— Давай уж покороче, Тимофей Степаныч. Ты ныне в чинах больших, понимаю, заслужил. Да только не томи уж, а?
— Прости, Миша, старика. В общем, уезжай-ка ты отсюда поскорее.
— Я и так собирался…
— Сняли тебя с полка.
— Как это «сняли»?!
— За связь с белой агентурой.
— Она не агентура! — Жадов вскочил. — Мы с ней Таврический штурмовали!
— Эх, Миша, душа ты чистая, — вздохнул Боков. — Знаешь, сколько таких, кто Таврический штурмовал, ныне на ту сторону перекинулось?
— Не знаю и знать не хочу! Ир… товарищ Шульц не такая!
— Такая, не такая… Они с Сиверсом ныне ответ иному судии дают, я боюсь. А на тебя приказ вышел. Из Красной Армии уволить, но под суд не отдавать. Упросил я Льва Давидовича…
Жадов молчал, растерянно вертя в руках бумагу с приказом.
— Уезжай из Питера, Миша. Куда подальше, хоть на Урал. Постой! По глазам вижу, что делать станешь. В Харьков бросишься, да? Фронта, по-сути, нет, до города доберешься, и…
— И. — Комиссар вышел из оцепенения. Аккуратно положил приказ на край неоглядного стола. — Хоть могилку отыщу…
— Ничего ты там не отыщешь. Чека наше учёт захоронениям не вело, расстреляных закапывало где придётся — контра, чего её жалеть? Говорю тебе, не узнаешь ничего и не отыщешь, только пропадёшь зря. Я ж тебя знаю.
— А что ж мне делать-то тогда, а, Тимофей Степаныч? Если из армии меня погнали, знать, и не начдив я теперь…
— Не начдив, — вздохнул Боков. — Вот, держи. На склады пойдёшь, заберешь паёк за месяц вперёд. Я подписал.
— Благодарствую, товарищ замнаркома…
— Не за что. Я, чтобы ты знал, Миша, с приказом этим не согласен. Ошибку они допустили, это точно. Но и ты пролетарской бдительности не проявил, согласись. Из Питера, как сказал тебе уже, уезжай. И скажи спасибо, что из партии тебя не вычистили.
— А вот уж черта с два им! Я вступал, когда…
— Да знаю я, Миша, всё знаю! — с досадой перебил Боков. — Уезжай, честное слово. В себя приди. На заводе поработай…
— Товарищи мои насмерть с беляками бьются, а я, значит, отсиживаться стану? Вот уж нет! Мобилизация идёт? — Идёт! Вот и пойду добровольцем, хоть и рядовым!
— Уезжай, Жадов! — повысил голос и зам. наркома. — Уезжай, пока в тебя Ягода не вцепился! У этого всякая вина виновата, контру изводит прямо как опричиники царя Грозного боярскую крамолу.
Тимофей Степанович был мастером грамотным и начитанным, а больше всего любил он «Князя Серебряного».
— Одну бумагу я тебе справил, видать, и второй не избежать, — Боков принялся рыться в ящиках. — Поедешь в командировку, чин чином. На Ижевский оружейный завод. Ну, чего глазами сверкаешь? Я тебя не царский генерал, не сверкай зря. Бери мандат и иди. И чтобы к вечеру духу твоего в Питере бы не было!
— Не будет, — мрачно посулил Жадов. — Благодарствую, Тимофей Степаныч. Не забуду твою доброту.
Боков только отмахнулся.
— Я хоть и зам у Льва Давидовича, а только так тебе скажу, Михаил — Благоев-то многое верно говорил. Ой, многое… Ну, прощай. Да как в Ижевск приедешь — телеграмму дай. Служебную. Всё понял?
— Так точно, товарищ Боков, понял.
— Да не вздумай самовольничать! В Харькове беляки, так что…
— Я помню, — Жадов взялся за ручку двери. — Только… я правды всё равно добьюсь!
И шагнул за порог.
