— Я сказал — во-ды! — неожиданно для себя закричал пан Дыля и грохнул кулаком по столу. — Что я закажу потом, вина или меда, или пожелаю купить всю корчму с хозяином, поварами и официантом, это мое дело!
— Конечно, конечно, сударь, — утерев вспотевшее лицо полотенцем, официант побежал за водою, а один из компании мужиков, пировавших за соседним столом, указал пальцем на пана Дылю:
— Где честь, там и богатство! Клянусь, я бы тотчас взял этого смелого пана в мужья для своей дочери!
Гонзасек и пан Дыля переглянулись, а Чосек громко сказал:
— Пан, между прочим, холост и ищет невесту! Угостите его достойным обедом да поговорите с ним как следует, может, и согласится взять вашу дочь в жены и назвать вас уважаемым тестем!..
Умная речь — начало всякого стоящего дела. Не прошло и минуты, как перед каждым из друзей стояла жареная баранина и пенился в деревянных кружках медовый квас.
А через полчаса вся компания пошагала за мужиком. Пан Дыля, не желавший даже и слышать о женитьбе, все норовил в кусты, говоря, что болит живот, но упрямый мужик только смеялся и крепко держал его за рукав.
— Лишнее — в штаны, — повторял он, перешагивая лужи. — Вон там уже моя деревня. Пожалуй, дочь-невеста уже приметила нас…
Пан Дыля зыркал сердито на Чосека, норовил лягнуть его ногою, но Чосек, сознавая вину, все забегал вперед мужика и звенел невинным колокольчиком.
— Это я вас надоумил оженить! Надеюсь, не забудете меня? Видите ли, в такой рваной куртке, как моя, неудобно ни подносить невесте цветы, ни плясать!.. А жених хорош, право, таких женихов сейчас совсем мало или даже вовсе нет!..
— Хорошо, хорошо, — повторял мужик, — там посмотрим, там посчитаемся!
Он привел пана Дылю и его друзей на подворье и запер в бане, сказав при этом приготовиться.
— Ты плут, а не товарищ, — тотчас же вскричал пан Дыля, схватил Чосека и в сердцах шваркнул его о стенку.
— Ой-ей-ей, — заверещал Чосек. — Этак ты выпустишь из меня весь квас и всю баранину! Давай-ка лучше подумаем, как быть дальше?
Пан Дыля покачал головой:
— Боюсь женитьбы больше щекотки. С какой стати я должен сидеть под юбкой у какой-то девицы, когда дни бегут так быстро и, может быть, пропадают последние шансы совершить настоящий подвиг? Что за жизнь без подвигов? Да я и не умею ворковать о всяких глупостях. И вообще, благородные люди женятся только по любви.
— Давайте разобьем окно и улизнем, — предложил Гонзасек.
— Улизнуть теперь, когда нас ожидает свадебный пир! — воскликнул Чосек. — Трюфеля, вишневый сок, макароны по-флотски!.. Посмотрите на этого чудака!.. Сейчас нужно всем хорошенько вздремнуть, а там видно будет!..
Вскоре компания крепко спала. Лишь пан Дыля временами ворочался во сне и бормотал: «Нет-нет, не согласен, режьте меня на части, не согласен!..»
А потом пришел мужик, разбудил всех и повел пана Дылю к невесте. За женихом поспешали, разумеется, его друзья.
Невестой оказалась кривобокая, рябая девица, не лишенная, однако, природной смекалки. Увидев пана Дылю, она расхохоталась.
— Этого в мужья? Да им только паутину в сенях обметать. Не хочу!
Видя, что свадебный пир ускользает, Чосек не выдержал:
— Ну, уж если вы, мадемуазель, бракуете галантного пана Дылю, взгляните на нас, его верных товарищей! — И он выпятил грудь.
Эта была рискованная выходка. Даже мужик крякнул, а пан Дыля, засопев, оторвал себе ус.
— Кто это, ты, что ли, жених? — набросилась на Чосека дочка мужика. — Ты бесхвостая курица, мохнатая сова, дырявая варежка, гнилой пень!
— А он? — сгорбившись от разочарования, Чосек указал на Гонзасека, который едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.
— Он? — девица подскочила к Гонзасеку и вдруг так поддала ногой ему в живот, что Гонзасек хрюкнул и перевернулся. — Прочь, старая шляпа, бритый еж, стертая метла, пудель, охапка гнилых стружек!..
Слушая свою дочь, мужик все более трезвел, краснел и наливался каким-то ужасным подозрением.
— Этот голубоглазый усач похвалялся, что может купить всю корчму вместе с корчмарем! Я вложил в него двести рублей! А ну, бездельник, выверни карманы!
Смущенному пану Дыле не оставалось ничего иного, как вывернуть карманы, — они оказались пустыми и к тому же дырявыми.
Мужик потянулся за кочергой.
— Авантюристы, торбохваты! Ну, я вас!..
— Бежим! — завопил Чосек, понимая, что свадебный обед уплыл, как и надежда на новую куртку…
Мужик гнался за «женихами» до самого леса и, как рассказывают, ему удалось-таки достать кочергой и одного, и другого, и третьего…
— Хорошо разогрелись, хлопцы, — сказал Чосек, когда компания выбралась к железнодорожной станции. — Жаль, что не было судей с секундомером. У меня такое чувство, будто я установил мировой рекорд. И почему за неофициальный забег не дают медалей?..
Голод — не тетка
Посреди ночи Чосек разбудил всех громкими стонами и причитаниями:
— Я не мусульманин, слышите! Не мусульманин, я пошутил! — И вслед за этим, уже поднявшись со своего ложа: — Как жаль, что я не мусульманин!..
— Что ты шумишь, Чосек?
— Понимаете, мне в третий раз приснился копченый окорок! В третий раз! Приносят, а я говорю: я мусульманин, свинины не ем, а сам-то знаю, что я не мусульманин!
Гонзасек засмеялся.
