Другие собаки в группе были тоже как на подбор. У Кириллова Джек, у Фирсова — Дозор, овчарка смышленая и выносливая.

— Вот какое задание, — сказал на другой день командир отряда. — Смотрите, — он развернул карту. — Железная дорога, перегон Полоцк — Дрисса. Леса вдоль полотна дороги по обе стороны вырублены примерно метров на триста, местами тянется колючая проволока. Пробовали, и не раз, пустить поезд под откос, никак не удается. Ночью охрана разжигает костры. Подойти незаметно никак нельзя. Поэтому вас и вызвали.

Через неделю диверсионная группа отправилась в дальний путь. Шла с проводником-партизаном два дня глухими лесами и топкими болотами. Наконец осторожно приблизились к полотну, залегли на опушке. Да, все так, как говорил командир отряда. Деревья вырублены. Обстановку изучали полдня. И решили ночью пустить со взрывчаткой Джека.

Летние сумерки не спешили опуститься на землю. Наконец стало темно, на небе высыпали звезды. Но еще раньше запылали там и тут костры — охрана была начеку. То и дело слышались автоматные очереди — стреляли, видимо, на всякий случай, для острастки.

Послышался далекий гудок паровоза.

— Пора, — тихо сказал Бычков, и в тот же миг Кириллов слегка подтолкнул Джека. «Вперед!» — и Джек побежал. Все стали напряженно вслушиваться. Вдруг донеслось бренчание пустых консервных банок: это Джек зацепил за колючую проволоку матерчатым мешочком, свисающим по бокам, и никак не мог выпутаться. А поезд все ближе и ближе. Теперь Джек опоздает!

По знаку сержанта Кириллов привстал, пронзительно свистнул. Джек рванулся обратно, цепкая проволока наконец-то отпустила. Охрана открыла огонь. Свистели кругом пули. Однако собака благополучно добежала до опушки и по следам нашла своих.

Когда группа отошла на безопасное расстояние, сделали привал.

— Первый блин комом, — с горечью произнес сержант. — Что ж, бывает. Ну, что приуныли? Это ведь только начало. Так что носа прошу не вешать. Это и к вам тоже относится, — добавил он, глядя на собак.

Стали обсуждать создавшееся положение. Пускать собаку к полотну в этом месте теперь опасно. Да и бесполезно. Немцы, всполошившись, конечно же, усилили охрану.

— Надо попробовать правее. Отойти километров на десять, — сказал Филатов.

— Согласен, — кивнул головой сержант. — Поднимайтесь.

Между тем медленно занимался рассвет. На востоке заалела тонкая полоска неба. Очнулся ото сна лес, наполнился летним шумом.

Когда окончательно рассвело, группа вышла на запасную позицию, залегла на опушке и целый день наблюдала за проходившими поездами, за тем, как патрулирует охрана. Бычков пришел к такому мнению, что днем гитлеровцы и полицаи не так бдительны. Собираются в кучку, о чем-то разговаривают, варят обед. Взвесив все обстоятельства, он решил попытаться пустить собаку днем, но только не сегодня. Сегодня уже нет времени. Завтра.

Сообщив об этом подчиненным, спросил, чью собаку послать. Джека? Но Джек только что перенес нервное напряжение, вряд ли целесообразно испытывать его еще раз.

— Пошлем Динку, — предложил Ненашев.

— Какую, — спросил Бычков. — Их же у нас две.

Василию очень хотелось назвать Динку-два, официально закрепленную за ним, однако он сдержал себя, зная, что Филатовская лучше.

— По порядку пошлем, — сказал он. — Сначала Динку-один. А если опять неудача, то Динку-два.

— Ну, что ж. Пусть будет по-твоему. Ефрейтор Филатов, готовьте собаку.

Утром Филатов закрепил на спине Динки-один мешочки со взрывчаткой, проверил замок, бикфордов шнур. Солнце быстро высушило росу на траве и на деревьях. Время шло, а поезда все не было. Лишь когда стрелка часов показала одиннадцать часов, донесся шум приближающегося состава. Теперь главное было правильно рассчитать время. Раньше пошлешь собаку — машинист заметит неладное, остановит поезд. Пошлешь позже — собака не успеет.

— Пора, — говорит Бычков.

— Вперед!

Повинуясь приказанию, Динка стремительно бежит к полотну, выбирая маршрут таким образом, чтобы ее не заметили — по лощинкам да по складкам местности. Вот она уже взбирается на высокую насыпь, поезд в ста метрах. Прыгнула через рельс, на миг остановилась, рванула зубами рукоятку. Взрывчатка сползла со спины и тут же задымил шнур. Заскрежетали тормоза, но было поздно. Раздался взрыв. Окутавшись облаком пара, паровоз пошел по откосу вниз. Вагоны наскакивали друг на друга. Убегая со всех ног, Динка слышала взрывы, грохот.

На опушке собака никого не застала. Как и на тренировке, она побежала по свежим следам и вскоре нагнала группу, торопливо шагавшую в глубь леса.

Через три дня были в партизанском лагере. Бычков доложил о выполнении задания. Командир отряда улыбнулся, разгладил усы и внушительно произнес:

— Вот это я понимаю! — и, обратившись к партизанам, добавил: — Берите, хлопцы, пример. Всего две попытки — и нет вражеского состава. И движение по железной дороге прекращено на двое, а то и на трое суток.

Командир помолчал, после чего заговорил вновь:

— Надо бы Динке объявить благодарность перед строем, — сказав это, он рассмеялся: — Только удобно ли? Еще загордится, чего доброго… Сделаем лучше так. Повар! — крикнул командир. Повар не заставил себя ждать. — Накорми собак. А Динку, кроме того, угости самым что ни на есть лакомым кусочком…

ПОЛКОВОЙ РАЗВЕДЧИК

Темнота вползла в лощины, поднялась и на пригорки. Не видать ни зги… Еще с вечера по небу плыли тяжелые тучи, а потому не высыпали звезды, не видно было и луны. Трудно в кромешной тьме идти по извилистой тропинке. Хорошо бы включить фонарик, но нельзя. Разведчики, перейдя линию фронта, двигались по ближнему тылу врага. Первым неслышно шел на поводке Туман — не старая еще овчарка, разучившаяся лаять. Так, по крайней мере, уверял весь полк. За ней следовал ее вожатый Леонид Бакланов — рядовой 2-го отдельного ордена Красной Звезды полка специальной службы. Командир Леонида — полковник П.К. Мельниченко — ценил в нем такие качества, как мужество, хладнокровие, готовность пойти на оправданный риск, если это необходимо.

Бакланов не обращал внимания на шутки по поводу собачьей немоты. Он лишь хмурился больше, чем обычно. Специально воспитал овчарку так, что она не лаяла ни при каких обстоятельствах. Зачем лаять за линией фронта? Обратить на себя внимание?

Туман, принюхиваясь, уверенно шел по тропинке, ведя группу поиска в ночной темноте. На опушке он остановился, повел мордой влево. И встал как вкопанный. Разведчики залегли. Бакланов до боли в глазах всматривался в густую ночь. Но как ни напрягал зрение, по-прежнему ничего не видел. То ли скирда хлеба чернеет в стороне, то ли сарай какой. Если бы выглянула луна! Ну хотя бы на несколько секунд! И, словно выполняя желание вожатого, бледная луна и в самом деле открылась в разрывах туч, осветив на миг округу. Бакланов увидел длинное помещение. У дверей медленно прохаживался часовой с автоматом на изготовку.

— Надо полагать — склад, — тихо сказал Бакланов. — Часового возьмем живым.

— Можно мне, — прошептал Николай Севастьянов. Служить в полковой разведке было давнишней мечтой Николая. И вот теперь он был в первый раз на задании.

В ответ Бакланов усмехнулся:

— Не лезь-ка ты, братец, поперед батьки в пекло. Часового беру на себя я. — Обратился к разведчикам: — Оставайтесь пока здесь, — и пропал вместе с Туманом.

