вернулся в Каер Мелин, но точно не знаю. Не захотел гово-

рить, куда едет. Я предложил послать с ним воинов, но он отказался.

Артур удивился, но Мирддин — сам себе хозяин и никому не дает



отчета о своих планах. Одно можно было сказать наверняка: планы



эти самого таинственного и неожиданного свойства.

— Жаль, — не без огорчения промолвил Артур. — Хотелось бы,



чтобы он вместе с нами отпраздновал победу.

Он думал, что это все, но Пеллеас рассудил иначе.

— Господин Артур, я должен за ним ехать.

— Для чего?

— Ему может понадобиться моя помощь.

Пеллеас больше ничего не стал объяснять, но я вспомнил странное



поведение Мирддина при дворе короля Лота и тоже ощутил смутную



тревогу.

— Конечно, — медленно сказал Артур, не сводя с Пеллеаса при-



стального взгляда, — если ты считаешь, что так нужно.

Обычно уступчивый Пеллеас говорил твердо.

— Да, я так считаю, господин мой.

— Тогда езжай, и да будет с тобой Господь, — отвечал Артур. —



Только возьми с собой шестерых воинов. В холмах все еще скрывают-



ся враги. А лучше, возьми корабль, так быстрее.

Все семеро отправились в путь, как только удалось сыскать им



свежих коней и погрузить провизию на корабль. Я проводил их, жа-



лея воинов, которые не смогут разделить с нами заслуженное торже-



ство. Впрочем, Артур проследил, чтобы все шесть спутников Пеллеа-



са получили свою долю военной добычи — кинжалы и золотые брас-



леты, так что они не очень и горевали.

Пир продолжался три дня, и Рис, бард Артура, пел героическую



песнь о недавнем сражении. Я-то считаю, что ему больше пристал



охотничий рог, в который он так славно трубил в бою, но должен при­знать — петь он тоже стал много лучше. Более того, я заметил, что его пение уже не режет мне слух. По крайней мере, я могу слушать его и не морщиться.

Да, но он — не Мирддин Эмрис.

Другие короли тоже привезли своих арфистов, и уж хвалы своим подвигам мы наслушались. Добрый Эктор не поскупился: темное пиво и золотистая медовая брага текли рекой. Полагаю, мы выпили весь его зимний запас. Однако и повод был достойный.

Я не меньше других люблю пировать, но через три дня мне приску­чило празднество. Сам понимаю, как это странно, но я вновь и вновь отправлялся смотреть на корабли. Некоторые покачивались на яко­рях, другие были вытащены на берег для починки.

Под вечер четвертого дня меня вновь потянуло на верфь. Чистое, без единого облачка, небо отливало бронзой, с моря летел свежий ве­тер, выдувая из волос и одежды дым палат. Тишину нарушали лишь крики чаек, промышлявших рыбу на мелководье.

Артур нашел меня на пустой палубе ладьи, засевшей килем в при­брежной глине.

— Привет тебе, Бедуир! — воскликнул он, направляясь ко мне по чавкающей грязи. — Что ты тут делаешь, брат?

— Думаю, каково орудовать мечом и копьем на качающейся палу­бе, — сказал я, протягивая руку и помогая ему взобраться на борт. — И еще думаю, что мы приноровимся.

— Не хуже, чем с седла, — заметил он и вдруг рассмеялся. — Помнишь, как нехорошо мы подшутили над Куномором?

Я помнил. Мы, тогда еще совсем мелюзга, только начинали учить­ся приемам боя вместе со старшими мальчишками. Среди них был не­выносимый хвастун тринадцати весен от роду — Куномор ап Кинир, сын одного из регедских вождей. Месяц мы смотрели, как этот осел задирает нос, а потом немного поколдовали с его оружием и подпруга­ми, так что у всех его копий отлетели наконечники, а седло съехало набок, когда он мчался по кругу во весь опор. Смеху было! Он до кон­ца лета не смел поднять глаза.

— Бедняга Куномор, — заметил я. Слова Артура вызвали в па­мяти образ красного от стыда и натуги юнца. — Боюсь, мы на кораб­лях будем выглядеть такими же болванами, как он на съезжающем седле!