— Не умеешь пользоваться снами! Главное — не то, что принесли, а то, что съел!.. Ты разбудил меня, кстати, во время обеда с кастильским королем. Вообще-то, стоило бы на тебя подать в суд за то, что ты прервал мой обед и оставил меня голодным!
— Черт возьми, — проворчал пан Дыля, — разве порядочный человек смеет рассуждать посреди ночи о пище?
И пан Дыля потушил свечу, которую зажег, когда Чосек разбудил всех своими криками.
Делаем бизнес!
Безработная троица повстречала Пипеткина. Стоит у забора, мороженое сосет.
— Что делаешь?
— Работаю головой.
— Каким образом?
— Состою оплачиваемым членом двух демократических комитетов по поддержке трех демократических депутатов и думаю, нужен еще комитет и еще депутат.
— Прохиндей, — сказал пан Дыля.
— Хорошо оплачиваемый прохиндей — это лучше голодающего праведника… Я, Пипеткин, современный человек, и все об этом знают. Не знают только о том, сколько я терплю оскорблений за то, что «кругом гениальный», как говорила моя мама, рожая меня в Одессе. На Западе я давно уже был бы миллионером.
— Нам нужны деньги хотя бы на хлеб, — сказал Гонзасек.
— Фи, — сморщился Пипеткин. — Во дворе кооператива «Не пахнут!» разгружают цемент. Там платят по пять рублей за час работы.
Друзья переглянулись: «Лучшего-то ничего нет!» И, не сговариваясь, направились к этому кооперативу. Во дворе стоял его председатель Густоносов.
— Делаем бизнес, кто как может, — сказал Густоносов. — Идем к сараям и грузим мешки. Каждый получает свои три рубля, если разгружает машину!
— Пипеткин сказал, что вы платите по пять!
— За это я и плачу Пипеткину! Давайте, давайте, а иначе убирайтесь и не мешайте другим делать бизнес! За час разгружаем — три рубля получаем!
— А если за час мы не разгрузим машину? — спросил Чосек.
— Все просто, ребята: не разгрузите за час, будете работать бесплатно, у меня такое правило!.. Шевелись, шевелись, господа алкаши!
— Мы не алкаши, — сказал пан Дыля. — Мы уважаемые люди.
— Ай, уважаемые люди давно имеют свои миллионы, а все остальные — алкаши, — возразил Густоносов. — И вообще не спорьте со мною, я вам не прораб и не директор королевского предприятия! Работать, работать, если хотите жить!
Он отвел друзей за ворота, которые охраняли три здоровенных мужика с палками.
— Я знаю охранников, — сказал Гонзасек. — Безмозглые подонки…
Друзья присоединились к рабочим, разгружавшим цемент, но машина была большая, с прицепом. Рабочие, носившие мешки, сказали, что за час они, конечно, не управятся, так что придется работать совершенно бесплатно.
— Наглая эксплоатация! — возмутился Чосек, перетащив тяжеленный мешок. — Спекулянт не только набивает себе карманы, он еще хочет, чтобы это было бесплатно! Пойду позову трудового инспектора!
— Тебя не выпустят за ворота, — сказали рабочие. — Это ворованный цемент, им не нужен свидетель. Один парень попытался пожаловаться, так они ему отбили почки и куда-то увезли. Кто в нашем городе станет защищать интересы бедных поденщиков? Все трусят за свою шкуру и молчат, и потому нас душат поодиночке!
Но Чосека не убедили эти слова. Он подошел к охранникам.
— Хорошо идет работа. Через час вы будете совершенно свободны.
— Эй, не болтай, проваливай отсюда, если не чешутся бока!
— В том-то и дело, что чешутся, — сказал Чосек. — Тут, за воротами, я оставил веревку. С ее помощью работа пойдет гораздо веселей.
— Проваливай! — охранник замахнулся палкой. — Бездельник!
— А это видел? — Чосек разинул рот и высунул язык. — Видишь, совсем мокрый язык? Взмок от работы, а ты меня называешь бездельником!
Охранники вытянули шеи, пытаясь разглядеть «мокрый от работы язык», а Чосек шасть между охранниками и за ворота.
— Не смейте оставлять поста, пока я не вернусь с веревкой! — прокричал им. — Иначе пожалуюсь на вас моему деверю Густоносову!
— Кто такой деверь? — подумав, спросил один из охранников.
— Деревянная дверь, — предположил другой. — Этот шустрый тип, вероятно, входит и выходит без всякого спроса.
— А мне кажется, он имел в виду вепря, это дикий поросенок, — заметил третий. — И такие водились когда-то в наших краях. Разведешь костер, а он тут как тут. «Жарь меня, — просит, — и ешь совершенно бесплатно, потому что вся земля и живность на ней принадлежат народу!»
— Да, были времена, — сказал первый охранник. — Однако мы при исполнении служебных обязанностей, и нам лучше не отвлекаться…
А Чосек понесся стрелой в полицию и там рассказал про плутни Густоносова.
— Ворованный цемент? Откуда ему взяться? — засмеялся начальник.
— Не может быть, — добавил его заместитель. — Густоносов муху не обидит.
— Муху не обидит, но с медведя шкуру сдерет, — сказал Чосек.
— Ай, не преувеличивай, завтра пришлем человека.
— Нужно сегодня, сейчас!
— Ты нам не указывай. Ишь, указчик нашелся!.. Тогда Чосек побежал к человеку, о котором знал, что он занимается рэкетом, то есть вымогательством. «Может, этот как-либо образумит негодяя?» — подумал он.
Человек выслушал Чосека, посадил его в машину и примчал к кооперативу «Не пахнут!».
Схватив Чосека за шиворот, рэкетир дунул в полицейский свисток. Ворота открылись, выглянул Густоносов:
— Чем обязан неожиданному визиту?
— Паршивец, которого ты нанял за трешку, предлагает ковырнуть твой сейф.
— Понятно, — Густоносов взглянул на Чосека. — Он должен был сгружать цемент, но нарушил трудовую дисциплину и сбежал. Что будем делать?
