Воюй, Сергей, брат мой,

Побеждай, Сергей, сын мой!

А я, седой русский поэт, благословляю тебя своими стихами, действуй, а стихи эти я не сочинил, нет, я их выплакал ещё в 1990 году.



День веселый и простор веселый.

Солнце в небо прянуло с холма.

И стоят в осиротелых селах

Русские оглохшие дома.



В них детей рожали, громко жили,

С песней уходили на войну,

Под Берлином голову сложили,

Нас пустили, неучей, ко дну.



Потому усталые, как мухи,

Замыкая горестные рты,

На пустых завалинках старухи

На луну глядят из темноты.



Денег нету и кормильцев нету,

На дрова добавили процент.

Не скользи в Кремле по кабинету

В иностранных туфлях, президент.



Ты такой размашистый и милый,

В рыночных круженьях перил

Проиграл ты братские могилы

И Победу нашу раздарил.



А к старухам не поторопился,

Премии считая, призатих...

Это я в продажный мир явился

Мстить за них и говорить за них.



Переждем обиду, слёзы вытрем,

Час пробьет — опомнится народ:

Не один ещё

слетит Лжедмитрий

У державных каменных ворот!



Не падай духом, Сергей! Народ поднимается. А пророчества поэтов — вещие птицы, и летят они над Россией навстречу зорям.

Берегите орлиные гнёзда!..



1990 — 2004 — 2006









Впереди - былое...





Что счастие? Короткий миг и тесный,

Забвенье, сон и отдых от забот...

Очнёшься - вновь безумный, неизвестный

И за сердце хватающий полёт...



А. Блок



Материнский порог



Зачем кто-то желает вернуть черный гроб? Опять - дозапугать, опять - доуничтожать? Чем нам, сегодняшним отцам и дедам, учить и воспитывать в жизнь вступающих, чем? Только болью сердца. Только болью души. Только бессонницей пылающего разума:



У меня забот любых немало,

Только есть заветное мое -

Женщина любимая. Ты, мама,

Очень полюбила бы ее.



У нее глаза теплом лучатся.

То в них радость, то такая боль,

Мы с ней тоже видимся не часто,

Но, конечно, чаще, чем с тобой.



а тебя метелью, все метелью

Обдает. Но глаз не погасить.

Я к тебе на целую неделю...

И еще, родимая, надеюсь

Вместе с ней приехать погостить.



Эти стихи у Игоря Ляпина - короткая грустная повесть о на­шей замечательной действительности: ни отцу, ни матери, ни ему самому нет покоя, нет отдыха от того тяжелого и злого, прогрохотавшего над \"эпохой\", над крышей их родословной. Как еще дом-то не ослеп? Двадцатый век - сплошные похороны русских.

А. может быть, и ослеп, как ослепли миллионы и миллионы домов по безбрежной нищей России, поджидая из ночных кровавых туманов сыновей и дочерей, отцов и матерей, дедов и бабушек, пропавших в огненных бурях революций, бесконечных революций, клокочущих каждое десятилетие из Спасских ворот Кремля.

И за каждой Революцией - гигант: Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин, Калинин, Хрущев, Каганович, Киров, Куйбышев, Дзержин­ский, Булганин, Маленков, Суслов, Молотов, Косыгин, Микоян, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев, - гиганты, пусть каж­дый на свой индивидуальный пошиб, но гиганты. Пресса наша, чу­жая, оголтелая в похвальбах, так их подавала да и подает, чу­жая, чужая, значит, и безответственная.

А стихи-то свободного и счастливого поэта, Игоря Ляпина, живущего в Москве, носящего партбилет в кармане, заведующего поэтической редакцией знаменитого издательства \"Современник\", похожи на стихи колымского узника, стихи Бориса Ручьева. Похо­жи страданием. Похожи осознанием беды - как бы родовой, как бы наследственной неправды, скованности, неминуемости, готовности к жертвованию, готовности принять что-то, что еще горюннее, еще непоправимее. Здесь нужна исключительная мера искренности...

Борис Ручьев пишет матери с Колымы:



В голодный час, напомнив о знакомом,

Манят меня к себе издалека -

Звезда полей над ветхим отчим домом

И матери печальная рука.



Прикрыв седины старым полушалком,

За двери дома тихо выйдет мать,

Последний хлеб отдаст она гадалкам

И обо мне попросит погадать.