Луна к тому времени снова зашла за тучи. Без собаки Бакланов, наверное, потерял бы направление. Туман же вел быстро и уверенно. Вот Бакланов пополз. Он порядком устал, вымок в росе. Как ни темна ночь, а не смогла упрятать склад. Но где же, однако, часовой? Наконец Туман застыл, навострив уши. «Вперед!» — чуть слышно прошептал Бакланов и бесшумно кинулся следом. Он по-прежнему не видел охранника, но предполагал, что через секунду собака прыгнет на часового и собьет его с ног — как не раз уже бывало.

Нападение было таким неожиданным, что часовой так и не понял, а что же, собственно, произошло. Какая-то мохнатая бестия (о, майн гот, уже не в аду ли это?) ударила его в грудь, и он, не успев ни выстрелить, ни вскрикнуть, упал на землю. Язык в полном смысле слова отнялся, не мог он и пошевельнуть ни рукой, ни ногой — это чудовище ступило передними лапами на грудь и чуть слышно рычало. Глаза горели злым, зеленоватым светом. Подбежал вожатый в плащ-палатке, торопливо заткнул кляпом рот, связал веревкой руки и повел куда-то.

При переходе линии фронта разведчики — опять-таки с помощью Тумана — добыли еще одного «языка», на этот раз офицера. И опять дело было темной ночью. Шли по лесной тропинке. Туман сначала слегка натянул поводок, затем, как обычно, застыл на месте, держа морду туда, откуда доносился чужой запах. Кто-то шел навстречу: слышались мягкие шаги. Кто же? И сколько? Один? Двое? А, может быть, взвод? Да нет, взвод пошел бы по грунтовой дороге — та шире, удобнее. И Бакланов решился: снял поводок. Собака бросилась вперед и сбила обер-лейтенанта, спешившего в штаб полка, своим излюбленным приемом — ударом в грудь.

Так помогал полковой разведке Туман, носивший порядковый номер 11 471.

Послушайте, что написало командование в наградном листе на вожатого Л.В. Бакланова, представленного к высшей правительственной награде:


«26.06.1944 г. С группой разведки напал на взвод противника и лично снял часового.
13. 07.1944 г. Скрытно провел разведгруппу в тыл немецкого батальона.
26. 07.1944 г. Первым форсировал реку Сан, уничтожил двух часовых, после чего автоматным огнем прикрывал переправу.
30. 07.1944 г. Первым форсировал Вислу и уничтожил пулеметный расчет.
31. 07.1944 г. На плацдарме за Вислой с рядовым Е. Черняевым отбил контратаку, уничтожив десятки гитлеровцев. Был ранен, но продолжал сражаться…»


В наградном листе о Тумане не упоминается. Потому, наверное, что награждали-то не Тумана. Однако собака всегда была рядом со своим хозяином, готовая выполнить любой приказ.

Участвовала она и в памятном бою на плацдарме за Вислой. Странно звучит это слово — «участвовала», но ведь это так! Вместе с Баклановым и Черняевым отважно сражался на узкой полоске земли и Туман. Гитлеровцы лезли с трех сторон. Бойцы косили врага из автоматов, забрасывали гранатами. Но слишком велико было численное превосходство противника. Двое фашистов прыгнули в траншею и вскинули автоматы. Бакланов и Черняев не видели этого — они стреляли по врагам, которые осаждали позицию. Туман кинулся на непрошеных гостей, и те ничего не смогли с ним поделать в тесной траншее. На шум завязавшейся борьбы оглянулся Бакланов и, улучив момент, сразил одной очередью обоих гитлеровцев.

Двадцать два выхода в тыл, пятьдесят шесть уничтоженных фашистов — такой счет вожатого Леонида и Тумана — безмолвного четвероногого разведчика, не раз выручавшего наших бойцов как на передовой, так и в тылу врага.

МИНОИСКАТЕЛИ

Там, где проходили минеры 37-го отдельного батальона собак-миноискателей, устанавливался специальный знак. Придумал его командир батальона Александр Павлович Мазовер. Деревянная дощечка с торчащими собачьими ушами внушала доверие. Тем более, что ниже слова «Разминировано» указывались фамилия вожатого и номер подразделения.

До войны Александр Павлович жил и работал в Москве. В клубе Осоавиахима познал все тонкости обращения с четвероногими друзьями, с которыми не расставался с детства. Война застала Мазовера в должности старшего инструктора по собаководству Центрального совета Осоавиахима. Как только пробил грозный час, Александр Павлович ушел в армию, и по ходатайству полковника, ныне генерал-майора в отставке, Григория Пантелеймоновича Медведева, был направлен в центральную школу военного собаководства, интенсивно готовившую для фронта необычные подразделения.

Вскоре Александр Павлович был назначен командиром 37-го отдельного батальона. В начале войны батальон, правда, именовался отрядом истребителей танков, однако на Калининском фронте в условиях бездорожья и лесистой местности враги не применяли танковых ударов. Зато, где только можно, понатыкали мины. Тут и там безмолвно таились коварные поля.

Поэтому решили переименовать отряд в батальон, а собакам дать «вторую специальность» — научить искать мины по запаху тола и натянутой проволоке. Четвероногие охотно овладевали «смежной» профессией, хотя, конечно, и не подозревали, что многим из них новая специальность спасает жизнь. Одно дело — броситься под танк, другое — искать мины. Разумеется, и здесь собака могла легко погибнуть, но только в том случае, если проявляла небрежность, не сумела уловить запах или же пренебрегла им. Тут, как и любому минеру, собаке можно было ошибаться лишь один раз.

Были ли потери в этом батальоне, оставившем позади тысячи опасных верст? Были. Но незначительные. Четвероногие работали аккуратно. Послушаем короткие рассказы о них Александра Павловича Мазовера.

АРТИСТЫ

Как сейчас помню Николая Иванова. Среднего роста, гибкий. До войны был цирковым артистом. Ну и шутник был! Сплясать ли, спеть — на все руки мастер. Овчарку у него звали Милей. Тоже ведь пробудил в ней актрису — научил и на задних лапах ходить, и кланяться, и вертеться волчком, и лапу подавать. Выпадет свободная минута — и сразу наши артисты целый спектакль устраивают. Для нас, зрителей, лучший отдых было придумать трудно.

Но и в делах они были артисты, Коля и Миля, то есть. Двенадцать тысяч мин сняли, шутка ли! Миля работала аккуратно. Почует запах тола или проволоки, сядет рядом и повернет голову в сторону мины, словно говоря: ищи там. Ни одной мины не пропустит. Николая Иванова наградили орденом Красного Знамени, боевыми медалями. Не раз я слышал, как он говорил:

— Окончится, Миля, война, заберу тебя в цирк, слышишь?

И Миля, словно понимая, о чем идет речь, вскакивала, начинала довольно махать хвостом.

Однако не удалось Николаю дожить до победы. Погиб он в Белоруссии, в первый и последний раз вступив на минное поле без своего четвероногого друга. А дело было так. Заболел Иванов ангиной. Но уж такой человек был — не мог сидеть без дела. Словом, упросил командира роты разрешить ему съездить за продуктами. Подумал командир и разрешил. Людей-то не хватало.

То ли пень объезжал, то ли по другой причине свернул слегка в сторону, только лошадь наступила на мину… Погиб Коля. А осиротевшая Миля еще долго искала мины, но уже с другим вожатым.

ДОБРОВОЛЬЦЫ

Чем дальше шла война, тем меньше мы получали чистокровных помощников. Это и понятно. Пришлось брать дворняжек. В шутку мы называли их «добровольцами». Приедем на новое место, а деревня сожжена фашистами. Только бродит бездомный, случайно оставшийся в живых пес, а то и целая свора. Мы их не ловили, знали, что сами придут. Бывало, только начнем кормить собак, как видим, несмело приближаются наши новые знакомые. Встанут в сторонке и смотрят голодными, тоскливыми глазами. А подойти боятся. Так что в первое время мы их кормили отдельно от наших собак. Но через неделю они обычно чувствовали себя уже, как дома. Тут мы их зачисляли в строевой список, ставили на довольствие и начинали дрессировать.