— Бить, — сказал рэкетир, — чтобы в следующий раз не мешал бизнесу!
И они принялись кулаками и ногами избивать Чосека.
А Пипеткин, взобравшись на забор, поощрял: «Так его, так!» Смеялся и жевал апельсин…
«Еще маленько гороху!»
Завербовался как-то Гонзасек на работу в партию бурильщиков и уехал в район.
Местность была глухая, вокруг никакого жилья, так что нигде ничего не купить. А рабочая столовая скудная. И повадился Гонзасек вечерами ходить на колхозное гороховое поле.
Однажды приехали пан Дыля и Чосек проведать друга. Разостлали на траве газету и угостили Гонзасека куриными котлетами.
— Отощал ты, братец! Но теперь-то сыт?
— Сыт, сыт, — отдуваясь и поглаживая живот, сказал довольный Гонзасек. — И все же айда, ребята, еще маленько гороху надергаем!
Все от души посмеялись над ним. А впоследствии пан Дыля не раз говаривал после ужина: «Хорошо бы, ребята, еще маленько гороху надергать!»
Спасение чудака
В поисках заработка друзья пришли в городок, где жил чудак, разуверившийся в своих возможностях принимать верные решения и во всех случаях жизни использовавший персональный компьютер, для которого сам разработал программу.
Молва разносила о чудаке удивительные истории. Говорили, будто он отказался от наследства за границей, получив от машины предостережение, что хлопоты по получению наследства превысят его фактическую стоимость, будто — по подсказке машины — отказался жениться на дочери губернатора…
Друзья застали чудака в жалком положении: он умирал от истощения, но не только потому, что в доме у него не было ни куска хлеба, а прежде всего потому, что не выходил за порог: боялся чумы, холеры, падающего астероида, вторжения инопланетян, пьяного солдафона оккупационных войск, озоновой дыры и прочих напастей, о которых ему сообщал цветной экран компьютера.
Увидев бедолагу, пан Дыля воскликнул:
— До какого ужасного состояния довела тебя, человек, рабская зависимость от машины! Она претендует на большее, нежели самый божественный интеллект!
— Кощунственные слова, — простонал чудак. — Машина, которой я доверяю, олицетворяет мозг величайшего мудреца планеты! Я это хорошо знаю, потому что сам составлял алгоритмы, сам рассчитывал математические таблицы, по которым машина производит расчеты!
— Заблуждаетесь, сударь, — сказал Гонзасек, — машина не может соперничать с мудрецом или гением, потому и мудрец или гений осуждает контроль машины над психикой. Все программы для машин — это рекомендации средних, стандартных умов, благодаря чему, собственно, и могут быть описаны языком математики. Да, машина в десятки и даже в сотни раз увеличивает возможности человека, особенно если он хочет выиграть время, но гадальные карты или конторские счеты никогда не заменят живого рассудка!
По знаку пана Дыли Чосек выложил на стол купленные на последние деньги говяжью тушенку, белый батон, когда-то стоивший 20 копеек, и пару бутылок превосходного кваса, изготовленного по рецептам старинного завода.
— Подкрепи силы, — предложил пан Дыля, — потом мы вместе подумаем, как помочь беде.
— Помогать не надо, — в испуге отшатнулся человек. — Есть ничего не буду, стоит ли есть сегодня, если завтра снова проснется голод? И вообще машина ставит вопрос ребром: стоит ли жить, если все равно придется умереть?.. Увы, я не в состоянии рассчитаться за угощение, которое вы принесли в мой дом!
И человек заплакал.
— Он спятит с ума и протянет ноги, если мы ему тотчас не поможем, — прошептал Чосек на ухо пану Дыле.
— Ешь, — настаивал пан Дыля, — мы угощаем тебя как друга. Нам ничего от тебя не нужно.
— Ничего не нужно? О господи! — вскричал человек. — Такого быть не может! На этот вопрос моя машина отвечает отрицательно! Человек человеку — волк!
— Допускаю, что мы живем уже среди волков, — сказал пан Дыля. — Но, видишь ли, мы не так воспитаны, чтобы получать удовольствие от созерцания страданий своего соплеменника. Твоя машина лишена сердца, стало быть, и разума. Мне и моим товарищам больно, что ты погибаешь от безрассудной покорности мертвому миру, изверившись, видимо, в справедливости мира живого. Но вся надежда только на живой мир. От него зло. Но и добро — только от него.
— Послушайте, — вмешался Чосек, очень любивший доказывать что-либо примерами из собственной жизни, которые обыкновенно придумывал на ходу. — Однажды я заблудился в дремучем лесу. При мне было два компаса, и оба показывали в прямо противоположные стороны. Я шел часа два в одном направлении — лес становился все более густым и мрачным. Тогда я пошел в другом направлении и часа через четыре, когда силы уже покинули меня, уперся в глубокое болото. Я бы погиб, если бы не выбросил оба компаса и не положился бы на собственную интуицию.
— Он прав, — добавил Гонзасек, — когда бессилен опыт всех, надо полагаться на свой собственный опыт. Нам так часто пудрят мозги, что мы не понимаем уже простейших вещей.
— Догадался! — вскричал чудак. — Вы пришли ко мне потому, что вам нужна моя машина! Она стоит больших денег, но я поклялся никогда не продавать ее, что бы со мной ни случилось. Но вам, вам я отдаю ее теперь бесплатно!
Пан Дыля подмигнул своим товарищам, они поняли его и тотчас вынесли машину из дома чудака. А вскоре возвратились с деньгами, вырученными от продажи машины какому-то иностранцу, который был наслышан о ней и мечтал приобрести ее для перепродажи.
Пан Дыля сидел за столом, а чудак с удовольствием уписывал тушенку и попивал квас.
— Чтобы спасти тебя, я был готов уничтожить эту коварную машину, — сказал пан Дыля. — Но мои друзья выгодно продали ее. Получи свои деньги, они поддержат тебя, пока ты вновь не научишься полагаться на свою голову!