И далее поэт свято обманывает мать: мол, \"собираюсь к осе­ни приехать, из города невестку привести. Но промолчу о холо­де и ранах, о снежных ветрах, выстудивших грудь\"...

Ляпин родился в 1941, а Ручьев в 1913, но горе - похоже, неуют общественного климата похож в стихах двух поэтов, разных по дарованию, разных по словарю, разных по возрасту. Борис Ручьев рисует колымскую жестокую погоду, а Игорь Ляпин современ­ный житейский ветер воли...

Жизнь такова. И мы таковы. Грустно. Обидно. Больно. И нет нам опорных упований, твердых надежд на завтрашнюю долю, силь­ную счастьем, красивую радостью, нет. Игорь Ляпин и говорит:



Там добрый ветер, там недобрый ветер,

То вдоль пути, то поперек пути.

Пока моя душа летит в конверте,

Со мною может все произойти.



Мальчик, Игорь Ляпин, бегал в контору отца, принимавшего холодных и голодных тружеников, рабочих израненной, измучен­ной войнами страны, кому - дай жилье, кому - дай прописку, кому - дай помощь, семью содержать не на что. Будущий поэт, мальчишка, строго всматривался в сухую и бедную перспективу возводящих корпуса заводов, открывающих новые шахты в Донбас­се. Но нести чужую боль по жизни не каждому дано...

Отец - отдает женщине, солдатке, собственные хлебные карточ­ки. Дома у него семья. Но ничего. Он - с ними. Честность - с ними. Образ отца поэт пронесет через годы и годы. Он, этот об­раз, сольется на \"литературном небосклоне\" с образом истинно­го человека, дорогого и надежного, правдивого, как отчий дом, как привычный огород, как щемящий запах летнего сена: ведь - и мы, и Россия в нем, в этом образе. Это - тропа судьбы:



Я добегал по ней до входа

В барак,

где с первых мирных лет

Был безусловный штаб завода –

Его партийный комитет.

Где в рамку пулевых царапин

Вписала твердая рука

Довольно крупно:

\"И.С. Ляпин\"

И ниже чуть:

\"Парторг ЦК\".



Быстро время бежит, быстро жизнь катится, и все – через пороги, все - через пороги. Бросаемся мы в этот поток. Плы­вем. Захлебываемся. Гневимся. Обрушиваемся с упреками на бе­реговых баловней. Позорим. Позоримся. Отрекаемся от того, что воспевали вчера. Беремся воспевать то, от чего, может случить­ся, откажемся завтра. Но взрослеющий на бедах поэт, не будет перемахивать о берега на берег. Мучаясь, страдая, он пройдет по стрежню, по стрежню, иссушая здоровье, но сохранит упрямую совесть, сохранит главное - свою долю понимания личной судьбы и судьбы народа. Лучше ошибиться, лучше покаяться, нежели ци­нично приспосабливаться, цинично поучать. Ещё подлее - предать...

Игорь Ляпин - поэт широкого вздоха, широкого поля, поэт, воспринимающий судьбу страны во многих ее трагических глуби­нах, во многих ее утратах и приобретениях:



Не ради ль нас,

корней своих земных,

Они навек

в сражениях кровавых.

За смертью их стоит

безумство храбрых,

Не черное безумие

живых.



Так поэт заключает раздумия о правоте и неправоте пережи­того им, страной, отцами и дедами... Поэма \"Черный снег\" - взгляд в прошлые трагедии.

А - ныне ситуация? Печать перестройки - печать Яковлева, Коротича, Беляева, Севрука и яковлевых, коротичей, беляевых, севруков. Где она? В цехе? На пашне? В лаборатории? Нет. Она - на демагогическом экране: рассуждает красиво о демократии, о плюрализме при пустых магазинах. Насытясь, обнаглеет...

Травоядный поэт - шутка, а не позор. Поэт, вникающий в шорохи трав, в серебряные звоны хлебов, в наплывающие голубые туманы, переливчатые дожди - счастливый поэт: с ним рядышком - природа. Но есть поэт - вареная трава: ничего нет в слове, ни цвета, ни запаха, ни росы. Пустота. Как правило, такие поэты - заносчивы, привередливы. Сухие и колючие. Кустарники.

Но Игорю Ляпину, страдальчески и устало припадающему к реч­ному взгорью, срывающему, до дрожи, голос, над бурьянными яма­ми, останками храмов, над кладбищами, затоптанными копытами, Ляпину, ищущему \"твердь\" - выдюжить в горе, травоядность не к лицу. Очень боль скорбящая. Горе большое. А горе нес кто? Лю­ди. Вот - рядовое перечисление их фамилий за 1939 год.