Чутье у дворняжек, разумеется, хуже. Но знаете, чем они брали? Добросовестностью.

Вот и Желтого подобрали мы на пепелище. Кожа да кости, весь в саже, глаза слезятся. Но внешний вид дело поправимое. Вызвал я рядового Михаила Пузырева, говорю ему: «Вот тебе будущий помощник!» Взглянул он на бездомного пса — скривился весь. «Товарищ майор, разрешите обратиться?» «Пожалуйста», — отвечаю. «Разрешите узнать, за какую провинность пал на меня выбор». Построже взглянул на Пузырева: «Не за провинность, Пузырев, а за достоинства. Вы хороший дрессировщик. Другой может не справиться, а в вас я уверен. Так что, забирайте собаку». «Слушаюсь!» — Пузырев взял в руки поводок и пошел. Потом вдруг обернулся: «Товарищ майор, а как звать собаку?» «Откуда же я знаю, — пожал я плечами. — Хозяев нет, родословной тем более. Назови сам».

Согрел он воды, взял мыло и щетку — и давай обхаживать своего подопечного. Моет, а сам удивляется: «Да ты, оказывается, желтая! Ну, раз так, то пусть и кличка твоя будет Желтый».

Подкормил он пса, приучил к себе и начал дворняжку дрессировать. Учил терпеливо. Желтый был дворнягой и чутье у него было дворняжье, простецкое. При таком чутье обнаружить зарытую чуть поглубже мину трудно. На эти случаи Михаил учил собаку реагировать на запах металла — ведь многие мины натяжного действия и от них идет металлический проводок. Смотреть во время тренировок на Желтого было одно удовольствие. Уж так он старался выполнить любое желание хозяина.

Попросил я Пузырева позаниматься и с другой дворняжкой — по кличке Доктор. Характер у Доктора был не ахти какой. Обидчивый, злопамятный, капризный. Чуть-что и заупрямится. «Ну, что же ты, дурачок, бастуешь? — говорил в таких случаях Михаил. — Кто же это тебя обидел? Может, я? Что-то только не припомню. Но уж ты на всякий случай извини. И хватит сердиться. На-ка лучше, угостись».

Доктор, вильнув хвостом, съедал кусочек мяса. «Отлично! — говорил Пузырев. — А теперь приступим к занятиям. Только без фокусов. Договорились?»

Ласковый и веселый голос помогал собаке успокоиться, собраться с мыслями, а вернее, с чутьем, чтобы начать по-настоящему заниматься.

И Желтый, и Доктор довольно уверенно работали и на минных полях, и на объектах, которые приходилось обследовать. В районе станции Бычиха Калининской области они, помню, добросовестно поработали на разминировании оставленных гитлеровцами блиндажей. Проверяли даже командный пункт фронта — видите, какое доверие оказали! Да только ли им? Много было у нас дворняжек.

Дворняжка! Иногда в это слово вкладывают какое-то презрение. А чем она виновата, что не так красива, что чутье чуть послабее. Однако в сообразительности и трудолюбии ей не откажешь. Найденные на фронтовых дорогах, на пепелищах, дворняжки стали нашими верными помощниками на минных полях.

В МИРНЫЕ ДНИ

Для минеров и их четвероногих помощников война продолжалась и после капитуляции гитлеровской Германии.

Необходимо было обследовать всю территорию, оставленную врагом.

Из мирного времени вспоминается два случая. Произошли они, когда курсанты центральной, теперь уже ордена Красной Звезды, школы военного собаководства вели обследования в Калининской и Смоленской областях.

Курсант Якунин с Диком обследовали местность. Было это ранней весной, снег еще не везде сошел. На пути встретили водоем. Пруд не пруд, а что-то похожее. Идут по краю — вдруг Дик садится, смотрит на воду. Это значит: «Чувствую запах, он идет оттуда». Прорыли мы канаву, спустили воду и обнаружили… полусгнившие ящики со снарядами.

Приехала комиссия, стала выяснять. Дело в том, что раньше этот участок обследовали солдаты с миноискателями. Не обнаружить склад снарядов — преступление. Спрашивают меня — виноват ли солдат, проверявший участок. Отвечаю — нет. Когда он шел по берегу, миноискатель не подал сигнала, снаряды-то были глубоко под водой. А Дик все-таки уловил запах. Собачий нос, как видите, одержал еще одну победу.

И второй случай.

Низко опустив голову и глубоко втягивая воздух, шла по лесу Сота — эрдельтерьер. Вдруг она села. Значит, учуяла запах тола или металла. Курсант Шеремет проверил щупом верхний слой земли — ничего нет. А Сота ведет себя как-то странно. Смотрит в небо. Чего она там ищет! Шеремет вытер пот со лба, и снова стал прощупывать землю. Сделал более трехсот уколов — хоть убей, нету никакой мины. Поднимает Соту, чтобы идти дальше. А она не хочет вставать. Шеремет вызвал меня. Так, мол, и так, весь окружающий участок проверил щупом, мины нет. А собака уходить не хочет. Сидит и смотрит в небо. И в самом деле Сота задрала морду. Повел я взглядом вверх по березке и говорю: «Эх, Шеремет, Шеремет… Вас обучали обследовать местность, а вы?» «Я обследовал, — отвечает он. — Вон сколько уколов сделал». «Так это же не поле, — говорю. — Смотрите!» — Показал на березку. Ахнул Шеремет: «Боже, ты мой, как же она туда попала?!»

Удивиться было чему. На высоте трех метров, на ветвях тихо-мирно лежала мина. Видно, когда ее сбросили, при ударе ветки спружинили, и мина не разорвалась. Дерево росло, поднимало ее. И вот через несколько лет она оказалась на высоте трех метров. Качалось на ветру дерево, качалась на ветвях и мина. Упади она с такой высоты — и конец березке, разнесла бы на мелкие щепки.

Сконфуженный Шеремет нагнулся, ласково погладил собаку: «Извини, Сота. Это не ты, а я, дуралей, ошибся».

УРБАЗ В БОЮ

Он не кидался навстречу пуле — зачем? Напротив, старался пробежать там, где реже свистят осколки. И где пули не поднимают фонтанчики. Знал Урбаз — добром это не кончится. Однако и осторожничать слишком не в его было натуре. В иные моменты он был смел до безрассудства. Впрочем, кто же не рискует на войне!

Все жарче разгорался бой. Взрывы мин, снарядов, бомб поднимают в воздух фонтаны земли, кругом звенькают пули, рассекают воздух осколки. Урбаз сидит пока в траншее, ему строго-настрого запрещено выглядывать из окопа. Тем не менее он пытается встать на задние лапы и посмотреть, как там развиваются события. Однако вожатый — рядовой Алексей Кют — строго приказывает: «Сидеть!»

Уже который час рота капитана Сергеева, попавшая в окружение, отбивает атаки. Патроны на исходе, гранаты тоже. Телефонная связь прервана. Все реже стреляет Алексей Кют — бережет патроны. Вот-вот его должны вызвать к командиру роты. Но проходит пять, десять минут — вызова нет. Ротный, пригибаясь, сам идет по траншее.

— Вот донесение. Отправь с Урбазом в штаб полка. Быстро!

— Есть!

Алексей вкладывает донесение в портдепешник, пристегнутый к ошейнику. Солнце уже скрылось. Подождать хотя бы час, в сумерках послать собаку. Наверняка бы пробралась. А сейчас? Бабушка надвое сказала. Местность простреливается.

Но вот все готово, собака уже знает — сейчас последует команда и она, стремительно выскочив из окопа, побежит, петляя, на восток. Так и получилось. Хозяин хлопает ее по мохнатой спине и тут же, сказав «Пост!», приподнимает, помогая выбраться наверх.

Голос боя над траншеей куда грознее и отчетливее, нежели в уютном окопе. Впрочем, Урбазу некогда рассуждать об этом, он со всех ног бросается к лощине. Хотя и не глубока она, да и коротка, откровенно говоря, но все-таки бежать там безопаснее. Он благополучно миновал лощинку, и, вступив вновь на ровное поле, пополз.