Чудак опять заплакал.
— Как же я буду жить? — спрашивал он. — Я привык советоваться с машиной и без нее не знаю, нужно ложиться спать или вставать, брать зонтик или надевать галоши.
— Доверяйся чувству, которое постучит в твое сердце, — сказал пан Дыля, — оно укажет на самое мудрое из всех решений. И пойми, это одна из величайших радостей жизни — принимать самостоятельные решения, хотя за них приходится расплачиваться своей судьбой!..
Друзья по очереди пожали руку чудаку и распрощались с ним.
На улице Чосек проворчал:
— Хотя бы сотню рублей удержали за свои труды!
— Нет, — сказал пан Дыля. — Бескорыстие — одно, коммерция — совсем другое… Когда придет твой последний час, Чосек, вспомни о том, что ты позволял себе бескорыстные поступки в корыстном мире. Все пропадет, если человека вынудят поклоняться только выгоде!
Поросенок
Пан Дыля и его друзья никогда и в помыслах не держали, чтобы сорвать с кого-либо незаработанную копейку. Уж сколько их обманывали! А они, воспитанные в старом, благородном духе, все тянулись к труду и готовы были уважить каждого встречного.
Подрядились они как-то в Заславле — за мизерную плату — отвезти в город живого поросенка. Старик Гузинас, разумеется, не доверил бы им поросенка, если бы не повторное письмо от сына, жившего в губернском центре. В первом письме сын просил денег, сообщая, что лишился работы и по этой причине от него собирается уйти жена с ребенком. «Чепуха, — подумал старый Гузинас. — Никогда прежде на нашей земле не бывало, чтобы кто-либо надолго лишался работы и от него по этой причине уходила жена». Он не ответил на письмо, сделав вид, будто не получал его. Во втором письме сын уже не просил денег, но сообщал, что жена ушла, забрав дочь, а он распродает оставшееся имущество, чтобы не помереть с голоду…
Покряхтел, покряхтел старый Гузинас и позвал пана Дылю.
— Видно, и впрямь переменились корни жизни, — сказал он. — Снеси-ка моему сыну поросенка. Не может же безработный целыми днями искать работу, пусть ходит по домам, собирает корки и выкармливает эту живую копилку. Квартира теперь пустая, а время такое, что надо уметь извлекать доход даже из пустоты. Когда же поросенок вырастет в свинью, я приеду, чтобы ее заколоть и продать на рынке мясо, без меня сыну в этом деле все равно не управиться. Парень вырос с гвоздем в голове, его, конечно, уволили из-за поисков справедливости, а какая может быть в мире справедливость, если те, у которых пасть шире, живьем глотают тех, у кого она уже?
— Вы бы письмо написали, что ли, — попросил пан Дыля, выслушав сумбурные речи скряги. — Я не знаю вашего сына, мне неудобно говорить про все это. Вы хоть и пенсионер в настоящее время, но все же грамотный человек, в прошлом начальник мехдвора, — вон у вас еще с той поры новенький трактор припрятан, а один, говорят, вы продали, выручив почти миллион… Вот бы вам и написать единственному сыну, который попал в беду. Уж я-то знаю, что значит остаться без работы в нынешние времена, когда даже беззаконие творят по закону.
Старик прямо-таки позеленел от досады.
— Во-первых, — отрезал, — не ройтесь в моей биографии, не ваше дело! Во-вторых, я вас нанял и тратиться более не желаю: все велю передать устно! Письмо писать — это бумага, конверт, марки и время, которого у меня в обрез. Слышите, визжат свиньи, требуют болтушки?
— Хоть адрес пометьте, дедушка, — вмешался Чосек. — Вдруг забудем адрес?
— Вас трое: один забудет, другие напомнят, — проворчал старик. — Делайте, что сказано, только смотрите, не потеряйте поросенка, он породистый, я за него с вас столько слуплю, что порток на пупе не сохраните!..
Старик сунул поросенка в мешок, положил его на тачку, и пан Дыля, сопровождаемый друзьями, покатил с этим грузом в город. И так как дорога была скверной, троице приходилось делать остановки для отдыха.
На одной из остановок Гонзасек сказал:
— Жадный Гузинас дал гнилой и грязный мешок, он воздуха не пропускает, поросенок может задохнуться, и тогда мы ничего не заработаем.
— Верно, — поддержал Чосек, — поросенок, кажется, уже и не дышит, а ведь вначале визжал и хрюкал, жалуясь на свою поросячью долю.
Пан Дыля достал нож, надрезал мешок в том месте, где прощупывался поросячий лыч, сунул пятак в прореху, и тачку покатили дальше…
Мешок оказался, действительно, гнилым, он расползался, и вскоре поросенок высунул из дырки всю голову. Он поглядывал то в небо, то на дорогу и благодарно моргал белесыми ресницами.
При въезде в город, видимо, испуганный шумом машин и видом каменных чудовищ с сотнями сверкающих глаз, поросенок пролез в дырку, выпрыгнул из тачки и пустился наутек. «Держи, держи!..» — Чосек и Гонзасек погнались за ним. Но, оказалось, нелегко поймать юркое животное.
Чтобы не сбить поросенка, на середине улицы тормознул грузовик, в него тут же врезалась новенькая «Волга». Машины перегородили дорогу — образовалась пробка. Водители давили на клаксоны и ругались, но никто не мог объяснить причины затора.
Только бдительные полицейские сразу определили нарушителя порядка и решили задержать его.
Им помогали пан Дыля с друзьями и досужие прохожие.
Поросенок вбежал во двор многоэтажного дома и юркнул в приоткрытую дверь какого-то сарайчика. Полицейские — за ним. Поросенка не нашли, но натолкнулись на склад ворованных товаров. У переполошенного хозяина сдали нервы, и он тут же сознался в преступлении. Один из полицейских занялся расхитителем, а остальные продолжали погоню.