Боковлишьпечально покивал.
— Добьёшься, добьёшься…
И вернулся к бумагам.
Вечером того же дня на Московском (как именовался с первых дней революции бывший Николаевский вокзал) появился высокий и плечистый рабочий в форменной чёрной тужурке мастера-металлиста казённых заводов, на серо-стальных петлицах — скрещённые молот с резцом. Царский герб уже отковырен, видел только более тёмный его след. Стрелку железнодорожной охраны рабочий этот показал мандат, подписанный зам. наркомвоенмора товарищем Боковым и был беспрепятственно пропущен. Тот же мандат доставил ему билет и плацкарту.
Поезд, правда, был не ижевский, совсем нет.
Михаил Жадов ехал в Москву.
От Харькова прямая и торная дорога ведёт почти строго на север. Хорошее шоссе на Белгород — Курск — Орёл и железнодорожная ветка. Именно к Орлу и подходил эшелон александровцев, сразу за головным бронепоездом «Единая Россiя».
— Орёл, Орёл, Орёл… — бормотал Петя Ниткин, листая страницы «Большого географического справочника» и подсвечивая себе фонариком. Где он ухитрялся добывать книги — все давно и гадать бросили.
— У тех тогда всё там и назад покатилось, — заметил Фёдор полушёпотом.
— Именно, — Петя не отрывался от книги, вертел то так, то сяк, разглядывая схемы. — Но тогда всё было иначе.
— Как «иначе»? Сил у красных и тогда, и сейчас больше десятикратно. И тогда, и сейчас был, считай, один фронт. Колчака-то тогда, к осени их 19-го, уже разбили. На западе перемирия добились.
— Верно. Потому и у нас один-единственный шанс. Такой же, как тогда. Не останавливаясь, вперёд. И не думая о флангах. Возьмём Москву — всё у большевиков рухнет. А не возьмём — увязнем в их пехоте. Сейчас они её со всех концов погонят.
— Уже гонят. Не могут не гнать.
— Угу. А потому — прямо на Москву. Кинжальный удар. А оттуда на Питер. Бронепоездами. Как немцы у нас осенью четырнадцатого, помнишь?
Федор помнил.
— Только красные рельсы попортят, вот и вся недолга.
— Пусть портят. Это Москва себя прокормит, а Питер нет. Возьмём Москву — отрежем Питер от страны, от запасов, от…
— Да какое ж отрежем, а ветка на Витебск? На Вологду?
— Эстляндия с Лифляндией все под немцами, а поляки уже под Минском стоят. «Жабьими прыжками» вперёд пробираются. С большевиками о мире да границе балакают, а сами — тут на пять вёрст вперёд, там на семь. Вот сперва до Барановичей добрались, а теперь уже и Минск близок. А с Вологды многого не натащишь.
— Две Мишени этот план выдвинул?
— Он, — кивнул Петя. — Потому как тоже голову ломал над той гражданской. Думал, как победить можно было. И пришёл к выводу, что только стремительный бросок к Москве, больше никак. Не растекаться широким фронтом, а только вперёд.
— Вот и летим вперёд…
— Летим. Тогда и там у наших силы кончились.
— А здесь, Петь? Не кончатся, думаешь?
— Непременно кончатся.
— Умеешь ты ободрить, брат Ниткин!
— Воинские силы имеют такое обыкновение — кончаться, — важно заявил Петя. — Поэтому побеждает тот, у кого они кончатся последними.
Фёдор только рукой махнул. И стал думать о том, что давно не приходили белые конвертики от великой княжны Татианы. Эх, забыла небось простого прапорщика-александровца, не до него ей…
Правда, особо долго размышлять не пришлось. Бронепоезд замедлял ход, на востоке всходило солнце, а наблюдатели успели поднять тревогу — впереди были разобраны рельсы.
Начинался новый день, начиналась «работа», как называли это александровцы. Не «бой», не «атака», не «наступление», а именно «работа».
