыть ту... Елена, эта красивее тебя, но я не могу от тебя освободиться... Неужели так будет всегда?» И далее, насладившись приготовленными Юлией утками в опятном соусе, снова оценивающе, но уже мягче (повлиял сытный ужин с коньяком) «посмотрел на Юлю, высокую, стройную в спортивном синем костюме, и остался доволен».

Интересен такой факт. В механическом цехе Челябинского трубопрокатного завода состоялась читательская конференция по книге Прокопьевой «Белая мель». Рабочие очень точно уловили и отвергли главную черту характера Петунина: его половинчатость, эгоистичность. Они осудили Петунина за пассивность по отношению к жизни, к работе.

Прокопьева видит сложность и противоречивость жизни. Казалось бы, все ясно с Петуниным: ушел из цеха, сбежал от ответственности, стал снабженцем, хотя способен на большее, наконец-то обрел покой и свободное время. Но все не так просто. Стоило новому начальнику цеха позвонить и попросить нужные материалы, Петунин встрепенулся, заволновался, стал давать советы о ремонте своего родного детища.

Когда же он случайно узнал о конфликте между начальником и рабочими, об уходе лучших рабочих с завода, то и совсем затосковал, так как понял, как прирос душой к прежней беспокойной работе, куда вложено было много сил, понял, что совершил ошибку, бросив дорогое ему дело, понял также, что ошибку эту надо исправлять.

И хочется верить, что Петунин найдет в себе силы повернуть судьбу.

Нестандартна и Юлия, его возлюбленная. Ее характер и сродни другим женским образам, созданным Прокопьевой, и в то же время есть в нем новые грани. Новое в Юлии — ее интеллектуальность, это натура размышляющая, и размышления ее выходят за рамки быта и повседневности, ей свойственно умение понять человека и простить его, так простила она мать, покинувшую ее в детстве, так прощает Петунину эгоизм и душевную раздвоенность. Юлия, как и другие герои Прокопьевой, живет глубокой эмоциональной жизнью.

Конфликт переносится в сферу нравственных отношений. Синее озеро. Синие глаза Юлии, ждущие счастья. Беспомощный щенок, уткнувший холодный нос в ладонь хозяина. В отличие от Петунина, Юлия, как все женщины Прокопьевой, — цельная и чистая натура. Героиня хочет понять, можно ли в жизни положиться на Петунина, доверить ему себя, или все, что происходит у них, недолговечно? Не случайно привязался к ней мотив услышанной песни:



«Есть только миг между прошлым и будущим,
И этот миг называется — жизнь!»



В этой горькой неуверенности в любимом человеке, что постоянно гнетет Юлю, хотя она мужественно не показывает своего душевного состояния, и содержится авторская оценка Петунину. Оценка неназойливая, не бьющая в лоб, но отчетливо слышимая.

«Лиюшка», «Гостья», «Доски для баньки», «Под гитару», «Такая длинная ночь», «Белая мель» — такие разные по сюжету повести и рассказы содержат единый нравственный стержень и единый подход к герою — великому труженику. Рабочий человек Прокопьевой привязан к Уралу либо Зауралью, это его родина. Здесь его «три березы» у отчего дома, возле которых он ищет пристани после долгих скитаний; здесь его озера, сосновые боры, скалистые кручи. Он знает птичьи и рыбьи повадки, понимает толк в рыбалке и охоте, ему покорна лодка и яхта, суровый ветер веселит его душу.

Герои разных книг близки по духу и памятью о своем голодном детстве, о барачном быте, и любовью к заводскому труду, и тем, что умеют хранить верность своим «корням» и истокам, и тем, что не пройдут мимо обездоленного ребенка, приголубят все живое, будь это заброшенный щенок, старенькая кошка или строптивая корова.

Свой юбилей Зоя Егоровна Прокопьева встречает в неустанном поиске новых средств изображения действительности. Юбилей для каждого человека, а для художника в особенности, — это, прежде всего, повод для подведения предварительных итогов на определенном этапе своего творческого пути.

У Прокопьевой этапным стал поворот от рассказов и повестей к эпосу — она закончила первую книгу многопланового романа «Своим чередом». И хотя это произведение еще не опубликовано, было бы несправедливо о нем не сказать читателям в год юбилея писательницы. Ведь посвящают же литературоведы целые главы неопубликованным рукописям, ибо без этого представление о творческом пути было бы не полным.

Итак, о романе. Читателю, знакомому с книгами Прокопьевой, придется как бы перестроить свое восприятие на новую волну. Была у Прокопьевой традиция бытового правдоподобия в изложении событий. Был психологический анализ как главное средство раскрытия внутреннего мира героев. В новой книге есть элементы и того и другого. Но все это подчиняется иной стилевой манере, властно заявившей о себе в современной советской литературе.

Речь идет о притче, мифе, легенде, которая становится способом раскрытия народного мировосприятия. Эпичность — вот главная черта книги Прокопьевой.

«В этой деревне были странно украшены дома — ворота резные с витыми столбами, наличники кружевные, крылечки у домов резные, полотенца с коньков крыш причудливые. Над трубами печей жестяное кружево с флюгерами. У каждого дома светелка с овальным окном с витражами, даже у амбаров и бань тоже кружевные свесы, но самое дивное чудо в этом селе была церковь — высокая, с бревенчатыми стенами, со стрельчатыми окнами, с двадцатью двумя маковками, крытыми резной дощечкой, будто чешуей рыбной».