Поросенок миновал громадный двор и скрылся в подъезде ветхого деревянного дома — бани, которая уже десять лет числилась под сносом. Полицейские — туда. Из окон дома полезли, как тараканы, и стали разбегаться странные полуголые люди, как оказалось, курильщики опия. Этих людей и хозяев притона тоже задержали…
Погоня продолжалась.
— Черт с ним, пусть убегает! — прохрипел, наконец, в изнеможении пан Дыля. — У меня нет больше сил гнаться за этим живым бифштексом! Я так зол, что если бы поймал его, то, пожалуй, немедленно уложил бы на сковородку!..
Друзья решили, что потерпели полную неудачу и в скверном настроении направились к сыну старика Гузинаса.
Их встретил худой, молчаливый человек лет тридцати. Однокомнатная его квартира поражала пустотой, не было даже табуретки, а на полу стоял старый-престарый телевизор.
Молодой Гузинас так обрадовался гостям, что включил для них телевизор и пошел приготовить чаю, смущенно заметив, что сахар у него давно кончился.
Выбирать было нечего. Друзья уселись на пол перед телевизором, на экране появился диктор, который говорил о поросенке.
«…Появился чудесный поросенок. Подчеркиваю: чудесный, потому что за несколько часов он помог городским властям разрешить проблемы, на которые ушли годы и громадные средства. Гоняясь за поросенком, наша доблестная полиция раскрыла (поневоле, поневоле, господа!) несколько крупных банд, поиски которых считались уже совершенно бесперспективными. В их числе банда по производству спиртных напитков из стоков канализации, а также банда по продаже наркотиков, погубившая уже тысячи молодых людей. Сторонники свергнутого короля распускают слухи, будто обе банды связаны с правительством, но теперь очевидно, что связи нет, потому что полицейские произвели аресты, правда, пока в основном мелких сошек… Благодаря чудесному поросенку все мы явились свидетелями событий, которые еще долго будут забавлять нашу изысканную публику. Во время странствий по городу поросенок проник в здание оперного театра, где проходил юбилейный вечер знаменитой маникюрши Н. В ее честь как раз выступала другая знаменитость сопрано М. из Италии. Когда М. исполняла свою любимую арию, раздался оглушительный визг. Публика, в основном местные брокеры и дилеры, их жены и подруги, разразилась овациями, полагая, что М. демонстрирует новый европейский вокал. Но вот стихли хлопки, и на сцену вышел, помахивая хвостиком, обыкновенный поросенок. Публика поняла намек и отреагировала громким хохотом, а М. упала в обморок… На этом чудеса не закончились. Пользуясь суматохой, поросенок проник в театральный буфет, где группа бизнесменов отмечала регистрацию нового зарубежного банка. Пользуясь беспечностью работников кухни, поросенок наелся салатов и уснул прямо на блюде. Повара, украсив его зеленью, подали на стол бизнесменам. Самое удивительное: поросенок не проснулся во время многочисленных тостов, но оглушительно заверещал, едва председатель городского певческого фонда ткнул его вилкой в намерении разделать на части. Скандал обошелся в груды разбитой посуды и потасовку, которую устроили между собой бизнесмены, полагая, что «шутку» подстроили их конкуренты… К вечеру поросенок беспрепятственно миновал охрану нового парламента и осмотрел его помещения, где съел подготовленный проект резолюции о новых прогрессивных налогах и испачкал кресло спикера оппозиции. В связи с этим, как вы уже, вероятно, слыхали, сессия парламента отложена на неделю: оппозиция требует расследования инцидента, утверждая, что это первый признак надвигающегося военного переворота… Чудесное животное было, в конце концов, схвачено частным детективом Пахомовым — в спящем виде возле помойки по улице Танцевальной. На спине поросенка обнаружен адрес владельца. Сейчас, когда вы слушаете передачу, к владельцу уже выехала группа наших сотрудников с призом за блестяще выдрессированное животное…»
Пан Дыля, округлив глаза, посмотрел на своих товарищей. Некоторое время длилось молчание, а потом Чосек признался:
— Ну, да, это я пометил химическим карандашом адрес сына Гузинаса, когда жадный старик потребовал, чтобы мы держали адрес в голове. Как известно, я не люблю держать в голове вещи, которые можно держать в кармане…
Тут постучали. Вошли сотрудники телевидения и под стрекот кинокамер вручили сыну Гузинаса поросенка и тысячу рублей наличными.
Пораженный Гузинас-младший изъявил желание поделиться деньгами, узнав, что произошло, но совсем неожиданно на пороге появился его отец-старик. Он увидел телепередачу, прикатил на такси и отобрал деньги у сына, полагая, что не сын, а он должен считаться дрессировщиком поросенка.
Месть
Разумеется, бывали случаи, когда друзья тоже попадали впросак.
Как-то им насолил пан Гымза. Чосек возьми да скажи ему от досады:
— Вы лысый, как колено, пан Гымза, но я знаю верный способ избавления от лысины.
— Какой же, голубчик? Уж не хочешь ли ты вместе с лысиной снять и мою бедную голову?
— Нет, хозяин, дело пока гораздо проще. Я знаю способ, который никто не знает. Я мог бы сорвать хороший куш, взявшись распространять свой способ, но стесняюсь популярности. Вам же, пан Гымза, я готов доверить тайну за так.
— Говори!
— Нужно, чтобы в полночь самый усердный из ваших работников отхлестал вас по лысине пучком крапивы. После этого голову следует обернуть горячим полотенцем и держать в течение трех часов. Затем промыть лысину под теплой водой и смазать ее растительным маслом. Через неделю полезут черные волосы — гарантия…
В ту же ночь друзья услыхали из бани охи-вздохи и крики. Узнав голос, расхохотались: поняли, что пан Гымза клюнул на болтовню и всерьез вознамерился избавиться от лысины.
— Лысина будет гореть, как огонь, — заверил Чосек. — Может, теперь пан Гымза поймет, как это нехорошо — обманывать других.