Музей борьбы против религии:

Заведующий:

+ Ю. Коган

Наиболее активные руководители союза:

+ Г. Эйльдерман + В. Дорфман

+ Ф. Сайфи + Ю.М. Вермель

+ А. Минкин + М. Альтщулер

+ Ральцевич + К. Берковский

+ В. Козлинский + М. Персиц

+ Ю. Ганф + С. Вольфаон

+ Клинич + Д.И. Зильберберг

+ М.М. Шейнман + И. Гринберг

+ А. Шлитер

Проплюсованы - разрушители храмов. А Игорь Ляпин, русские поэт, кто? Лирик. Грешный и смешной кадр.

Однажды поэт Юрий Лопусов. администратор Дома СП России, зашёл в комнату ко мне и Михаилу Числову:

-Хотите на взяточника, Игорька Ляпина, глянуть?

-Как?

-А за ювелирный магазин, что занимает левый угол здания, ему в ме­сяц платят семьсот долларов!

-Брось, Юра, - возразил я, - он честный мужик!..

-Пошли за мной!

Лопусов, Числов и я шумно ввалились в кабинет Ляпина, над чем-то хо­хоча и перебивая друг друга остротами.

Игорь заволновался, засеменил между нами, начал курить и краснеть. А Лопусов, без паузы и подготовки, бряк:

-Ляпин, ты ведь берёшь взятки с магазина, берёшь, прямо говори!..

-Я? Да вы, ребята, да я, ребята, да я! -.. И руки на груди крестом сложил: частая поза или частый признак мелкого пакостника... Врёт и тут же Богом баррикадируется... Или - Лениным, вождём пролетариата... А Юрий Лопусов насел: - Если начнёшь юлить - позову того, кто давал тебе доллары, лучше не виляй, а нам, мужикам, признайся!..

- Ну, ребята, ну вы чего?! - И опять - крестом сложил рабочие руки металлурга, сын парторга ЦК КПСС. Бедный и жалкий стихотворец...

Ганичев, Поздняков, Ляпин. выдавая нам зарплату, деньги, получа­емые с арендаторов, предварительно распределяли их \"на троих\", а по­том - нам. И я не грущу и не сожалею. Мне лишь, с тех пор, неприятно и стыдно общаться с Игорем Ляпиным. И с тех пор мне ясно: Бондарева они валили злобой и клеветою вместе, \"революционной тройкой\" как бы.

После отсидки в тюрьме Позднякова Александра Петровича - его жена, Татьяна Набатникова, появилась на фото в газете \"День\" рядом с Ириной Хакамадой - спонсоры многотысячной литературной премии: Хакамада - ладно, но откуда у Набатниковой капиталы, а? Это - награбленное с нас и с нашего Дома Писательского. Да, творцы вдохновенные!..

Банкир Поздняков так завладел Ганичевым, Ляпиным и Домом, что на нас, челядь известную, научился покрикивать, пряча с Ганичевым и Ляпи­ным от нас огромные суммы, вытянутые ими из правительства или из аре­нды, но под благородной вывеской СП России. Даже брат Позднякова \"пи­нал\" наше самолюбие и право. Я возмутился и выдал ему такой громкой сдачи, что он скрылся, убежав по мраморной лестнице вниз.

Но, возвращаясь в семью с работы, я, поднявшись из метро \"Универси­тет\", в арке, перейдя улицу, схлопотал в грудь из проезжающего авто­мобиля крепкую резиновую пулю. Кровь брызнула на рубашку, но я даже и сообразить ничего не успел, услышав - как отрикошетила пуля от кирпи­чной стены. Принялся искать - не нашёл. Лето, жара. Жена попыталась вызвать врача, но я накричал на неё. Протёр одеколоном \"царапину\" и позвонил Числову. Толку мало - жаловаться. Замолчал.

В Доме СП России - уже стреляли киллеры в банкиров, а я, смешно и оповещать,- лирик, обобранный ельцинистами и гайдаровцами, я, жертва предателя СССР, Горбачёва, кому нужен? Вперёд - к коммунизму!.. За Ганичевым, я не удивлялся, как за всеми вождями ВЛКСМ, ползли по пятам слухи и легенды о воровстве и взятках, но о Лялине я не думал, а он, сын парторга ЦК КПСС, ещё грязнее жуликов комсомольских.