— Хуже! — рассмеялся Артур.



Как приятно было снова видеть его веселым! Мирддин не ошибся в своем предсказании: Артур, похоже, впрямь стал самим собой. Удиви­тельная серьезность осталась, но ушла вглубь. Думаю, он выстраивал себя заново, и святое видение Летнего Царства стало его прочным основанием.

Словно подтверждая мои наблюдения, он продолжил:

— Но мы выдюжим, Бедуир. Должны. Иначе Британия погибнет, и с ней — многое другое.

— Не сомневаюсь в этом, Медведь. — Я перевел взгляд с Артура на колеблемый валами простор Муир Гидан. Море под темнеющим небом было мирным и добрым.

— Скоро домой, — произнес Артур, вместе со мной обращая взор к горизонту. — После Лугназада.

До названного дня оставалось не так много времени.

— Вот как? Я думал, ты будешь восстанавливать верфи.

— Эктор справится без меня. Лот обещал остаться и проследить за постройкой первых судов. Я нужен в другом месте. До зимы необхо­димо собрать подать и объездить коней.

— Подать! — Я совсем про нее забыл. — Лучше сражаться с пик­тами, чем собирать подать!

— Одно без другого не получится, — заметил Артур.

— Так ты не веришь, что мир с Бальдульфом надолго?

Предводитель медленно покачал головой.

— Нет, Бальдульф себя еще покажет. Что до скоттов и пиктов — когда они держали данное слово?

— Можно было перебить их всех — и дело с концом.

— Пришли бы другие. А эти, быть может, что-нибудь поняли. И потом, если сражаться снова, так уж с известным врагом. Впрочем, не горюй, Бедуир, на этот год с боями покончено.

— Ты уверен?

— Да. — Он ухмыльнулся и хлопнул меня по спине. — А мы заво­евали славу и честь — не говоря уж о горе золота. Есть чему порадо­ваться.

Через несколько дней после осеннего праздника Лугназад мы с утренним отливом отплыли в Каер Мелин. Артур велел каждому из своих военачальников взять по три-четыре корабля, чтобы постелен- но свыкаться с морским искусством. Святые угодники, эти корабли непослушнее китов! Все равно что вести дружину верхом на боровах!



Артур хотел показать, что берега Британии вновь под охраной, по­этому мы плыли не спеша, заходили во все порты и пользовались лю­бым случаем покрасоваться. Нам и впрямь удалось немного освоить­ся с корабельным управлением и собрать подать с прибрежных коро­левств, так что время было потрачено не зря.

Тем не менее в Абертаффе я был рад сойти с морского чудища на твердую землю. Мы свели на берег лошадей и поскакали к каеру, усталые, предвкушающие возвращение домой, исполненные одной мыслью — как бы поскорее устроиться у очага с кувшином пива и све­жим горячим хлебом.

Как только мы въехали во двор — о, как же нас встречали! — Ар­тур забеспокоился.

— В чем дело, Артос? — спросил я. Приветственные крики еще звенели в моих ушах.

Он быстро огляделся, словно ожидал увидеть пылающую кровлю или разрушенный дом.

— Не вижу Мирддина.

— Уверен, он в доме, разливает пиво, — предположил я.

— Будь Мирддин здесь, он встречал бы нас у ворот. — Артур спрыгнул на землю и вбежал в дом. — Где Мирддин? — спросил он управителя двора, тощего старика Ульфина.

— Эмрис в отъезде, предводитель Артур, — ответил Ульфин.

— Куда он поехал?

— Он мне не сообщил.

— Сказал хоть, когда вернется?

— И этого не сказал, — сухо отвечал Ульфин. — Вы знаете, госпо­дин, каким он бывает скрытным.

— А где тогда Пеллеас? — Артур уже кричал.

— Господин Пеллеас заезжал сюда, но тут же уехал, полагаю, на поиски Эмриса.

По спине моей пробежал холодок.

— Когда он уехал? — спросил я, думая, что в любом случае кто- то из них должен был бы уже вернуться.

Ульфин склонил голову на бок, припоминая.

— Несколько дней спустя Лугназада, господин. И он поехал один.