— А я думаю, тебе надо бежать, Чосек, — сказал Гонзасек. — Разъяренный бык может ударить рогами даже в медные ворота крепости. Не следует забывать об этой народной мудрости.
На следующий день друзьям сообщили, что пан Гымза срочно вылетел в Париж.
— И как это он решился с горящей-то лысиной?.. Посмеявшись, друзья успокоились. Они не могли даже предположить, что пан Гымза в это время обдумывал, как наказать обманщика. Он пустил слух, что в Париже у него начали отрастать черные волосы.
— А вдруг сработал мой рецепт? — заволновался Чосек. — Ведь случалось не раз, что алхимики делали эпохальные открытия!..
А еще через день пришел слуга и сказал, что пан Гымза прилетел и зовет Чосека расписаться в ведомости за важную услугу.
— Слыхали? Это, конечно, за густую шевелюру! Сотенку получу как нечего делать!
Но Чосека обманули радужные ожидания. В кабинете он увидел пана Гымзу с забинтованной головой.
— Входи, входи, мерзавец! — вскричал пан Гымза. — Сейчас распишешься в ведомости на крупную сумму!
И слуги пана Гымзы вздули Чосека пучком крапивы, да так сильно, что он месяц не мог сесть и все подкладывал под себя ладони: «Ой-ей-ей, мамочки-папочки, у меня, наверное, хвост растет!.. И кто только выдумал эту крапиву! Не лучше ли было бы посадить кругом бананы!..»
Однажды осенью
Как-то друзья оказались в Бресте на вокзале. И вдруг зарядил сильный дождь.
Дело было осенью, а осенние дожди холодны и невеселы.
Укрылись под товарным вагоном. Вокруг шумела и хлюпала вода, и настроение было самое прескверное.
От нечего делать Чосек поднял с земли оправленную целлофаном коробочку для сигарет, загадав, что если в ней окажется рубль, то он сбегает за хлебом.
Конечно, коробочка оказалась пустой. Чосек приметил еще бумажку, дотянулся до нее: то был листок из какой-то книги.
— Испортили книгу, — пожалел Чосек и прочел вслух: «Жил некий царь. Он до того любил маленьких собачек, которые звонко лают, что разрешал им спать у себя на коленях и на коленях же кормил. Собачки привыкли так спать и есть и нигде больше не хотели лежать, а лапы свои клали царю на шею. Ему же это нравилось, и он забавлялся собачками. Глядя на все это, осел рассуждал сам с собою: «Если я буду петь и плясать перед царем и положу на шею ему ноги, он будет давать мне лакомства и позволит спать на своей постели». С такими думами он вышел из своего стойла, вошел в залу и начал петь и танцевать перед царем, а затем подбежал и положил ему ноги на шею. Слуги, увидя это, подумали, что осел взбесился, схватили его, примерно отлупили и отвели обратно в стойло».
— Интересная история, — сказал Гонзасек. — И смысла много: что одному хорошо, то другому совсем не обязательно.
— Глубже, глубже суть рассказа, — задумчиво заметил пан Дыля. — Осел отказался от своей природной судьбы и был за то наказан.
Гонзасек повернулся к пану Дыле:
— Послушай, отчего бы тебе не написать книжку? Грамотой ты владеешь отменно, а придумать всякие забавные или поучительные истории мы бы тебе помогли. Все была бы копейка.
— Нет, — отозвался пан Дыля, — настоящего писателя из меня не получится: я не знаю сути всех событий, стало быть, мне придется лгать и унижаться. Я на это не способен.
— Но вот же Чосек изображал из себя астролога и добился успеха?
— Он лгал. Пусть беззлобно. Пусть искренне, жалея людей, но лгал.
— Почему же это я лгал? — запротестовал Чосек. — Я говорил людям сущую правду!
— Нет, мой друг. Если бы ты хотел и мог сказать людям истинную правду, тебе нужно было бы говорить не об их индивидуальных судьбах, а о причинах бедственного положения всех. Однако тебя бы арестовали за это, а если бы и не арестовали, то каким-либо иным способом заткнули бы тебе глотку. Разве не так?.. Представьте, человеку нужно пройти сто или двести метров. Нынешний писака напишет: «Такой-то отправился в путь…» Но одно дело, когда расстояние преодолевает здоровый и сытый человек, другое — когда больной и голодный, и третье — когда обессилевший, лишенный надежды…
— И все равно каждый, кто жил на свете, должен описать свои приключения. Описывая, он судит свои и чужие поступки и, стало быть, становится совершеннее, — сказал Гонзасек.
— Давайте поклянемся, что и мы напишем о своих судьбах, — предложил Чосек. — А если двум из нас суждено будет погибнуть, пусть эту нашу волю исполнит третий.
— Спорить не стану, — кивнул пан Дыля.
— Я тоже согласен, — присоединился Гонзасек. — И начать рассказ нужно с того, как мы сидели под вагоном и читали чьи-то строки…
Граф Пуховичский
Задолго до того, как погибло королевство, короля Дундука Дундуковича посещали разные хитрые заморские гости, испытывали его на прочность. Раньше всё оружием пытались, да ничего не получилось: войско Дундука Дундуковича было столь храбрым и искусным, что без труда разбивало отряды находников. Стали испытывать другие средства. И опоить колдовскими винами старались, чтобы в пьяном-то виде уговорить подписать какую-либо дурость, — король устоял. И «шемаханских цариц» привозили, чтобы разрушить королевскую семью, а вместе с нею и духовные опоры властелина. И с богатейшими подарками совались. Как ни мешковат был Дундук Дундукович, а все же себя уважал и заморскими цацками не прельстился. Тогда в заморье стали заманивать — погостить с королевой и детками, — не поехал. Подсылали самых ловких магов-охмурял, пытаясь вызвать умопомрачение, — не поддался, держась за веру и обычаи предков, как за единственную верную дорогу. Недруги же продолжали изощряться: стали внушать королю, что нет у него сметливых, храбрых и сноровистых слуг, все больше, мол, трусы, завистники, лентяи, никакого дела хорошо не умеют.