Просвистели чуть выше пули. Ах, как трудно ползти — у человека это лучше получается. Может ползти и на локтях, и по-пластунски. Тем не менее собака ползет вперед, пока не оказывается в другой лощине. Ну, теперь самое опасное позади. Это Урбаз знал по прежним вылазкам. Он вскочил на ноги и побежал. Лощинка привела его в овраг. И вдруг донеслась чужая речь. Урбаз остановился, лег. Долго ждать он не мог. На пути чужие, значит, надо сделать крюк. Он побежал по склону вверх, однако и здесь увидел врагов. Что делать? Урбаз стал спускаться. Не доходя метров пять до дна оврага, увидел мелкий кустарник и решил бежать этим путем — хотя и ненадежная маскировка, а все-таки лучше, чем ничего. Кустарник тянулся вдоль всего оврага. Урбаз побежал, лучше сказать, осторожно пошел, стараясь не делать шума. Приходилось то и дело петлять, обходить опасность стороной. Уж очень много было в овраге людей с чужим запахом и незнакомой гортанной речью.

Незаметно спустились сумерки. Там, наверху, еще светло, а здесь, среди крутых склонов, ночь уже махнула темным крылом.

А овраг все шире, шире. Но что это? Впереди костры. И там, наверху, тоже… Шерсть поднялась на загривке. Урбаз, тихо ворча, лег, подождал минуту, другую, будто раздумывая, что делать в такой ситуации. Возвращаться строго-настрого запрещено. Надо идти на пост, то есть в штаб полка. Во что бы то ни стало.

Урбаз вскочил и со всех ног бросился по прямой. Гитлеровцы приняли его за волка, шарахнулись во все стороны, открыли беспорядочную пальбу. Раздались крики и стоны раненых. А виновник всей этой кутерьмы, благополучно проскочив огневую черту, уже оставил овраг далеко позади и через час был в штабе. Совсем немного дали передохнуть собаке — всего тридцать минут. Полковник связался по телефону со штабом дивизии, переговорил, что-то уточнил со своими офицерами, и вот уже Урбаз возвращается в свою роту. Ночью он без особых приключений добирается до места. Рядовой Алексей Кют, вынув из карманчика записку полковника и передав ее командиру роты, ласково треплет собаку.

А в полночь залп «катюши» разметал фашистов, донеслось громкое «ура!». Поднялись в атаку оставшиеся в живых солдаты, сержанты и офицеры окруженной роты. Дрогнули враги, побежали. И первым их настиг Урбаз. Выбрав самого толстого, тяжело пыхтевшего гитлеровца, с рычанием вскочил на широкую спину и вцепился в шею. Гитлеровец упал, автомат покатился в сторону. А Урбаз, не теряя времени, погнался за усатым капралом, сумел увернуться от пистолетного выстрела и, грозно рыча, кинулся на него.

…Один лишь бой, одно доставленное в штаб донесение. А всего Урбаз доставил за время войны 730 боевых донесений. И кроме того, стал невольным участником рукопашной схватки. Все, как один, бросились на прорыв. И Урбаз выпрыгнул из окопа и помчался вперед, победно подняв хвост.

ЕЩЕ ОДИН СВЯЗНОЙ

Звали его Нордом. По кличке видно — чистокровный. Дворняжку Нордом не назовешь. Правда, экстерьером эрдельтерьер не блистал. Да и роста был ниже среднего. Зато вынослив. Мог пробежать десять верст и хоть бы что. Трусцой мог пробежать и двадцать. Капает с языка слюна, ходят бока, а он знай себе бежит и не останавливается. Ну, за двадцать верст Норда на фронте, положим, не посылали. Однако на тренировках такое расстояние покрывал без особых усилий.

На передовой он был неутомим. Старший сержант Улубек Бурлкбаев только-только успеет подать команду, как Норд быстрой тенью уже мчится по полю боя. Оторвался, скажем, батальон от полка, вырвался вперед. А враги грозно нависли на фланге, приходится вести тяжелый встречный бой. Нужна помощь. И Норд спешит в штаб полка и никогда не подводит.

Вовремя доставлял боевые донесения ото всюду — из окопов, с марша, из глубокого прорыва. Ходил с разведчиками в ближний тыл врага, откуда также приносил ценные сведения в портдепешнике. А однажды одна наша рота попала в окружение. Вышли все боеприпасы. Как доставить патроны через кольцо?

— Разрешите попытаться, — обратился к командиру старший сержант Бурлкбаев.

— Уже пытались. Троих бойцов посылали. Ни один не дошел. Чем вы лучше других?

— Не я, товарищ подполковник.

— Так кого же вы предлагаете послать вместо себя? — сердито спросил командир. — Ах, Норда? А много ли он унесет? Тысячу патронов? Ну что ж, давайте попытаемся. И вот, когда совсем стемнело, Норд с тяжелым жилетом на спине и по бокам отправился в путь. Когда взлетала ракета, он ложился на землю и замирал. А как только ракета гасла, вскакивал и бежал вверх — рота держала оборону на высоте. Гитлеровцы заметили все-таки храброго эрдельтерьера, открыли огонь. Четвероногий связной не растерялся. Где спрячется за камнем, где в лощине, где нырнет в высокую траву.

— Стой, кто идет! — раздался голос часового, когда Норд был уже рядом с окопами. В ответ он три раза тявкнул.

— Свой, — облегченно вздохнул командир роты. И когда собака, тяжело дыша, спрыгнула в траншею, офицер нагнулся и поцеловал ее в холодный нос. И сказал:

— Не удивляйся, Норд. Заслужил. Как никак, многим из нас ты спас сегодня жизнь…

ДЕРЖИСЬ, МОЙ МАЛЬЧИК!

— «Радуга», «Радуга», ответьте «Клену»! «Радуга», «Радуга»…

И так, казалось, без конца. Наконец телефонист положил трубку, вышел из блиндажа и нашел в траншее командира роты:

— Связь с батальоном нарушена, товарищ капитан!

Ротный вызвал командира отделения.

— Немедленно восстановите связь с батальоном!

— Есть, восстановить связь! Захаров! — крикнул отделенный.

— Я!

— Ползите, только осторожнее.

Захаров пополз. До штаба батальона рукой подать. Но где-то на полпути достала вражеская пуля, потом осколок.

Превозмогая боль, солдат сполз в воронку, откуда уже не мог выбраться самостоятельно.

— Рядовой Жданов! — крикнул ротный.

— Я!

— Готовьте Мальчика!

Через пять минут Мальчик побежал вперед, потянув за собою провод. Катушку разматывал в окопе Жданов.

Свистнула вблизи пуля. Мальчик круто взял в сторону. Вторая вспахала землю у самых ног. Собака опять чуть свернула, однако продолжала бежать. А вот и очередь прошлась чуть сзади. Мальчик оглянулся. Половину пробежал, дело должно бы пойти быстрее. Внимательно наблюдавший за ним Жданов одобрительно кивнул головой — беги, родной, быстрее, а мы тут огоньком угостим фашистов.

Он схватил автомат и дал очередь по сверкнувшему стеклу во вражеских окопах — надо полагать, снайпер пытался пристрелить связную собаку. До штаба батальона оставалось метров пятьдесят, когда вблизи рванула мина. Мальчик шарахнулся в сторону. После второго разрыва собака стала явно припадать на левую заднюю ногу. «Ах, чтоб вас!» — зло плюнул Жданов, проклиная гитлеровцев и с волнением наблюдая за хромающим связным. «Держись, мой Мальчик!» — прошептал солдат. Вот собака скрылась в воронке. Неужели там и останется? Нет, через минуту показалась вновь — видимо, решила чуть передохнуть в безопасном месте. И все бежит и бежит. Уже совсем близко к цели. «Ай, да Мальчик, ай, да умница!» — прошептал Жданов. Из окопа мелькнули чьи-то руки, подхватили связную собаку с тонким проводом за спиной.

ЧЕРЕЗ ДНЕПР

В феврале 1944 года наши войска форсировали Днепр. На правом берегу реки в районе Никополя разгорелись ожесточенные бои. Батальон, в составе которого находился рядовой Александр Больгинов с овчаркой Рексом, одну за другой отбивал вражеские атаки.