Орёл с юга почти ничем не был прикрыт. Не считать же за серьёзную преграду овраг и не то ручей, не то речку под названием Пересыханка. Железная дорога на Москву проходила по восточной окраине, даже не пересекая здесь Оку.
У окраин красные лихорадочно рыли окопы, ставили орудия и пулемёты.
Бронепоезд остановился вне досягаемости вражеских батарей; его тяжёлая артиллерия же, напротив, могли их накрыть с лёгкостью.
Александровский полк готовился к атаке.
Глава XII.4
— Помните, нам нельзя тут застревать, — повторял Две Мишени, обходя ряды добровольцев. Он хромал, опирался на костыль, но упрямо отказывался идти в госпиталь — мол, это просто царапина, допрыгаю, чай, не кукла фарфоровая — к вящему неудовольствию Ирины Ивановны Шульц.
Её возвращение бывшие кадеты восприняли с восторгом. Для них она была пережившей ужасные вещи и спасённой в последний момент учительницей, кого они помнили и любили. Никто не умел так рассказать о Пушкине или Лермонтове, о Тютчеве или о Фете, как она. И на уроках, посвящённых графу Толстому у неё завязывались отчаянные споры, чуть до драки не доходило; так что сведенные в первую (Государеву) роту первого батальона Александровского полка кадеты, без экзаменов и прочего сделавшиеся прапорщиками просто радовались — те, кто не знал.
Ирина же Ивановна часто поглядывала на Фёдора, на Петю — и вздыхала. Но им сейчас было не до разговоров…
Орёл они брали хитрым обходным манёвром, во взаимодействии с конницей графа Келлера. «Единая Россiя» с безопасной дистанции накрывала позиции красных своей морской 130-мм артиллерией, специально снаряжённые шрапнели рвались над торопливо вырытыми траншеями, собирая обильную жатву. И в атаку александровцы двинулись, как умели — перебежками, переползанием, прикрывая друг друга и беря на прицел любое шевеление на красных позициях.
Когда штурмовые пятёрки достигли линии окопов — там уже почти никого не осталось. Не выдержав обстрела, пехота красных начала беспорядочно оттягиваться вглубь городских кварталов, растекаясь по улицам и переулкам.
Фёдор, как всегда, шёл с Петей, Левкой, Севкой Воротниковым, а пятого им, как важно заявлял Ниткин, и не требовалось, потому что Севка, мол, «и так за троих может». Воротников не расставался со своим любимым «гочкисом», и в его руках это оружие творило настоящее опустошение на вражеских позициях.
Вот и сейчас — ползком преодолели последние сажени, швырнули гранаты, нырнули сразу же за разрывами, добили-дострелили выживших, Севка прочистил траншею несколькими короткими очередями. Рванули дальше — несколько красноармейцев подняло руки, бросив винтовки.
— Куды сдаваться-то идти, вашбродь? — деловито осведомился молодой парень с натруженными крестьянскими ладонями. — Мне батька с мамкой наказали живым вернуться, мол, без тебя обойдутся, красные ли, белые, а ты нам живым нужен.
Парня трясло, он болтал без умолку.
— Винтовку разряди, — велел Фёдор. — На плечо повесь, штыком вниз. Руки держи вверх. И иди прямо во-он туда, где рельсы.
— Эт где чугунка, вашбродь?
— Угу, где чугунка. Скажешь, мол, александровского полка прапорщик Солонов Фёдор тебя послал.
— Ага! — деловито кивнул парень. — А, вашбродь, пороть сильно станут?
— Тьфу! Наслушался баек этих! У нас пленных крестьян, кого по мобилизации забрали, домой отпускают. Ну, если не захочешь у нас воевать, у добровольцев.
— Ни, — покрутил головой пленный. — Батька мне велел домой живым… а то, грит, так шкуру спущу, что и на том свете вспомнишь! благодарствую, вашбродь!
И он, вместе ещё с тройкой таких же, явно только что набранных в пехоту солдат, пошёл к позициям белых.