Прислали из дальней страны барона Пшика Обормотовича, которого специально двадцать лет обучали верховой езде, стрельбе из пистолета и умению владеть шпагой.
Барон и говорит:
— Был я вчера на приеме в твоем дворце, великий и мудрый король, все кругом какой-то заспанный, неуклюжий люд, угодливый до омерзения. Я одному в рыло плюнул, так он утерся и говорит: «Понял вас, мусью, готов сделать по вашей заявке!» Я ему доллар дал: «Проглоти!» Он и проглотил. Вот какие у тебя слуги — ни единственного настоящего дворянина! Гони-ка ты их всех в шею, я тебе из-за моря других выпишу, те дело куда как знают! Им только заплати!
— Что-то я тебя не понимаю, барон, — ответил король. — Ты заставил человека доллар проглотить, я же могу заставить твоих умельцев по тысяче глотать, велика ли тут разница? Да и то мне понятно, что свои, если их не развращать, не бить мордой об стол за всякую промашку, никогда не продадут, а твои-то люди чужие интересы блюсти станут, от интриг спасу не будет.
Побурел от досады барон.
— Я тебе, король, пуд золота дам, если хоть один из твоих слуг победит меня в делах, достойных лишь самых благородных: в стрельбе из пистолета, фехтовании и скачках. А если не найдешь достойного соперника, то через три дня гони мне два пуда золота!
— Ловкий ты бизнесмен, барон, — засмеялся король. — Вот и спор мне навязал, хотя я спорить не собирался. И справедливость свою показал: хочешь с собой два пуда золота упереть, ни единого пуда на кон не поставив… Это верно, что в моей стране твоими благородными делами никто нынче не занимается, другие страсти волнуют подданных. Ну, да погоди куражиться. Авось сыщется тебе какой-либо соперник, и ты озолотишься за счет моих крестьян.
Король понял смысл затеянной игры и повелел генералам найти трех витязей, которые были бы готовы сразиться и победить.
На следующий день на поле перед королевским дворцом вышли три офицера-гвардейца. Они по очереди вступили в поединок с бароном, но все потерпели неудачу, поскольку вид состязания каждый раз устанавливал на правах гостя барон, каким-то образом узнававший про слабые стороны своих соперников.
Первый гвардеец, отменный стрелок, вынужден был начать с фехтованья и был насмерть заколот бароном.
Второй, способный победить в бою на шпагах, начал со скачек, упал со взбесившейся отчего-то лошади и сломал себе руку.
Третий победил на скачках и не уступил в умении фехтовать, но при стрельбе у него трижды вышла осечка, и барон прострелил ему сердце.
Опечалился Дундук Дундукович. А его вельможи внушали: «Не следует сопротивляться, ваше величество. У них за морем все такие воины. Лучше дать Пшику Обормотовичу не только два пуда золота, но и вашу дочь. Из семени барона проистечет потомство лучших придворных!.. А то и сразу всем сдаться, чтобы войны избежать!..»
— Ах, замолчите, невежды! — отбивался король, кривясь, как от зубной боли. — И не мешайте править, как я поклялся: любя народ и его обычай!.. Нельзя допустить, чтобы мошенник уволок от нас золото и славу. Ищите такого богатыря, чтобы ни в чем не уступил наглецу. Он двадцать лет изо дня в день тренировался, и все же я не верю, что оскудела наша земля. Торопитесь, завтра к вечеру истекает срок!
Но придворные, которые состояли в сговоре с врагами короля, пытались поколебать правителя:
— Это кто же тебе, мудрый наш Дундук, внушил, что уважаемый Пшик Обормотович двадцать лет тренировался? Это все чепуха, шизофренический бред, происки ура-патриотов! Нам-то ведь известно, что это просто талантливый человек, как и все они там, в заморье, где культура на каждом шагу и где с каждым плевком на землю выбрасывают шелковый платок, каких у нас и во дворце не найти!..
Но все же король настоял на своем, и гонцы поскакали по городам и весям.
Появились они и в Пуховичах, где в это время находился пан Дыля со своими товарищами.
Услыхали они о нужде короля. Чосек и говорит:
— Взялся бы ты за это дело, пан Дыля. Стреляешь без промаха и на шпагах когда-то обучался — рука сильная, не подведет. Правда, на коне сроду не ездил. Но если ходишь по канату, думаю, сумеешь удержаться и в седле.
И Гонзасек стал приставать.
— Нет, — отрезал пан Дыля. — Не боюсь подставить лоб под пулю, если та пуля минует сердце Отечества. Но тут проиграть никак нельзя, тут нужно только выиграть, а я не готов.
Пришли пуховичские мужики и тоже стали бить челом:
— Выручай народ, а то иноземец опять в наши пределы попрет! Все они там, наверху, будут, как всегда, кивать друг на дружку, и не найдется достойного! Надо идти тебе, больше некому!..
Королевский гонец, прослышав про пана Дылю, явился. Усы — до пояса, сабля — до земли. Увидел, усмехнулся:
— Это ты, что ли, готов биться с иноземным бароном Пшиком Обормотовичем? Да он тебя из ноздри укокошит!
Пан Дыля только в кулак покашлял.
— Ну, если он из ноздри, подойди ко мне, гонец, попробуй сокрушить меня саблей! Только предупреждаю: не сокрушишь — шапку твою заберу!
Гонец приблизился, чтобы проучить дерзкого мужлана, протянул властную руку, но пан Дыля, перехватив ее, шмякнул гонца наземь спиною. Тот вскочил с возмущенным бормотаньем, саблю из ножен вытянул и — опять на земле оказался, только уже без сабли. Раз! — и пан Дыля переломил ее об колено.