Артур отпустил слугу и повернулся ко мне.

— Неспокойно мне, Бедуир. Что-то случилось. Я их разыщу.

— Позволь мне, Артос, — сказал я. — Ты нужен здесь. Короли за­хотят узнать про битвы на севере.



Предводитель помолчал, не желая соглашаться.

— Откуда ты начнешь?

— С Инис Аваллаха, — отвечал я. — Не тревожься, Медведь, я привезу их назад, оглянуться не успеешь.

— Возьми с собой Гвальхмаи, — произнес Артур, сдаваясь. — Или Борса. А хочешь, обоих.

— Хватит Гвальхмаи.

Одна ночь сна под прочной соломенной крышей — и я снова в сед­ле, снова в дороге. Мы выехали на серой заре, когда солнце еле-еле угадывалось в утренней дымке, и направились на юг, в Инис Аваллах. Чтобы спрямить путь, мы пересекли Хабренский залив на корабле, правил я сам. Как ни мало хотелось вновь отправляться по морю, это было лучше, чем лишняя неделя в седле. А я оказался неплохим кормчим.

Сойдя на берег, мы поспешно поскакали вперед, не останавливаясь для отдыха, а только для еды, и в сумерках второго дня были у под­ножия Тора. От озера и окрестных болот поднимался туман, и верши­на Тора плыла в белой дымке, словно воздушный замок в облачном море. Крутые зеленые склоны, увенчанные дивным дворцом, каза­лись зачарованным королевством — вроде тех волшебных холмов, что, ко всеобщему изумлению, появляются и пропадают на глазах.

Я уже говорил как-то, что никогда прежде не видел Стеклянного Острова, хотя слышал о нем от Мирддина и Пеллеаса с тех пор, как научился понимать взрослую речь. Я чувствовал, что знаю его, и на меня накатило странное ощущение, будто я после долгой отлучки вернулся в дом, где никогда до этого не бывал. Кажется, у друидов есть для этого слово — не знаю, какое.

Когда мы в малиново-алом закатном зареве подъезжали по змея­щейся дороге к дому Короля-рыболова, я ловил себя на том, что при­поминаю подробности, как если бы вырос здесь, узнаю даже песню жаворонка, льющуюся с высоких небес над Тором. У Гвальхмаи гла­за стали размером с бляху на щите, он в изумлении пожирал взором высокие стены и башни. Ворота — добрые старые ворота, в которые я входил тысячи раз и не входил ни разу, — стояли настежь. Нас ветре- тили слуги короля Аваллаха.

— Они все, как Пеллеас! — громким шепотом произнес Гвальх- май. — Неужто все феи такие?

— За что бы иначе их прозвали Дивным Народом? — ответил я, хотя сам поражался не меньше. Конечно, мы привыкли к Пеллеасу,



но при виде его соплеменников мне захотелось поверить во все досу­жие сплетни, что распускают о них невежды.

— Вон на того глянь! — Гвальхмаи только что не вопил в полный голос.

Он был вне себя от волнения — уроженец Оркад, что с него взять!

— Не тычь пальцем! Это Король-рыболов, — прошипел я. — В конюшне хочешь ночевать?

Король Аваллах выступил вперед. Его алый атласный наряд под­поясывал серебряный кушак из подобных рыбьей чешуе пластин, чер­ные кудри и борода блестели, смазанные маслом. Он с улыбкой рас­крыл нам объятия. Я почувствовал, как он нам рад, хоть еще и не зна­ет, кто мы такие.

— Храни вас Господь, друзья. — Голос его звучал из глубины ши­рокой груди, словно из полого холма. — Будьте гостями, заходите и отдохните с дороги.

— Здрав будь, король Аваллах, приветствую тебя! — произнес я, прикладывая ко лбу тыльную сторону ладони.

— Ты меня знаешь? — спросил Король-рыболов.

— Мы никогда прежде не встречались, я знаю тебя только по име­ни и по виду. Мирддин Эмрис рассказывал мне о тебе.

При упоминании Мирддина король кивнул.

— Я приехал по поручению Артура, предводителя Британии.