Александровцы легко прорвали позиции красных на южной окраине Орла. В самом городе перестрелки вспыхивали то у присутственных мест, то у опустевшего здания кадетского корпуса, но зацепиться за город красная пехота не смогла. Рассыпалась, разлетелась брызгами. Многие сдавались в плен — тем охотнее, если слышали, что сдаются не дроздовцам или марковцам, но александровцам.
К полудню добровольцы овладели всем Орлом. На площадь перед собором вышел весь клир, в торжественных облачениях; сбежались обыватели, из тех, что позажиточнее.
— Нет-нет, — покачал головой Две Мишени. Вновь поморщился, потрогал невольно бок. — Не время благодарственные молебны служить, батюшка. Все понимаю, без Божьей помощи не случилось бы сего одоления супостатов, да только и время терять нельзя. Мы…
Ирина Ивановна Шульц, сменившая гражданскую одежду на френч и свободные галифе, решительно положила руку Константину Сергеевичу на локоть.
— Идём-ка, дорогой. На перевязку пора.
В Орле оставался совсем небольшой гарнизон, а главные силы добровольцев вновь устреслялись вперёд, к Москве.
Петербург, Смольный, 6 июля 1915 года
— Положение, товарищи, наше швах. Как говаривал мой дядя…
— Вы, Лев Давидович, всё шутки шутить изволите!.. А царские войска уже взяли Орёл!..
— Мы, Владимир Ильич, уже собрали у них на фланге ударную группу. Командует Егоров. Якир у него заместителем. Там наши лучшие, самые надёжные части. Латышская дивизия, Московская пролетарская, Петербургская ударная. Первая и вторая конные дивизии червоного казачества. Сводная бригада красных курсантов. Эстонская дивизия, под командованием товарища Пальвадере. Двенадцать тысяч штыков, четыре тысячи сабель, сто двадцать орудий и четыреста сорок пулемётов. Перебрасываем силы с Западного фронта, пользуясь переговорами с поляками. Подходят сибирские мобилизованные дивизии, но до их полного сосредоточения в Москве ещё самое меньшее десять дней.
— Чэрэз дэсять днэй враг будэт в Москвэ, товарищ Троцкий!
— Ошибаетесь, товарищ Сталин. Беляки слишком широко размахнулись, они пытаются с ничтожными силами захватить и удержать огромные территории. Им приходится всюду оставлять свои гарнизоны.
— Да-да, т г удовое к г естьянство и г абочие восстают п г отив возв г ащения ста г ых по г ядков! Жестокий те гг о г, установленный…
— Владимир Ильич, дорогой, ну хоть тут давайте без лозунгов, хорошо? Вы же сами писали, в чём сила бывшего царя?..
— Свободная то г говля хлебом, действительно, способна п г ивлечь часть несознательного к г естьянства, однако возв г ащение помещичьего землевладения…
— Они не возвращают земли помещикам, вот в чём фокус. Вы разве не читали царский манифест?
— Читал, батенька, г азумеется, читал! Жалкая попытка обмануть т г удовой на г од!..
— Простите, товарищи, Владимир Ильич, Лев Давидович, но у нас белые под Москвой!.. Предлагаю вернуться к теме заседания!
— Кхм. Кхм. Согласен. Так что с вашей уда г ной г г уппой?
— Она готова к наступлению. Ударим во фланг и тыл белым. Они рвутся к Москве, бросили в прорыв все силы…
— Но ведь многие их части должны быть по-прежнему скованы боями с нашими окружёнными дивизиями?
— Нет, Феликс Эдмундович, к сожалению, сопротивление там прекратилось.
— Как это «прекратилось»?!
— Насколько мы можем судить по донесениям разведки — а они весьма разнятся, эти донесения — царь…
— Бывший царь!
— Верно. Бывший царь, товарищ Дзержинский; бывщий царь приехал к нашим дивизиям и предложил им сложить оружие под его честное слово. Многие поверили. Сопротивление прекратилось. Белые высвободили крупные силы, которые сейчас срочно перебрасываются на север.