По дну Днепра была проложена кабельная связь. Неожиданно связь прервалась. Выяснять причину было некогда. Да и как выяснить, когда кругом бушует море огня, головы поднять и то нельзя.

Между тем понадобилось срочно доставить донесение в штаб полка. Командир батальона вручил его Больгинову.

— Действуйте!

Александр вложил донесение в портдепешник, погладил собаку по спине. Вожатый боялся за Рекса. Не доводилось ему проплывать такое расстояние. Добро бы еще летом, а то ведь ранняя весна. Вода темная, страшная. Ветер гонит волны. Как тут не тревожиться. Собака, как и человек: сведет судорогой и пойдет ко дну. Или же воды хлебнет — та же участь. «Ну, ни пуха», — думает Больгинов и, дождавшись короткой артиллерийской паузы, посылает собаку в штаб полка.

Сначала Рекс ползет по земле. Нельзя бежать. Свистят кругом пули. Наконец он на берегу. Ни мгновения не раздумывая, вошел в воду и поплыл. Мороз пробежал по коже, так было сперва холодно. Однако, Рекс знал, что повернуть назад нельзя. Во что бы то ни стало нужно выполнить приказ.

Рекс находился уже на середине реки, когда вблизи рванула мина. Вода с грохотом накрыла Рекса, увлекла в пучину. Он отчаянно заработал лапами. Наконец вынырнул, отфыркался и поплыл дальше. Заранее наметив себе ориентир, он плыл все в том же направлении. Течение, правда, сносило собаку чуть ниже, но с ним бороться не было смысла, куда легче потом пробежать это расстояние по берегу. Неожиданно Рекс услышал нарастающий рокот и повернул голову. Вдоль реки летела большая черная птица. Ах, как ненавидел Рекс эти чудовища. Пули вспороли воду. Подняв голову, Рекс три раза пролаял вслед самолету и поплыл дальше. От волнения и оттого что вовсю работал лапами, холода он уже не чувствовал. Все ближе и ближе берег. И вот долгожданное дно. Выбежав на сушу, Рекс первым делом отряхнулся, рассыпав вокруг себя сотни брызг. Потом побежал по направлению к штабу.

В течение суток три раза — туда и обратно — переплывал Рекс широкую реку, своевременно доставляя важные донесения. А когда бои на плацдарме закончились, командир полка потрепал Рекса и растроганно сказал:

— Ты лучший у нас связной, Рекс!

ПЕРЕДНИМ — БОБИК

— Кто в твоей упряжке вожак? — спрашивали рядового Уллубиева.

— Бобик, — говорил солдат и часто слышал в ответ смех.

— Почему смеешься? — сердился ездовой. — Зачем оскорбляешь?

— Да кто тебя оскорбляет?!

— Не меня, Бобика. Пойди, извинись.

— Ха-ха-ха, извинись, придумал тоже.

Уллубиев осуждающе качал головой:

— Вай-вай-вай! Не хорошо, не хорошо. Собаку обидел, все равно, что меня обидел. — И считая разговор оконченным, отворачивался и больше не произносил ни слова.

Глупые люди, смотрят на имена. А что оно, имя? Пустой звук. Хороший вожак. Умеет навести порядок среди собратьев.

В упряжке четыре собаки: Бобик — огромный дворовый пес, Борзик и Чайка — лайки, Марго — гончая.

Рядовой Уллубиев служит в 3-й гвардейской армии. Зовут его Батыр. Богатырь, если по-русски. Вывозит раненых, контуженых. Повозка низкая, узкая. Летом на колесах, зимой на лыжах. Жалко только, что на нее можно положить лишь одного человека. Да и собаки не потянут — тяжело будет.

Весь день, то разгораясь, то утихая, шел бой за населенный пункт. Санитары приносили с поля боя бойцов со свежими повязками. Многим необходима была срочная операция. И целый день Батыр возил раненых в расположившийся в овраге лазарет.

К вечеру собаки устали, еле тянут. Марго слегка отпустила лямку, Бобик оборачивается, ворчит на нее. А тут Борзику захотелось передохнуть хотя бы чуточку, ах, как он устал, как запыхался, весь день бегом да бегом. Вожак кусает Борзика в плечо. Не скули!

Когда на дороге встречаются рытвины, ухабы, собаки сбавляют шаг. При тряске раненые обычно стонут, собаки отлично понимают, что пассажиру больно, и стараются либо обогнуть выбоину, либо, если это невозможно, преодолеть ее тише. Вот и лазарет. Санитары уносят раненого. Батыр разворачивает повозку и снова едет на передовую. И пока едет, смотрит на свое «войско», на вожака.

Год назад подобрал Бобика в лесу. Передняя лапа была перебита, очевидно, пулей. Гитлеровцы обычно уничтожали в деревнях собак, вот и по этой дворняге, надо полагать, дали автоматную очередь. Батыр назвал лохматого найденыша Бобиком, вылечил, поставил в упряжку. С лихвой вернул Бобик затраченные на него труды. Стоит только гикнуть — как вожак прибавляет ходу, подзадоривая соседей и строго следя за тем, чтобы никто не проезжался за счет других, чтобы все тянули с одинаковой силой.

Настала ночь. Бой наконец утих. Но упряжка продолжала работать. Устал рядовой Батыр Уллубиев. Эх, залечь бы сейчас да выспаться! Но нельзя. Много раненых сегодня, а дороги раскисли, машина не пройдет. Можно вывозить только на лошадях да на собаках.

В час ночи пошел дождь. Батыр промок до нитки. Последнего раненого, укрытого двумя плащ-палатками, доставили в лазарет в пять утра.

Медленно занимался рассвет. Тучи все еще низко плыли над землей. В просветах между ними синело небо, пролившее этой ночью обильные слезы.

СПАСЛА ЖИЗНЬ

Сержант Андрей Осипов упал, когда до вражеских окопов оставалось каких-нибудь сорок метров. Не добежал. Качнулось небо, поплыли красные круги перед глазами, и память оставила Осипова. Последнее, что он помнил, был тонкий звон в ушах да еще резкая боль в животе.

Он не стонал, лежал молча и неподвижно. И только по чуть вздымавшейся груди можно было определить, что сержант еще жив.

Наступила ночь. Осенний ветер пробирался под шинель и знобил тело. Снизу покалывала холодная земля. Жизнь уходила медленно, но верно.

Очнулся Осипов от того, что кто-то лизал его в лицо. Сержант испуганно открыл глаза и обомлел. Рядом с ним сидел зверь. Думая, что это померещилось, Андрей снова закрыл глаза и опять почувствовал чье-то близкое дыхание возле самого лица. Сомнения исчезли — волк! Только что же он не хватает за горло. «Да я тебя сейчас как турну». Сержант потянулся за автоматом, но со стоном оставил попытку. Силы ушли. Теперь он станет легкой добычей. Однако странное дело, зверь и не думал нападать. Впрочем, волк ли это? Собака! Напрягши зрение, Осипов увидел брезентовую сумку с красным крестом. А, так ты санитарная, голубушка. А собака тем временем легла, подставила сумку. Однако Осипов не смог приподняться, чтобы вытащить бинты. Тогда, подождав минуту, не больше, убежала куда-то. А сержант снова впал в забытье. Очнулся от приглушенных голосов. Собака привела санитаров. Они быстро наложили повязку. Когда укладывали раненого на носилки, он чуть слышно стонал.

А собака опять пропала в темноте. Отзывчивой на чужую боль четвероногой санитарке предстояло до утра обследовать все поле, на котором вечером кипел жаркий бой.

Санитары несли сержанта осторожно, зная, что любое резкое движение повредит раненому. На опушке леса мягко поставили носилки на землю. Осипов с удивлением увидел в упряжке четырех собак и почувствовал, как сильные руки приподняли его с носилок и уложили в узкую и длинную повозку на тонких резиновых колесах.