— Да, да, — отвечал Аваллах. — Так вы друзья Артура?

— Я — Бедуир ап Вледдин из Регеда, а это...

— Наконец-то я вижу прославленного Бедуира! — радостно вое- кликнул великий король. — Да благословит тебя Господь, Бедуир ап Вледдин. Артур много рассказывал мне о своем соратнике.

— ...Гвальхмаи ап Лот Оркадский, — закончил я, указывая на оне­мевшего северянина.

При этом имени Король-рыболов напрягся, глаза его сузились. Он разглядывал Гвальхмаи как неведомую змею, которая вполне может оказаться ядовитой. Я сперва удивился, потом вспомнил, что говорил Мирддин: Моргана, Царица воздуха и мрака, — бабка Гвальхмаи. Его сродница!

Осел! Я внутренне застонал, на чем свет стоит ругая себя за ту­пость. Почему, ну почему я вспомнил про это только сейчас? Я не мог бы выбрать себе худшего спутника!

— Добро пожаловать, Гвальхмаи ап Лот, — хрипло выговорил Аваллах.



Не думаю, чтобы Гвальхмаи заметил этот холодный прием. Пола­гаю, он вообще ничего вокруг не замечал, кроме ослепительной кра­соты идущей к нам женщины. Она вошла вслед за Аваллахом и теперь решительно направилась к нам.

Я никогда не видел женщины прекрасней лицом или сложением. Да, то была несравненная Владычица озера. Я узнал ее, как узнал Аваллаха, — со слов Мирддина. Но ему удалось передать лишь деся­тую часть ее красоты и величия.

Длинные волосы струились золотом, словно солнечный свет на цветущем лугу, кожа белая, точно снежная шапка на поникшей ветви или самый дорогой алебастр, губы алые, как зимние розы на молоч­ной белизне кожи. Глаза, смотревшие на нас, были подобны лесным озерам — столь же синие и безмятежные. Утонченный изгиб бровей говорил о благородстве и гордости.

На ней была длинная рубаха изумрудного шелка, покрытая тон­чайшим золотым шитьем, и алая накидка без рукавов, расшитая свер­кающим серебром. На шее она носила тонкую гривну тянутого золо­та, какая пристала бы кимрской королеве. Ну разумеется, ведь она же и впрямь была королевой.

— Воистину, она богиня! — ошеломленно прошептал Гвальхмаи.

— Не забывай, что она — мать Мирддина, — напомнил я, как ни мало мне верилось в это самому.

Харита подошла и вместо приветствия поцеловала меня в щеку.

— Да будет с тобой мир Христов, Бедуир, — сказала она ласковым грудным голосом.

— Вы знаете меня, госпожа? — выговорил я.

Наверное, изумление было так ясно написано на моем лице, что да­ма мило рассмеялась и ответила:

— Почему же мне тебя не знать?

— Но мы никогда доселе не виделись, — ответил я, запинаясь.

— Во плоти — нет, — согласилась Харита, — но, когда Артур жил здесь прошлой зимой, ты невидимым духом стоял за его плечами.

— Он говорил обо мне?

— Уж будь уверен, — вмешался Аваллах. — Если он не говорил о чем-то другом, то расточал хвалы своему брату Бедуиру.

— Вот как я тебя узнала, — сказала Харита. — Так же, как и ты меня, — со слов моего сына.

Она обратила взор к Гвальхмаи, который смотрел на нее, будто за­чарованный.



— А это — Гвальхмаи ап Лот Оркадский, — сказал я, локтем тол­кая его в бок. Бесполезно; он по-прежнему таращился на нее, как не­доумок.

При звуке этого имени в Харите произошла перемена: хотя ни в вы­ражении ее, ни в поведении это не проявилось, словно некая теплая волна прокатилась от нее к Гвальхмаи. Глядя прямо в глаза юноше, она взяла его за плечи и расцеловала в обе щеки.

— Мир Христов да будет с тобой, Гвальхмаи, — сказала она.

— Ис тобой, госпожа, — прошептал он, густо краснея, как маков цвет.