Расширенный секретариат СП России решил избавиться, заседая, выг­нать Позднякова, проголосовали секретари, а Ляпин взвизгнул:

- А охрана?!..

- Какая охрана?..

- Его, она Дом охраняет!..

Замялись писатели, стушевались. Но никакой охраны и не нужно было, ко­ли выгнать банкира решили. Ляпин - хитрый вор: применил психологичес­кий тормоз - задержал решение. И ещё более года они воровали.

А я сейчас вспоминаю: \"Ляпин, на выход!\".. Все, кто пришёл помочь мне с поэмой о Жукове, вправду поверили, мол, Ляпина срочно куда-то вызвали... Не вызвали. Договорился, струсив обсуждать поэму.

Ну кто из русских мог осмелиться - кинуться на спасение русских соборов? И как можно было спасти русскую музыку, русскую поэзию? Кто бы защитил священника, ученого, книгописца, русского, да еще в России? И что это, если не оккупация?.. А Минкин - жив. Он и сегодня выступает против русских, против России. Выступает - у нас. Выступает - по \"забугорному\" радио.



Они ненавидят нас



Черти горбами и хвостами похожи друг на друга. Апостолы мудростью и величием похожи друг на друга. И \"праведные\" де­ятели наши, Яковлев, Коротич, Беляев, Севрук, политической \"евнуховностью\" похожи друг на друга. Если есть кое-какие внеш­ние \"разновидности\", то - лишь внешние. Внутренне же все они - святейшие марксисты, цензоровавшие каждое русское слою на протяжении мутного и длинного застоя. Плотно сидя в креслах ЦК КПСС, они контролировали любое демократическое покашливание любого литератора, будь он в Москве или на Курилах,

Они, им так основательно мерещилось, - ЦК КПСС, Политбюро, партия, только - они и они!.. Как \"тот\" критик, \"наместник\" Бога, на встрече поэтов с читателями, проверял даты под \"ре­лигиозными\" стихами, они проверяли каждую строку, каздое про­изведение и оценивали: \"русофильское или советское, ленинское или западное\", они - как бы тоже \"наместники\" Бога, но Бога партийного. Бога - пятижды героя. Бога - Генсека, маршала, Бога - Леонида Ильича, их Бога.

Иногда они, в любви к истине и в подозрениях к нам, лите­раторам русским, смыкались с \"тем\" критиком и боролись с нами коллективно: вроде бы сам бог их постукал милицейской палкой по идеологическим затылкам и благословил тренировать нас и перетренировывать.

Поэт - слуга истины. Поэт неодолим у жестяного обелиска отца, обелиска пронзительной пролетарской совести, обелиска, который рано или поздно, но непременно заставит предателей рабочего класса отвечать за предательство, заставит. Только торгашам кажется: они ловкие, они уйди от возмездья, только торгашам кажется. Не ушли. Не уйдут. Великий Есенин заявлял сурово:



Ей, господи,

Царю мой!

Дьяволы на руках

Укачали землю.



Не горюй, поэт. Земля пробудится, не горюй. Поднимайся за призванием русского поэта - вперед и вперед, вперед и вперед! Пусть подергивал узкими академическими плечами на экране перед миллионами и миллионами сограждан Шаталин: мол, 500 дней дай­те ему - страна расцветет, а явь - жуликоватая часть страны, теневая орда страны расцветет. А страна - уже \"расцвела\", уже: дом - не купить, стол - не купить, сапоги - не купить, пальто - не купить, килограмм луку - не купить, цена кусается!

Иди, уважаемый Шаталин, по талону получи сахар, муку, папи­росы, иди, получи. Не хочешь? Некогда? Профессия думать требу­ет, ты ведь - теоретик перестройки? Это я - не к Шаталину об­ращаюсь. Это я - к солдатам, зарытым на площадях Варшавы, Пра­ги, Бухареста, Тираны, Будапешта, Софии, Берлина, обращаюсь. Пусть они услышат, как нам легко, как нам богато, как нам обильно сейчас при \"главных конструкторах эпохи плюрализма и гласности\", легко, \"легче\", нежели в эпоху застоя и пятизвезд­ного бровастого ленинца. Жульё настырнее сорняка плодится...

Клещи. С шеи снимешь, в душу вопьются. А из души не достать.