Долгое молчание. Тяжёлая тишина. Скрипит старый паркет.
— Я приказал отводить все боеспособные наши части к Москве. Пусть беляки забирают пустое пространство, оно только заставит их распылить свои войска. Ударная группа готова, мы перейдём в наступление, как только авангарды противника упрутся в нашу оборону. Пусть у них наступит…
— Галавакружэниэ от успэхов.
— Совершенно точно, Иосиф Виссиарионович. Головокружение от успехов. Они думают, что со взятием Москвы у нас всё развалится; глубочайшее заблуждение! У нас — вся Россия, до Тихого океана, а у них?..
— Не так и мало, учитывая донской и кубанский хлеб, донецкий уголь и прочее.
— Верно, товарищ Рыков. Но, товарищи! На заседании29 июня, насколько я помню, товарищ Сталин предложил весьма элегантный и дерзкий план. Я, с военными делами, признаться, не в курсе, как сейчас обстоят дела?..
— Нэмцы так и нэ двинулись за Днэпр. Гэтманцы попытались, но были разбиты бэлыми.
— Но почему же Вильгельм медлит? Момент такой выгодный!
— Очэвыдно, дэмарши великобританского и французского правитэльств возымэли дэйствие, товарищ Троцкий. Гэрманцы испугались.
— Допустим, а что же сами англичане?..
— Война у них не пользуется поддержкой в парламенте, насколько можно судить по лондонским газетам. Они не хотят ни всерьёз помогать нам, ни, слава Богу — простите, случайно вырвалось, привычка — ни белым.
— Так что же, товарищ Рыков, они так и будут наблюдать?
— Боюсь, Лев Давидович, что главная цель держав l’Entente cordiale — не допустить захвата германцами обширных территорий на Украине. Прибалтийские губернии они, похоже, уже считают окончательно перешедшими к Германии, а вот за Украину готовы бороться. При этом вмешиваться в наш «конфликт» с бывшим царём не намерены. Ждут.
— Ждут… понятно, чего ждут. Ждут, когда и мы, и царь окончательно ослабнем и будем вынуждены принять какой-нибудь их арбитраж…
— Вы угадали, Лев Давидович. Я только что получил послание от ф г анцузской миссии, что великие де г жавы п г едлагают нам вступить в пе г егово г ы с «п г авительственными силами юга Г оссии».
— Как интересно, Владимир Ильич…
— Да! Да! А г хиинте г есно! А знаете, для чего?
— Чтобы противостоять Германии и вытеснить её с Украины, не иначе.
— Именно! Именно! Чтобы мы напали бы на немцев! Начали ев г опейскую войну!
— Едва ли мы к ней готовы, Владимир Ильич.
— Да-да, Алексей Иванович, никто и не гово г ит, что мы к ней готовы! Мы должны вступить в таковую войну — если она случится — как можно позже, с одной-единственной целью — сове г шить ми г овую г еволюцию!
— Тут, Владимир Ильич, дорогой, у нас никаких разногласий. Но, пока мировой революции не случилось, нам надо разгромить беляков. Мой план предусматривает три этапа: сперва остановить их на подступах к Москве, затем окружить и разгромить их ударные части, и, наконец, решительным преследованием покончить с белыми вообще. Для этого, кроме ударной группы Егорова, мы сосредотачиваем в самой Москве большую группировку войск — из числа мобилизованных и добровольцев. Старые полки неважно показали себя в последние недели.
— Когда же вы хотите наступать? Конница белых идёт прямо на Тулу!
— Как только они втянуся глубже и завяжутся бои на первой линии московской обороны. Беляки окружили наши дивизии, ну, а теперь наш черёд. Теперь окружать будем мы!..
— Прекрасно, Лев Давидович, но что вы предполагаете делать с военспецами? Ваше сообщение об измене в штабе Южфронта, признаться, внушает серьёзные опасения за исход всей операции!