— Будь нашим гостем, — торжественно произнесла она и тут же, просияв, объявила: — Какое приятное завершение хорошего дня. Мы поужинаем вместе, и вы расскажете, как поживал мой сын с нашей по­следней встречи.

Из этих слов я понял, что ни Мирддин, ни Пеллеас не заворачивали на Стеклянный Остров, и нам вскоре предстоит вновь пуститься в до­рогу.

Нас провели в небольшой покой, где вокруг длинного стола были расставлены стулья. Рядом с кувшином алого вина стояли серебря­ные кубки. Вино разлили, мы выпили и начали рассказывать, что про­изошло с прошлой зимы, когда Артур и Мирддин покинули Инис Аваллах. Рассказ получился долгим.

Гвальхмаи ковырял в тарелке ножом. Будь он птичкой, он бы и то, наверное, съел больше. Во все время беседы он сидел на стуле меш­ком и смотрел на Владычицу озера таким ненасытно-восторженным взглядом, что я дивился, как она не убежит из-за стола или не подни­мет его на смех.

Меня радовало, что я не дама и не должен терпеть его дерзкие и томные взгляды. Впрочем, даже будь я дамой, разве мог бы я срав­ниться учтивостью с леди Харитой!

Несмотря на невежливое поведение Гвальхмаи, вечер прошел при­ятно, точнее будет сказать, пролетел, словно краткая соловьиная трель. Мы спали в ту ночь на свеженарезанном тростнике, застелен­ном тончайшим полотном, и я проснулся на следующее утро с мыс­лью, что еще никому в мире не случалось так выспаться.

Тем не менее самый сладкий сон когда-нибудь кончается. Сразу после завтрака я сбивчиво выразил сожаление, что мы должны не­медленно продолжать путь. Не желая тревожить Хариту — упаси ме­ня Бог причинить боль прекраснейшей из дам! — я ничего не сказал о



поисках Мирддина, просто повторил, что мы выполняем поручение предводителя и очень спешим.

Мы неловко распрощались и вскоре уже спускались по склону Тора к дамбе. Новый день только-только позолотил восточный край неба.

— Мирддин сюда не заезжал, — сказал я спутнику. — Этого я и боялся.

Гвальхмаи вздрогнул, словно очнувшись от сна. Он глядел через плечо на величественную громаду Тора.

— Есть какие-нибудь догадки, куда он мог направиться?

— В Ллионесс, — отвечал я, ибо в сердце моем рос страх, и мне припомнилось, где и когда я впервые его испытал: на берегу моря, в тот день, когда Мирддин впервые упомянул Моргану.

Я чувствовал: где Моргана, там и Мирддин. Пеллеас тоже это уга­дал, вот почему он так сильно тревожился о Мирддине и с такой по­спешностью бросился за ним вслед.

— Где это место, куда поехал Мирддин, этот Ллионесс? — удивил­ся Гвальхмаи.

Вопрос заставил меня резко повернуться к нему.

— Неужто никогда не слышал? — спросил я.

— Если бы слышал, не стал бы спрашивать, — беспечно отвечал он. — А сам-то ты знаешь?

Я пристально вгляделся в него, решил, что он говорит правду, и вновь перевел взгляд на дорогу.

— Это где-то на юге; вот все, что я знаю.

Ллионесс — источник моего страха, средоточие моей глубочайшей боязни. Теперь я знал: Мирддин поехал, чтобы сразиться с Морганой. Путь мой был ясен: надо ехать в Ллионесс и отыскать его там.

Мы остановились в селении неподалеку от Тора, спросили путь и услышали от старосты (в то время как остальные за спиной складыва­ли пальцы от зла), что если ехать на юг и запад, то попадешь туда... коли не передумаешь.

Я плохо помню дорогу. Дни и ночи смешались. Казалось, мы ехали через медленно умирающий мир. Впереди тянулись голые пустоши, бесприютно завывал ветер; по ночам он проносился с чуть слышным плачем. Каждый шаг давался с трудом, с каждым днем гасла вера в ус­пех нашей затеи. А тяжесть! Тяжесть давила на сердце и угнетала душу.