— Вперед, Джульпо! — приказал вожаку упряжки ездовой. Собаки натянули лямки, повозка тронулась и легко покатилась по земле.

Андрей снова забылся. Он не знал, кто управляет упряжкой. А был это ездовой Александр Турыгин. Служил он раньше во 2-м отдельном полку дрессировщиков, воспитал десятки собак. И вот уже полгода воевал в составе 3-й гвардейской армии с четырьмя своими трудолюбивыми воспитанниками.

Все у него пока идет без сучка и задоринки. В упряжке, кроме Джульпо, два Мальчика и Линкор, смахивающий ростом в собачьем пересчете не на линейный корабль, а скорее, на маленький, юркий, но работящий и сильный буксир.

Выехали на широкую поляну. В небе раздался рокот самолетов, вспыхнула брошенная с парашютом ракета, осветив и захваченные вечером позиции, и поляну. Самолеты бросили бомбы. Одна разорвалась на поляне, осыпав собак и раненого комками размокшей глины.

Собаки ускорили шаг, побежали. Наконец ракета погасла, самолеты улетели. Где-то вдали, на вражеской стороне, лениво рявкнула пушка, снаряд, перелетев позиции, разорвался впереди упряжки. Просвистели осколки. И опять все смолкло. Только ветер хлестал голыми ветвями деревьев, шелестел умирающей травой, да тихо постанывал раненый.

Осипов очнулся уже в лазарете. Когда сержанта положили на операционный стол, он подумал о том, что, если выживет и вернется после победы домой, непременно заведет себе собаку. Лучшего друга трудно сыскать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭКСКУРСИИ

Уже говорилось, что центральная ордена Красной Звезды школа военного собаководства находится в одном из самых живописных уголков Подмосковья. На огромной, огороженной забором территории перелески, лесные поляны, сенокосные угодья, пруды. В лесу водятся тетерева и рябчики, растут в изобилии грибы, а в водоемах полно рыбы.

— Не успеешь забросить удочку, как поклевка, — рассказывал Вячеслав Гузенко. Мы медленно шли по территории, любуясь этой красотой. Приятно было взглянуть и на городок. Современные казармы, новый клуб, четырехэтажные дома и коттеджи для семей офицеров и прапорщиков — все говорило о большой заботе, которую проявляет командование о быте военнослужащих.

Но вернемся, однако, к нашей интересной экскурсии.

— В питомнике центральной школы выведены новые породы служебных собак — московская сторожевая, водолаз, черный терьер, — объясняет Гузенко. — А теперь взгляните сюда.

Под стеклом — длинные ряды медалей ВДНХ и ДОСААФ СССР, завоеванных питомцами школы. Одних золотых медалей — более полутора тысяч!

Закончив осмотр музея, направляемся в подразделения. Приятно было узнать, что нынешние отличники боевой и политической подготовки — воспитанники ДОСААФ. В клубах служебного собаководства учились они дрессировать собак. Некоторые прибыли служить со своими четвероногими друзьями.

На территории слышится разноголосый лай. За каждым курсантом, сержантом, офицером закреплена собака, а за некоторыми, в экспериментальном взводе, например, по две-три. Вначале курсанты проходят теоретический курс, затем на дрессировочных площадках и на полигоне готовят четвероногих друзей к защитно-караульной и розыскной службам.

Ребята — жизнерадостные, подтянутые. Внимательно слушает преподавателя курсант Василий Поляков. Как и остальные, он прибыл лишь полтора месяца назад. И не один, а с овчаркой Небус, воспитанной им на дрессировочной площадке Ярославского клуба служебного собаководства. Доволен преподаватель ответом и Сергея Шульдякова. У него тоже есть опыт собаководства. Дома осталась колли, которую он многому научил.

Командир отделения младший сержант Сергей Якимовский рассказывает:

— Хорошие курсанты. Дисциплинированы, внимательны. И ведь учтите — многое уже знают, а тем не менее тщательно готовятся к каждому занятию. — Сам Сергей Якимовский служит уже больше года. Прибыл в школу вместе с овчаркой Тайшетом из города Сысерть Свердловской области. После школы работал на Уральском заводе гидромашин. Когда завел себе щенка, то столкнулся с проблемой — где дрессировать? Та же трудность была и у его друга. Решили сами сделать дрессировочную площадку. И сделали. На этой площадке и прошел Сергей с Тайшетом курс общей дрессировки, защитно-караульной службы, розыскной.

Хорошее впечатление производит и отделение сержанта Евгения Корягина. Глубоко, обстоятельно отвечают Евгений Татарников, Александр Кузьмин, Валерий Резников. Им, собственно, есть с кого брать пример. Командир отделения москвич Корягин воспитал Радара — великолепную овчарку. Прибыв вместе с Радаром в школу, быстро стал отличником боевой и политической подготовки.

На учебно-дрессировочной площадке экспериментального взвода мы встретили ефрейтора Сергея Кадыкова. В этом подразделении многие солдаты и сержанты несут службу со своими собаками. Сергей Кадыков показывает, что умеет делать овчарка Рэкс, воспитанная им до призыва. А умеет она многое. Бегать по буму, взбираться на лестницу, преодолевать полосу препятствий. И ведь ни разу не ошибется! Умеет бдительно охранять объект, идти по следу «нарушителя»… Послушно выполняет команды и овчарка Карат. Рядовой Анатолий Максимов дрессировал ее еще в Уфимском клубе служебного собаководства.

— Первое место держал Карат в городе по защитно-караульной службе, — рассказывает Анатолий. — Ну и здесь, конечно, не отстает. Пять лет ему. Закончу службу возьму с собой. Привык к собаке, да и она, разумеется, тоже, друг без друга, поверите ли, жить не можем.

Из вольера выскакивает с радостным лаем овчарка Гросс. Закреплена она за москвичом рядовым Федором Осиновым. В Москве у него остался дог Леда. Гросс быстро привык к молодому солдату потому, быть может, что навыки обращения с четвероногими друзьями человека Федор приобрел еще до призыва. Вместе со своими питомцами служат Владимир Муравлев, Виталий Лагутин и многие другие воспитанники оборонного Общества.

В школе курсанты учатся командовать мохнатыми бойцами. Получив звание сержантов, разъезжаются, согласно предписанию, по воинским частям.

Необычные у них подчиненные. Однако все, как один, дисциплинированы, отважны. Если заговорят пушки, четвероногие друзья вновь покажут свою преданность на полях сражений, деля с нами и радость побед, и горечь утрат, и все опасности суровой фронтовой жизни.

ТУМАН ИДЕТ ПО СЛЕДУ

НА ФУТБОЛЕ

С Туманом я познакомился в 1962 году на стадионе. В Лужниках гремел футбольный май. Теперь уже точно не скажу, какие команды встречались тогда. Кажется, донецкий «Шахтер» и московский «Спартак».

После первого тайма, в перерыве, была показана сценка из тревожной жизни границы. «Нарушитель», по следам которого шла собака, открыл огонь. Пограничник ответил очередью из автомата и бросился на землю. Легла и собака. Теперь они не бежали, а ползли. Где-то возле ворот собака, словно стремительно посланный мяч, понеслась вперед, рассекая широкой грудью воздух. Она в несколько прыжков догнала «нарушителя» и повалила. «Гол», как видите, был забит.

Когда начался второй тайм, старшина-пограничник и собака сели на восточной трибуне, неподалеку от нас. После футбольного матча я познакомился с пограничником.

— Старшина сверхсрочной службы Дунаев, — представился он.

На груди старшины сверкали два значка «Отличный пограничник» и медаль «За отличие в охране государственной границы СССР». Рядом отливал позолотой Туман — на собаке было надето ожерелье из сорока двух золотых и пяти серебряных медалей.

Узнав о том, что старшина воспитал собаку еще в юности, до армии, я подумал, что неплохо бы написать об этом очерк или даже документальную повесть. Теперь вот она перед вами.

Работая над повестью, я часто встречался с ее героем, а точнее с двумя героями — старшиной Вячеславом Дунаевым (он учился в высшем учебном заведении и жил в Москве) и с Туманом. Когда же кто-либо из нас был в отъезде, приходилось прибегать к почте. Как-то я поинтересовался в письме, почему Туман хромает. Вот что рассказал Дунаев.