— У нас в крепости до сих пор содержатся гвардейские офицеры, попавшие в плен ещё прошлой осенью. Предлагаю отобрать из их числа пополнение для новых дивизий.
— Погодитэ, Лэв Давыдовыч, но это жэ отъявлэнныэ контррэволюцинэры!
— Это, Иосиф Виссарионович, офицеры гвардии. Их семьи в основном здесь же, в столице. Большинство у нас в заложниках, в лагере. Вызовем добровольцев, тех, кто откажется, уведомим об ожидающей их близких судьбе. Вот, кстати, списки.
Шелест бумаг.
— Солонов Алексей Евлапьевич, гене г ал-майо г… Солонов… Солонов… знакомая фамилия…
— Вера Солонова, Владимир Ильич. Была одно время близка нашему кружку, лет семь назад. Потом отошла от активной партработы.
— Да-да, именно! Помню её, помню… Значит, отошла? Ну что ж, кто отходит — тот отходит. Примите, Лев Давидович, все меры к задержанию всех необходимых лиц.
— Не волнуйтесь, Владимир Ильич. У товарища Ягоды в этом большой опыт.
Седьмое июля Александровский полк встретил уже на станции Горбачёво. До Тулы — семьдесят восемь вёрст. В пути от Орла их бронепоезд даже ни разу не обстреляли, красные словно растаяли в ночи. И рельсы остались нетронуты.
— Заманивают, — уверенно заявил Петя Ниткин. С ним никто не стал спорить; собравшаяся на бронепоезде четвёрка бывших александровских кадетов, а ныне — прапорщиков молчала.
— А, может, и нет? — пожал широкими плечами Севка. Покрутил обручальное кольцо на безымянном пальце — не привык ещё. — Может, и впрямь разбежались все?
— Эти не разбегутся, — сквозь зубы сказал Фёдор.
И точно — на станции бронепоезд уже ждали.
В бинокль хорошо были видны оборудованные позиции, перебегающие красноармейцы. Трёхдюймовки ударили с закрытых позиций — недолёт.
«Единая Россiя» подалась назад. Александровцы же, напротив — пошли вперёд.
Но, опять же, пошли как умели — редкой цепью, короткими перебежками. Казалось невероятным, что эта горстка солдат способа опрокинуть засевших в глубоких траншеях красных; бронепоезд начал пристрелку, стараясь держаться подальше от встающих разрывов.
К свистящей рядом смерти нельзя привыкнуть. Можно лишь сжиться с ней, сделаться для врага «сложной мишенью», да полагаться на Господа.
Петя Ниткин в атаку всегда шёл с молитвой. Бормотал себе под нос, а помнил он их множество. Лев Бобровский ругался. Севка просто и незамысловато кричал «ура», ну, а Фёдор Солонов всегда молчал.
Ему первому надлежало выбрать цель. Его задача — свалить начальствующих на «той стороне» и крики тут — только помеха.
Артиллерия красных открыла огонь шрапнелью, и разрывы вспухали всё ближе — командовал батареей дельный артиллерист.
— Мы у них как на ладони, — подполз к Фёдору Ниткин. — Так наступать не можно! В обход надо.
Но Фёдор и сам видел, что надо. Орудия с бронепоезда старались нащупать пушки красных, но без наблюдателя сделать это удалось бы лишь по особой Господней милости.
— Не скапливаться, вторая рота! — гаркнул Фёдор, привставая. — Занять позицию! Вести огонь! Первая рота, за мной!..
Вид пятящихся, убегающих «беляков» вызывал в красных окопах бурю восторга. Вторая рота залегла, принявшись добросовестно осыпать противника беглым огнём.
— За речушкой у них батарея, — Лев Бобровский лучше всех умел на слух угадывать расположение вражеских орудий и почти никогда не ошибался.
Речушка Локна — даже не речушка, а, пожалуй, ручей, длинный и узкий пруд. Первая рота александровцев скорым шагом шла в обход, совсем рядом гремели разрывы, заглушая винтовочный треск.