— Да, — запыхавшись, образумился гонец. — Видать, ты и впрямь боец, каких поискать. Поедем же со мной к королю. Иначе я не объясню, отчего остался без сабли и без шапки…
Приехали во дворец. Привели пана Дылю к Дундуку Дундуковичу.
— Красив, но мелковат телом, — оценил король, — хотя, говорят, изрядно силен и ловок… Какой титул тебе придумаем, если барон — паче чаяния — не пожелает биться с простолюдином?.. Откуда бишь тебя привезли, ась?.. Ну, так и быть, велю произвести тебя в графа Пуховичского, если одержишь победу!
Забили барабаны, публика замерла. Барон Пшик Обормотович пожал руку пану Дыле, и оба вскочили на коней.
Круг. Еще круг бешеной скачки. Хорошо держался в седле барон. Но не хуже и пан Дыля, опираясь на стремена. И так как конь пана Дыли меньше устал под легким седоком, то и пришел к финишу первым.
Барон проскрежетал зубами.
— Посмотрим теперь, умеет ли ваш граф владеть шпагой!
И стали они биться. Час пытались заколоть один другого, и ни один не уступил. Приободрился барон.
— Здесь ничья. Поглядим теперь, хорошо ли ваш граф стреляет. Вот мои условия: сходимся с тридцати шагов, каждый имеет право на два выстрела. Похороны проигравшего — за счет короля. Это мое правило: если бы я похоронил за свой счет сотню неудачников, вздумавших соперничать со мною, я бы уже давно разорился.
Пана Дылю не смутила психическая атака.
— У меня тоже условия, господа. Только более скромные. Пусть каждый из соперников прикроет сердце толстым дубовым щитом. Я бы не хотел, чтобы похоронили гостя…
Отмерили расстояние, получили и проверили пистолеты, стали сходиться. Через три шага барон не выдержал — послал пулю. Пуля впилась в самый край дубового щита.
— Царапнул бочок бодливый бычок, — громко прокомментировал пан Дыля. — А я, барон, примечай, положу пулю аккурат в центр щита!
И точно — вошла пуля в самый центр.
Дрогнул тогда иноземец и выстрелил в голову пану Дыле. Однако промахнулся, поскольку сильно волновался.
Пан Дыля остановился и сказал:
— Повернись спиной, барон, только в этом случае обещаю сохранить твою жизнь — выстрелю в воздух. Сегодня ты проиграл и должен великодушно согласиться с этим.
— Никогда не соглашусь! — закричал Пшик Обормотович. — Придет час, и я докажу!..
— Придет час — не будет всех нас, — спокойно отозвался пан Дыля. — Ты кричишь для своих хозяев, а сам, конечно, дрожишь за свою шкуру. И поскольку не хочешь ответить добром на мое добро, я продырявлю тебе ухо, чтобы было где на память серьгу носить. Итак, будь добр, не шевелись, целюсь я в правое твое ухо.
Раздался выстрел. Пшик Обормотович, побледнев, схватился за окровавленное ухо…
— Ну, а если бы ты промахнулся? — спросил, весело улыбаясь, король пана Дылю, когда посрамленный барон отбыл в свою заморскую сторону, забинтованный, как кочан капусты. Вместо золота ему положили в экипаж корзину вареных яиц, пироги с калиной, соленых рыжиков и бочонок медового кваса.
— Если бы я промахнулся, — ответил пан Дыля, глядя в глаза королю, — ты даже не угостил бы меня, как угостил своего лютого ненавистника, а посадил бы в тюрьму. Слышишь, как жужжат твои вельможи? Трудно им признать, что и дома можно сыскать молодцев, если постараться!
— Пожалуй, — хмуро кивнул Дундук Дундукович. — Ты мне напомни, что я обещал тебя наградить!..
Но пан Дыля посчитал ниже своего достоинства — напоминать.
В народе, рассказывая про историю, непременно прибавляют, что король все же издал указ о присвоении пану Дыле графского титула. Только бумаги такой никем не найдено. Может, лукавые вельможи затеряли?..
Вопрос — ответ
Сразу же после победы над заморским бароном пан Дыля, не терпевший рекламной шумихи, уехал в деревню, и газетчикам поневоле пришлось взять интервью у Гонзасека.
От браславских стариков я записал несколько любопытных ответов. Возможно, они несколько нарушают общий стиль и композицию народного предания, но без них, мне кажется, настоящая книга была бы неполной: кто скажет, какой из камешков на берегу моря самый красивый?
Вопрос. Как могло получиться, что пан Дыля одержал победу над знаменитым бароном?
Ответ. Барон исполнял замысел коварных умов, пан Дыля руководствовался выбором великодушного сердца. Победила Природа: ум и его отмычки, как очевидно, конечны, а умение сердца — бесконечно.
Вопрос. Что вы можете сказать о родословной пана Дыли?
Ответ. Ныне родословная есть у каждой собаки. Мои соотечественники, изнуренные ярмом чужебесия, находятся в положении хуже собачьего: их биографии изгажены экзекуторами, их прошлое перечеркнуто проходимцами, их заставляют стыдиться отцов и дедов, то есть глумятся над ними. Но сжатая до предела пружина расправляется, люди вспоминают о своих корнях. В народе считают теперь человеком только того, кто с гордостью перечислит родню до четвертого колена. Пан Дыля способен назвать своих предков до дреговичских князей. Но об этом лучше спросите у самого пана Дыли.
Вопрос. Вы упомянули про «ярмо чужебесия». Что такое?
Ответ. Это когда бульдог, овчарка и сенбернар обязаны терпеть верховенство моськи, которая казнит и милует.
Вопрос. Как относится пан Дыля к политике?
Ответ. Пан Дыля считает, что политика — это когда в кармане А лежат деньги, на спине Б висит автомат, в доме В живет красивая женщина, в саду Д зреют чудесные плоды, и все это принадлежит или будет принадлежать конферансье Г, связанному с парикмахером Ф, который стрижет А и Б, и зубным протезистом Ц, который ковыряется во рту В и Д.