«Однажды несколько нарушителей перешли границу и скрылись в плавнях. Это случилось южнее, за сотни километров от нашей заставы. В оперативную группу включили и меня с Туманом. Прочесывая местность и на катерах, и на вертолетах, однажды увидели внизу неизвестных. Вертолет начал спускаться. Люк мы открыли раньше времени, Туман не стал дожидаться, прыгнул с высоты примерно трех метров. Приземлился он неудачно, сломал ногу.

Врачи наложили гипс. Нога срослась. Теперь вот припадает на нее. К непогоде она дает себя знать. Видно, ноет, болит. Туман жалобно повизгивает. Но тут уж ничем не поможешь».

Вскоре я побывал в музее пограничных войск. Сотни свидетельств доблести и славы увидел я здесь. Увидел и часы с надписью: «Дунаеву В.П. за храбрость от командования оперативной группы».

Храбрость проявил и Туман. Он спас жизнь своему хозяину, помог задержать опасного преступника. Кстати, он не единственный. За три года службы на границе Дунаев вместе со своим четвероногим другом задержал четырнадцать нарушителей.

В Покровско-Стрешневе, на учебно-дрессировочной площадке ДОСААФ, Вячеслав Дунаев готовит сейчас группу допризывников и их верных четвероногих друзей к службе на границе. Десятки последователей у нашего героя! Это и понятно. Для нас, советских людей, мало крепко любить, надо еще зорко беречь Родину.

ТАК НАЧИНАЛАСЬ СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Хрустальные сосульки роняли холодные слезы. Исплакавшись, они срывались с крыш и водосточных труб, льдинками разлетались на бульварах и мостовых. Весна бомбардировала столицу.

Апрель дерзко хрустел под ногами. Ухали глыбы влажного снега. На крышах хозяйничали дворники с лопатами. Одна такая глыба, сползая, захватила с собой частокол сосулек и ударилась так, что брызнувшие во все стороны льдинки заставили прохожих испуганно шарахнуться.

— Ух ты-ы! — Славка стремительно взял влево, чуть ли не на противоположную сторону улицы. У Василия Петровича Дунаева по вискам пробежали веселые морщинки.

— Испугался небось? — спросил он племянника.

Тот еще крепче прижал к груди драгоценную ношу. Встречные с любопытством окидывали взглядом подростка. Ребенка, что ли, несет?

Славке было в то время пятнадцать лет, а на вид и того меньше. Хотя в голосе и пробивался временами басок, что-то детское проглядывало в его карих глазах, в тонкой фигуре. И трудно было не улыбнуться, увидев, как осторожно пробирается паренек между ледяными осколками, боясь поскользнуться, как бережно прижимает к груди сверток в детском одеяле.

Василий Петрович, увидев «Победу» с зеленым огоньком, поднял руку. Такси мягко прошуршало у бульвара и замерло.

— Далеко?

— На Авиационную.

— Это что, возле Тушина?

— Да, в тех краях.

Левая рессора недовольно проворчала, принимая тяжесть дядиного тела. Опустившийся рядом Славка с третьей попытки захлопнул дверцу, и машина тронулась. Улицы и дома понеслись вспять.

Вдруг водитель резко повернул руль вправо. Сила инерции бросила Славку на дядю. К счастью, ничего страшного не произошло. Просто встречная машина опасно вильнула. Водитель чертыхнулся:

— Гололедица, будь она проклята.

— Осторожней надо бы, — несмело заметил Василий Петрович.

— Сам знаю, — отвечал водитель хмуро. — Не собак, людей вожу. За всех отвечаю головой.

Озорные искорки опять вспыхнули в дядиных глазах, он готов был рассмеяться, но сдержался. Славка даже не улыбнулся — лишь откинул уголок одеяла и потрогал собачий нос. Хотя какой это собачий — всего-навсего щенячий. До собаки расти да расти. Ну, чего копошишься? Душно стало? Вот тебе отверстие, дыши на здоровье. Хочешь, открою окно, посвежее станет. А ну-ка.

Славка взялся правой рукой за блестящую ручку в дверце и медленно начал крутить.

— Смелее, парень! — подбодрил водитель, но, спохватившись, кивнул на одеяло:

— Как бы не простыл пацан, слышишь?

Славка уже открыл окно, выставил правую руку наружу, будто ощупывая ею воздух.

— Не простынет. Закален.

Водитель только пожал плечами: тебе виднее, парень.

Но Славка все-таки стал крутить ручку в обратную сторону. Стекло медленно поползло вверх. Он оставил лишь узкую щель — ведь и в самом деле щенок может, чего доброго, простыть. Вон как копошится — так и старается высунуться. Ладно уж, покажи носик, но так, чтобы незаметно. Нечего разочаровывать водителя. Вот подрастем, встанем на все четыре лапы и не нужно нам тогда никакие такси. Так ведь?

Славке показалось — щенок подморгнул, будто хотел сказать: «Так, так. Языка пока не знаю, но погоди научусь и тогда мы с тобой побеседуем об этом обстоятельно. Если, конечно, будем вместе. Какой ты? Я тебя не знаю. Знакомы мы всего час, от силы — два. Жил я, не тужил, мать меня ласково причесывала языком, кормила теплым молоком. Был у нее не один — пятеро нас, шутка ли! Всех она любила, меня особенно. Хотя и задавала время от времени трепку».

Так, а может, и не совсем так, «думал» щенок, — кто его знает. Это уже Славка размышлял за него, вспоминая рассказы человека, у которого покупал собаку.

«Посмотрите на него. Не носик, а черная пуговица. Уши свисают лопухами. Это пока. Придет время — встанут торчком. Любопытные темные бусинки глаз — все им хочется увидеть, обо всем узнать».

Хозяин сказал, что у этого щенка глаза прорезались раньше, чем у его братьев и сестер. Как только прозрел, в тот же вечер обследовал комнату. Прополз вдоль мягкого дивана, побывал под кушеткой, посидел чуток у волшебного окна — телевизора. И страху же натерпелся! Из цирка, что ли, была передача. Пока там белоснежные собачки выступали, да белка крутилась в колесе, он не боялся. Но тут на арену выбежали чудовища-львы, да еще человек с бичом. Звери рычат, вот-вот прыгнут и растерзают. Он повернулся и быстро закосолапил к матери — уж она-то сумеет защитить. Ан нет — задала она трепку! Целую минуту скулил. А потом опять незаметно улизнул. Лапы у него короткие, кривые, шерсть на них длиннее, чем на животе. Живот почти весь лысый. Заковылял он к шкафу. А хозяин рассмеялся:

— Смотри, — сказал он жене, — похож на железнодорожную цистерну. Только вместо колес — ноги.

Он, конечно, не размеры имел в виду, сравнивая. Цистерна в тысячи раз, поди, больше. Просто такое уж у щенка тело тогда было круглое. И мордашка совсем не острая, как у взрослой овчарки, а широкая и тупая. Так что, если смотреть сверху или сбоку, напоминал он цистерну с коротким хвостом, ковыляющую по ковру на четырех ногах.

Забился щенок под шкаф в дальний угол и стал тихонько дремать. Только вдруг слышит: кто-то у шкафа «чух!», «чух!» — втягивает воздух. Сжался он в крохотный комок, задрожал. Приоткрыл глаз, глядит, мамашин нос у самого пола. Ноздри так и раздуваются. Сердится, видно, что не может проползти под шкафом. Даже не видит сына, только чутьем знает — здесь. Щенок приободрился, но по-прежнему сидит тихо, выползать и не собирается. Мать нетерпеливо взвизгнула, даже залаяла, но не в полный голос, чтоб не рассердить хозяина. А щенку хоть бы что. Матери надоело вызывать его из-под шкафа. Стала принимать срочные меры: запустила лапу чуть ли не по самое плечо, выгребла сына из укромного места, схватила в зубы и ну трясти, как тряпку, и зло ворчать. Заскулил щенок, да так громко, так жалобно, будто и в самом деле больно.