Поздняков и Ганичев, дабы я не встряхивал банк \"Изумрудный\", на коем они, свесив нити, ехали, грабя писателей, предложили мне автомо­биль. Я ответил: \"У меня есть \"Нива\", честно заработанная!\".. И под­робно проинформировал оргсекретаря Ляпина. Лялин, скрестив слесарские руки на груди, ответил: \"Спасибо. Не сдавайся. Мы коммунисты!\"..

Когда уже Позднякова посадили, Лопусов, принявший хозяйство СП Ро­ссии, показал мне документ - дар жены Позднякова Татьяны Набатниковой Ляпину, автомобиль \"жигули\"... Да, плачущий большевик. Ляпин предал Евгения Чернова, замечательного прозаика, Людмилу Плужиикову, секрет­аря канцелярии, предал Ванцетти Чукреева, они, не распознав его, защи­щали его. Людмила Трофимовна, известная каждому литератору в России, не выдержала предательства Ляпина, умерла. Их уволили - много знали...

В минуту гнева я упрекнул Ляпина:

- Ты предал Бондарева. Ты предал Чернова. Ты предал Люсю. Ты предал Проскурина. Ты предал людей, отдавших годы и годы жизни СП России, ты разве не понимаешь собственной подлости? Ляпин парировал: - Я был и буду в русской литературе, а ты ноль, никто!\"

Но я и не соревнуюсь, я обычный русский поэт, я лишь ненавижу воров и мерзавцев, держащих крестом руки на груди, ненавижу христопродавцев, в какой бы \"осиянный лик\" они ни прятались... Это всё - мелочи. Есть христопродавцы - Горбачёвы и Ельцины, разрушившие и разворовавшие нашу великую Родину, наш СССР!.. А Ляпин - воробей, ловящий мух.

Игорь Ляпин большой поэт. Он пишет: отец его, парторг ЦК КПСС, подарил продуктовые послевоенные карточки, а мать ему, мол, чем теперь мы пообедаем? Горе. И тема - трогательная. Но успокоясь, я верю: нет, ни один парторг ЦК КПСС не умер с голоду ни во время войны с Гитлером. ни в мирное сталинское строительство страны, ни один. хотя, может быть опухшие и попадались в проходных будках рабочему классу...

Трудно быть в России - сразу поэтом и сыном парторга. Трудно в России нечестному искренне вдохновляться: впереди - кара Христова. Но коммуничты трясутся перед ЦК, а Бога игнорируют, мечтатели.

Хоронили мы родную Людмилу Трофимовну, Люсю, седую и красивую, всем союзом писательским. У гроба её ко мне, а я стоял рядом с Юрием Лопусовым, подошёл муж Людмилы: - Вы Валентин Сорокин? Люся очень просила поблагодарить вас и Лопусова за поддержку её в трудные дни. Она унеслаобиду на Ляпина и на Ганичева. Но даже Позднякова она меньше ненавидела, чем Ляпина, даже афериста Ганичева она не ненавидела так жутко, как ненавидела она Ляпина! -.. Да, мёртвых не опровергнуть.

Я не считаю Игоря Ляпина крупным мошенником. Мелкий и несчастный тип. Сломленный, скомканный и оставленный вдохновением: вдохновение - свет Христа, оно покидает мутные души и миры... Всмотритесь в лицо Иг­оря Ляпина - горе в нём, холуйство в нём, страх в нём и одинокость. И нет у меня на Ляпина обид. Я и Лопусов жалеем Игоря. Да и Числов, как мы с Лопусовым, не требует от Ляпина порядочности и света. Свет озаря­ет очи тому, кто не закрывает их при виде негодяя...

Ляпин в квартирном пожаре потерял жену, дочь бывшего второго секретаря Союза Писателей СССР, Ляпин, слава Богу, выздоравливает, перенеся удар судьбы, и пусть тропа жизни его ведёт в храм. Мы все там должны найти своё место и свое утоление. Жаль Союз Писателей России - прорабы перестройки уничтожили его реформами, предательствами, ограблениями, руками, скрещенными на груди, руками негодяев и христопродавцев.

Но о Союзе ли Писателей рыдать, когда страна разрушена, когда рубе­жи государства обрезаются бандитами, когда русская обелисковая земля распродаётся хапугам и преступникам, убийцам и врагам?! Мы - пленённые палестинцы. Да, да, мы - русские палестинцы! Не каждый русский способ­ен выдержать, выстоять, сберечь собственное достоинство.

Сказал Сергей Есенин:



Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, -

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.