Команду Фёдора, конечно, заметили. Но этого александровцы и ждали — пока красные разворачивали пулемёты, первая рота одним броском одолела последнюю сотню саженей, ворвавшись на батарею.
Фёдор Солонов терпеть не мог штыковые атаки. Были они, по его мнению, несусветной глупостью и признаком нерадения воинских начальников. Врага надо поражать с дистанции, чтобы он тебя не достал. А «грудь на грудь» — так только петухи бьются, вот и пускай.
Поэтому он сейчас с колена всаживал пулю за пулей в заметавшуюся прислугу. Кто-то упал; кто-то бросился бежать; и батарея совсем уже было оказалась в руках александровцев, но тут наперерез бегущим выскочил седоусый и седобородый командир, выстрелил в воздух, схватил за шиворот одного, толкнул другуго, глоткой остановил третьего и четвёртого с пятым.
Дрогнувшие было батарейцы повернули, дружно наваливаясь на первую роту. Фёдор выцелил седобородого, но тут прямо рядов в землю ударила пуля, рука у него дрогнула, выстрел пропал даром.
Фёдор только и мог, что обругать себя последними словами.
Однако геройский порыв батарейцев длился недого. Александровцы встретили их огнём «фёдоровок» в упор, гремел севкин «гочкис» и на сей раз красные артиллеристы не выдержали. Их седой командир отходил последним, и замешкался — Севка Воротников, изловчившись, прыгнул на него сбоку, сбил с ног, прижимая к земле.
Батарея красных замолчала, а затем послышалось громовое «ура!» и «Россия!» — наступали главные силы полка.
Пехота красных дрогнула и начала рассеиваться — грубо говоря, побежала.
— Ваше имя.
Седобородый, немолодой уже военный в красноармейской форме, но с явно офицерской выправкой, стоял перед Аристовым спокойно, невидяще глядя сквозь командира александровцев.
— Станкевич, Антон Владимирович, — ровно ответил он.
Две Мишени отчего-то вздрогнул, как показалось Фёдору.
— Чин в русской императорской армии? Должность?
— Полковник. Старшинство с шестого октября десятого года. Командир 90-го Онежского пехотного полка.
— Должность у… у красных?
— Начдив-55.
— Полковник… командир онежцев… и вы стали служить инсургентам? Узурпаторам? Скажите, господин Станкевич, у вас, очевидно, семья в заложниках? Да, и садитесь, прошу вас.
— Благодарю, — Станкевич тяжело опустился на стул. Видно было, что Севка его изрядно помял. — Нет, сударь, моя семья не в заложниках. Я вступил в Красную Армию совершенно добровольно и безо всякого принуждения.
Глава XII.5
У Константина Сергеевича закаменели скулы.
— Как прикажете вам понимать, господин — или товарищ? — Станкевич? Вы же потомственный дворянин, вы присягали Государю!.. Многие офицеры пошли на службу красным по принуждению, под страхом смерти, под угрозой расстрела семей, но вы…
— Повторяю, я вступил добровольно, — с упрямым раздражением сказал старый полковник.
— Но почему?!..
— Потому что я присягал России. Потому что я служил не человеку, а моей стране. Моей великой и несчастной стране. Я не «слуга государев», — в голосе Станкевича зазвучала издёвка, — не его камердинер. Я не присягал его ночную вазу выносить. А присягал защищать Родину.
— И каким же образом, — ледяным тоном осведомился Аристов, — вам удаётся её защищать, пребывая в рядах вооружённой банды инсургентов? И, позвольте узнать, товарищ защитник Родины, что вы делали, пока мы, маньчжурцы, дрались под Ляояном? В каком тогда полку служили?
— В 102-ом Вятском, — пожал плечами Станкевич. — Наш полк на маньчжурский театр не перебрасывался. Приказа не было.