Подействовал визг. Отпустила его мать на пол и давай подгонять, подталкивать носом: иди, мол, домой, я тебя там проучу, как уходить без спросу. Ишь, не успели открыться глаза — уже норовит убежать!

Взяла в зубы, потрясла для острастки еще разок и бросила к братьям и сестрам, тесно прижавшимся друг к другу. Сама легла рядом.

Вот так, судя по рассказам первого хозяина, и начиналась его собачья жизнь — в городской квартире, в комнате, где, кроме двух обычных окон, было еще и волшебное. В нем рычали львы, пели и плясали люди, летали птицы и плавали по морям корабли.

«Непослушный он — это верно. Уж такой характер. Но ты бери, бери не бойся, — говорил Славке хозяин. — Пора уже ему начинать самостоятельную жизнь. Только ты уж не обижай его. Он ведь не какая-нибудь дворняжка, у него порода. Вот она, родословная. Читай: европейская овчарка, зовут Туманом, родился в 1955 году. Что еще? Ах, да, родители! Самое главное чуть было не забыл! О матери уже знаешь: овчарка чистых кровей, зовут ее Лайма. Отец Альтон…»

— Ты чего бормочешь? — раздался возле Славкиного уха дядин голос.

Славка вздрогнул, очнулся.

— Вылезай, приехали!

ПРЕДАТЕЛЬ

Фадей Ашпин изменил Родине. Случилось это на дальних подступах к Сталинграду, ставшему тем крепким орешком, о который гитлеровская армия обломала зубы.

Среди сотен и тысяч героических поступков, совершенных советскими людьми в то грозное время на берегах Волги, предательство одного человека не повлияло, конечно, ни на ход великой битвы, ни даже на результат боя, хотя тогда оно могло иметь роковые последствия для подразделения, в котором изменник значился первым в алфавитном списке.

Отнюдь не робость явилась причиной предательства Ашпина. Назвать его трусом было бы не совсем правильно. Он умел обмануть смерть. Где увернется, где опередит и первым пошлет пулю. Но он ни разу не бросился на выручку товарищей. Фадей умел постоять лишь за себя, показывал и сноровку, и силу только в тех случаях, когда его жизни угрожала опасность. Тут он бил ударом «скуловорот», посылал меткую очередь из автомата, кидал без промаха гранату.

Временами его пухлое лицо как-то нехотя, с трудом морщилось ленивой улыбкой. Какие мысли одолевали Фадея, никто не знал. Он прятал их где-то в темных уголках своей души.

Ашпин перебежал ночью.

Третий день рота лейтенанта Захарова вела тяжелые оборонительные бои. На небольшой высоте, которую она занимала, не осталось ни одного живого места. Казалось, все было перемешано здесь снарядами и уже некому защищать важный рубеж. Но как только немцы поднимались в атаку и настырно начинали лезть по склону вверх, на нравом фланге вдруг зло заговаривал станковый пулемет, редкие окопчики разражались автоматными очередями, а где-то в середине позиции отрывисто и резко откликалась одинокая винтовка.

По нескольку раз в день «юнкерсы» устраивали над высотой дьявольскую карусель. Самолеты один за другим пикировали с включенными сиренами. Несясь с ревом вниз, затем выходя из пике и круто взмывая вверх, гигантские дьяволы зловеще выли и охали взрывами на многие версты вокруг.

К концу третьего дня бой начал стихать. То ли выдохся враг, то ли отложил окончательный штурм на завтра. Пулемет на правом фланге еще больше ощерился, видя, что отступают фашисты, одобрительно строчил: так-так-так-так-так…

Наконец, когда совсем стемнело, умолк и пулемет. Высыпали звезды. Дохнуло прохладой. Солдаты, прокопченные гарью, получили передышку.

— Ско-о-лько ж мы покосили за день, а! Ой-ой-ой! А он все прет и прет… — сказал кто-то.

Усталый голос лейтенанта Захарова ответил:

— Выдохнется, сержант, дай срок.

Фадей криво усмехнулся. Держи карман шире. Эвон какая тьма, разве ее остановишь.

Лейтенант Захаров и помкомвзвода с редко встречающейся, будящей воспоминания фамилией Земляк (командир взвода младший лейтенант Коровиков был убит еще вчера) с трудом продвигались вдоль хода сообщения. Местами окопы были полузасыпаны, там и тут валялись стреляные гильзы, разорванные вещевые мешки, противогазы. В одном месте путь преградила куча бревен — все, что осталось от блиндажа, в который угодила бомба. Из-под обломков виднелись кирзовые сапоги, измазанные глиной. Бревна дымились, пахло горелым. Лейтенант Захаров окликнул ближайшего бойца — им оказался Ашпин — и приказал (чтоб одна нога здесь, другая там) бежать в соседний взвод.

— Найдете старшего сержанта Нечипоренко, пусть пришлет пятерых солдат. Надо немедленно расчистить это место.

— Есть, найти старшего сержанта Нечипоренко!

Фигура Фадея растаяла в темноте. Старшего сержанта Ашпин нашел на правом фланге. Он помогал чистить пулемет, хотя левая рука у него была перевязана. Неподалеку часовой время от времени стрелял из ракетницы. Ракеты медленно опускались, выхватывая из темноты склон, усеянный телами убитых.

— Что вам? — спросил Нечипоренко подошедшего Ашпина.

— Товарищ старший сержант, несу донесение командира полка.

— Донесение? — переспросил Нечипоренко.

— Да, от командира роты. Должен передать в полк, чтобы пришли на выручку.

— Мы окружены. Как же вы прорветесь один?

— Ужом проползу. Только чтоб ракетница хотя бы минуты четыре помолчала. А то демаскирует.

— Что ж, друг, доброй тебе дороги, — сказал старший сержант и поморщился от боли.

— Эй, кто там? Щегольков, что ли? Погоди-ка минут пять с фейерверком, человек вниз пойдет. А то увидит фриц, подстрелит чего доброго.

Закинув ремень автомата на шею, Фадей подтянулся на руках, вылез из окопа. Прощай, братская ты могила, даст бог, больше не свидимся.

Через три минуты он уже был далеко от окопов. Ни одна ракета не потревожила за это время небо. Неподалеку от ложбинки Фадей услышал хрип. Нагнулся. Гитлеровский офицер. Видно, умирает. Ну, да шут с ним, и умирающий что-то да значит. С пустыми руками в гости не ходят. Снял автомат, бросил на землю. С трудом поднял фрица, взвалил на спину и осторожно, боясь поскользнуться, шагнул в ложбину.

Он не мог сказать точно, что ждет его впереди. Если случайно не подстрелят на подходе, будет жить. В этом он был уверен. Иначе бы не стал предавать. Но ведь и жить можно по-разному.

А Фадею всегда хотелось жить на широкую ногу. Не сорить, разумеется, деньгами. К этому он не привык. Напротив, с детства отец Зиновий Кириллович приучал сына беречь копейку. Копейка к копейке, глядишь, рубль в шкатулке, а там и тридцатка. Катится колобочек, все больше обрастая и хрустя радужными бумажками, ай, да колобочек, ай, да толстая дева, ай, да звонкий голос. Хе-хе! К чему нам тоненькая, нам дай пожирнее, чтоб не пачка, а целая жменя в руках.

Одно угнетало Зиновия Кирилловича: пустить бы капитал в оборот. Целиком ли, по частям ли. Чтоб доход приносил. Но где там! Не та власть. Воспрещает: эксплуатация, то, се! Сейчас бы старые времена. Уж и развернулся бы он тогда! Достал бы из тайников то, что нажито годами, и пошел, пошел в гору, только пыль столбом! Под проценты деньги давал бы, заводик бы какой-никакой отхватил, хотя бы и на паях с кем. Фу ты, ну ты! Чем мы хуже, скажите, пожалуйста?

Он годами выжидал. По его глубокому убеждению власть, если только она не опирается на золото, на хозяев, рано или поздно должна рухнуть. Но шли годы, а страна, к его удивлению, вовсе не хирела.