Поэт – пророк, воин своего поколения, искусство, творимое его погодками, не миновало поэта. Отрока, такая индивидуальная струна стихосложения, \"застряла\" в сердце Игоря Ляпина с \"точ­ными\" и \"неточными\" рифмами, полурифмами, ассонансами, неориф­мами, \"первосложными\" одинаковыми ударными и \"разлетающимися\" в разные стороны безударными окончаниями:



Побуянил - и утих,

Не дождавшись праздника.

На поминках на твоих

Вместо водки - патока.



Или:



И они тебе - музей,

Так что дом тюй вспучился.

Не средь этих ли друзей

Ты метался-мучился.



Смотрите \"праздника - патока\", где мода отдана принципу . рифмовки шестидесятых годов, и вторую строфу, где принцип риф­мовки - традиция, обновляемая мыслью, темой и чувством. А сти­хотворение \"Высоцкому\" решено глубоко, новаторски, интересно.



Слово.

Богородица.

 Россия.



Можно советовать Игорю Ляпину построже проследить за плот­ностью \"звука\" рифм, побеспокоиться о \"расцветке\" слова, пла­стичности и многозначности фразы, модно даже кое-что не при­нять в творчестве поэта, отвергнуть. Можно. Но нельзя не об­наружить в Игоре Ляпине давно сформировавшегося оригинального крепкого национального поэта. Сохраниться ли?..

Он - открыт. Весь - в своем времени. Радостно или тяжко ему, одиноко или прилюдно, поэт живет, горит, работает.

На упрёки, мол, ты романтик, так восторженно захваливаешь собратьев, так награждаешь их генеральскими званиями в литературе, а иные из них - ефрейтора, да ещё, мол, лакействующие, лебезящие, лгущие и предавшие, я отвечаю: я их вижу хорошими, родными, сильными, я желаю им стойкости, красоты и справедливости!..

Но сам я достоин ли собственник пожеланий? Вот и Ляпина Игоря я не причисляю к мученикам русским, нет, он способен внезапно забы­ть об истине, способен оскорбить дружбу, даже способен променять ее на выгоду. Но - русский же, русский же человек: куда он спрячет лицо и душу? Хитри, ловчи, а отвечать перед собою - неизбежность,

Собрались мы, помню, обсуждать мою запрещённую поэму о Г.К. Жуко­ве \"Бессмертный маршал\" - Ляпина, на всякий случай, тут же вызвали на выход, значит, струсил - договорился... Обсуждаем воровство банкиров в СП России - Ляпин одной нечестной фразой спасает, вводит секретариат в заблуждение: директор банка Поздяков отмыт, а после им же, Ляпиным же, расчётливо охаян. Выгодно - и заложил...

Опираясь на \"податливость\" Ляпина, вороватые вожаки комсомола нас рассорили с Юрием Бондаревым, Арсением Ларионовым, Анатолием Жуковым, Борисом Шереметьевым, \"не нашли\" контакта с Владимиром Гусевым, Сергеем Есиным, Валентином Сидоровым, Петром Проскуриным, не \"не нашли\", а подпортили. Тяжело ведь и стыдно русским воевать с русскими? Лялин вверг в беду руководителя издательства \"Детская литература\" Александра Виноградова, несколько раз меня заложил.

Но Игорь Лялин с сыновьями штурмовал мэрию Москвы в октябре 1993 года. Ляпин ночевал в Доме Советов. Ляпин - гражданин СССР!..

Я не мажу грязью Ляпина и не причисляю себя к святым. О, нам, русским поэтам, за каждый \"извив\" - плата: слово мстит нам - исче­зает лиризм, проникновение, незащищенность, речь деревенеет...

Безусловно, та я, ни Ляпин не собираемся подражать герою моей баллады, осыпанному знаками отличия за халтурную беспринципность. А с Ляпиным, Ларионовым, Шереметьевым даже глухонемые пободаются.



Мой депутат[1]

Вот мчится тройка почтовая...

I

Привезли депутата,

Так одет он богато:



Беломехая шапка,

Волчья шуба.

И папка



На застежках-шнурочках,

Серебристых цепочках.



А перчатки ласкучи.

А ботинки сверкучи.



Запонки на рубашке

И на брюках подтяжки.



Галстук в золото краплен.

Привезли -

не ограблен,



Не побит по дороге,

Кони, струны - не ноги!



Привезли-то на тройке

Для речей и попойки.



В зал набили народу,

Мухе нету проходу.



Все на слово бедовы,

Инвалиды и вдовы.