Наконец мы подъехали к укреплению Дивного Народа; на мгнове­ние во мне всколыхнулась надежда, что здесь мы увидим Мирддина



или хотя бы услышим о нем весть. Увы, крепость была покинута. Я не стал ничего искать, все было пусто, даже утесник высох и умирал.

Так или иначе, Мирддина здесь не было, и мы продолжили путь на юг вдоль побережья. Гвальхмаи бодрился, как мог, даже пытался петь, но красивые слова не шли с языка в этом страшном краю.

Мы ехали через опустошенные земли: голые каменистые холмы и мертвые лощины, зловонные топи и смрадные, похожие на гнойники, болота, из которых торчали кривые высохшие деревца. Там и сям зи­яли глубокие трещины; из некоторых шел ядовитый желтый туман, растекавшийся по дороге и кутавший землю, так что мы все время 60- ялись угодить в одну из этих адских ловушек.

Нигде ни проблеска зелени, ни птичьего крика. Все твари, мелкие и крупные, покинули эти края. Повсюду смерть и запустение — коро­левство, загубленное творившимся здесь злом. Я даже вообразить не мог, что так опустошило эти края. Не знаю, кто уж такая эта Морга­на, но ее злая мощь превосходит все мыслимое и немыслимое.

Страх змеею вползал в сердце, но я продолжал ехать вперед, не за­ботясь о том, что будет со мной. Я молился. Я просил Благого Бога о защите. Безмолвно распевал я хвалебные и победные псалмы. Я при­зывал милость Спасителя на эти разоренные земли.

Гвальхмаи ехал рядом, и мы были опорой друг другу. Шепотом я рассказывал ему о Христе, и сын Оркад уверовал. Что бы ни сталось с нашими телами, души наши в Крепкой Деснице. И в этом было утеше­ние, пусть и слабое.

Тем не менее путь становился все труднее, конский шаг — все мед­леннее. И вот, когда я уже думал, что проще ехать совсем без дороги, впереди показался морской утес. Море непрестанно било в его скали­стое подножье, сверху кружили морские птицы и, что меня удивило, вороны.

Воронье! Я понял, где искать Мирддина. Жив он или мертв, но по­иски наши закончены.

— Побудь с конями, — сказал я Гвальхмаи.

Он молча спешился и привязал лошадей к обугленному пню, по­том сам уселся на этот пень, положив на колени обнаженный меч.

С молитвой на устах я начал долгий подъем на скалу, время от времени останавливаясь, чтобы крикнуть. Впрочем, я не ждал ответа; его и не было...

Мирддин сидел на камне на самой вершине утеса, сгорбившись, за­кутавшись в драный плащ, хотя солнце палило нещадно. Кругом, 208



словно развалины крепости, лежали груды треснувших от жара кам­ней. Слава Богу, он был жив! И, когда я вскарабкался на скалу, обер­нулся на звук шагов.

Я увидел его лицо и чуть не упал в море. Его глаза — Господи Иисусе! Его глаза обратились в потухшие угли, некогда яркий блеск невиданных золотых очей стал белесой золой!

Его брови были опалены, губы потрескались, кожа слезала кло­чьями. В спутанных волосах запеклась кровь.

— Мирддин! — Я бросился к нему, рыдая от радости, что он нако­нец нашелся, и от того, что с ним сделали.

— Что с тобой? Что она с тобой сотворила? — Я прижал его к себе, словно мать умирающее дитя.

Он заговорил, но что это был за голос! Хриплый сбивчивый шепот, слова давались с большим трудом.

— Бедуир, ты наконец пришел. Я знал, кто-нибудь придет. Знал... думал, это будет Пеллеас.

Пеллеас! Что с Пеллеасом? Я взглянул на склоны утеса, но никого не увидел.

— Я ждал... ждал... Я знал, Артур... кого-нибудь... пришлет... Где

Пеллеас?      ’

Куда девался его дивный голос? От жалости у меня слезы навер­нулись на глаза.

— Не говори, Эмрис. Прошу, не утомляй себя. Я о тебе позабо­чусь.      ♦

— Все хорошо... ее нет...

— Морганы?

Мирддин кивнул и облизал растрескавшиеся губы, отчего из них побежала кровь. Он пытался найти слова.

— Пожалуйста, Эмрис, — молил я, рыдая без стеснения. — Не го­вори. Давай уйдем отсюда.

Мирддин сжал мой рукав, его мертвые белые глаза незряче шари­ли вокруг.

— Нет,.. — прохрипел он. — Все в порядке... она бежала...

В первый миг я не поверил.

— Со мной Гвальхмаи; у нас лошади. Давай мы унесем тебя из это­го ужасного места. Она может вернуться.

— Она бежала... сила ее сломлена. Я сразился с ней... Моргана разбита... ее больше нет... — Он задрожал, закрыл глаза и тяжело привалился ко мне. — Я так устал... так устал...



Сон или обморок стал для него избавлением. Не без труда я взва­лил его на плечо и понес вниз к тому месту, где дожидался с конями Гвальхмаи.

При виде Мирддина юноша содрогнулся.

— Что с ним? — испуганно прошептал он.

— Не знаю, — отвечал я, медля сообщать правду. Как сказать, что виной всему Моргана, его кровная родственница? — Может, расска­жет, когда очнется.

— А где Пеллеас? — спросил Гвальхмаи, вновь поднимая глаза к утесу.

— Может быть, задержался где-то еще. Будем молиться, чтобы это и впрямь оказалось так.

Тьма стремительно спускалась на этот обугленный краешек зем­ли. Мы устроились на ночь в лощине, Гвальхмаи наносил столько су­хого дерева, что хватило до утра. Я отыскал воду, сварил отвар из су­хих трав, бывших среди прочего провианта, и подал Мирддину в своей глиняной чашке.

Похоже, от сна ему полегчало: он выпил отвар и попросил сухарей. Ел он в молчании, потом откинулся на спину и снова заснул.

Всю ночь я сидел над ним, но он спал крепко. К рассвету меня сме­нил Гвальхмаи, и я немного вздремнул. Мирддин заворочался, когда мы уже готовились к отъезду.

— Ты должен помочь мне, Бедуир, — хрипло произнес он, и я за­метил, что голос его немного окреп.

— Я сделаю что прикажешь, господин.

— Сделай брение и залепи мне глаза.

Я колебался, и он ткнул рукой в мою сторону:

— Делай, что сказано!

Я развел водой глину и залепил Мирддину глаза, как он попросил, потом, оторвав край от рубахи, замотал поверх глины полотном. Мирддин ощупал повязку и похвалил работу.

Так началось наше медленное возвращение в мир живых — слепой Мирддин, прямой и безмолвный, высился в седле, а мы с Гвальхмаи по очереди вели в поводу его лошадь.



ГЛАВА 8

Т

ремя днями позже, когда наш скудный провиант был на исходе,



мы выехали из Ллионесса. Я не оглядывался. Этот скорбный



край оставил черную отметину в моей душе.

Мирддин все это время ни с кем не разговаривал. Он сидел в седле,



расправив плечи, с завязанными глазами, рот его вновь и вновь криви-



ла гримаса боли — или омерзения.

Мы ехали день и ночь, а когда наконец остановились отдохнуть,



между нами и горькой опустошенной землей лежали многие лиги. Я



разбил лагерь у ручья, Гвальхмаи добыл на ужин двух жирных за-



йцев. Мы зажарили их и съели в молчании, не в силах говорить от



усталости. Здесь была трава для коней и хорошая вода для всех нас.

Хотя ночь была не холодная, я развел костерок — больше для



света, чем для тепла. Мы сидели рядом, на высоком осеннем небе за-



жигались первые звездочки. Ночь медленно накрывала нас своим



темным крылом. И вдруг Мирддин заговорил. Голосом сиплым, как



зимняя стужа, он провозгласил нараспев:

— Мирддин я есть и буду. Отныне всяк назовет меня Талиесином.

В дольнем мире рожден, но в горнем моя обитель, средь Летних



Звезд.

Явился в краю Троицы, с Отцом облетел Вселенную, я здесь на



земле останусь до Страшного Дня Господня, доколе Христос не при-



идет народы судить во славе.

Кто скажет, я зверь или рыба? Из форм девяти элементов я соз-