— Не перебрасывался. Приказа не было. Как удобно. А рапорт о перевода в Действующую армию вам, разумеется, лично Государь не девал написать?
— Маньчжурия не есть моя Родина, — отрезал пленный. — Что мы там забыли, за Амуром, в Китае? Своей земли мало? У себя сперва порядок навели бы!
— Есть такое хорошее высказывание, что воевать крайне желательно малой кровью и на чужой территории, — проговорил Аристов. — Если уж выбирать, какому городу гореть — Ляояну или Владивостоку, я предпочту первый. Ну, а вы, похоже, выбрали бы второй.
— Зато теперь по вашей милости пол-России полыхает! — не выдержал Станкевич. — Наконец-то к власти пришли люди, которые не ради двоцов на Лазурном Берегу, не ради кутежей в Баден-Бадене, а ради простого человека!..
— Которые ради простого человека запретили торговлю, ввели жесткую диктатуру, разогнали все политиеские партии, кроме одной-единственной, закрыли все газеты, кроме своих?..
— Всё это временные меры. Издержки перехода отсталой, неграмотной и нищей страны к новому, справедливому обществу.
— А «чрезвычайки», расстрелы «по классовому признаку», заложничество — это тоже путь к справедливости? — осведомился Две Мишени.
Спор этот шёл в классной комнате недавно выстроенной в Горбачёво земской школы. По стенам молча стояли александровцы, и вчерашние кадеты, и те, кто присоединился к полку совсем недавно.
Две Мишени сидел за учительским большим столом на возвышении. Скрестив руки на груди, к холодной по летнему времени печке прислонился Семен Ильич Яковлев, командир второго батальона, глядел на Станкевича, нехорошо сощурившись.
Полк вот-вот должпн был выступать дальше. Подтягивались дроздовцы, им идти с александровцами в прорыв; фланг предстояло прикрыть марковцам. Следом, окончив харьковские дела, торопились деникинцы, кутеповцы и корниловцы.
— Какой смысл спорить? — Станкевич прикрыл глаза. — Делайте своё дело.
— Какое «дело»?
— Ну, вы ж меня расстреляете. — Пленник сказал об этом совершенно буднично, как о чём-то поистине не стоящем внимания.
— Никто вас не станет расстреливать… — начал было Аристов, однако тут его резко перебил полковник Яковлев.
— Никто вас не станет расстреливать, это верно. Вот ещё, патроны тратить!.. Вас просто повесят, по приговору военного суда, как изменника и дезертира.
— Суд?
— Да. Военно-полевой суд. И вы, как бывший полковник, должны прекрасно знать, как он формируется, из кого состоит и каковы его полномочия.
— Семен Ильич… — начал было Две Мишени, но Яковлев только отмахнулся.
— Если бы все вот эти Станкевичи помнили бы свой долг, ничего бы не случилось, — яростно бросил он. — Если бы дралась не только гвардия. Проклятье, никогда б не подумал, что такое скажу — но даже эти негодяи-«временные», все эти гучковы и милюковы, они, по крайней мере, пообещали народу Учредительное Собрание; а большевики что? А, Станкевич? Что пообещали большевики и что исполнили? Кто прибалтийские губернии немцу отдал, а Украину — им с австрияками? Фабрики и заводы у кого, а?.. Земля?..
— Эстляндия с Лифляндией не русские. Как и Польша, кстати. Пусть сами живут, немцы им самоуправление пообещали, а полякам и вовсе своё государство сулят и уже сейм собрали. А что до прочего… Земля, говорите? — так земля теперь у крестьян. Фабрики — под рабочим контролем, — упрямо ответил Станкевич. — Я, сударь, лямку с прапорщика аж тридцать пять годочков тяну. Ротой без малого восемь лет командовал. Своих солдат до сих пор в лицо почти всех помню. Сам за неграмотных письма в их деревни писал; и сам же им ответы читал, так что всё знаю. Не по гвардейским паркетам отирался! Так что вижу, что главное красные уже сделали — волю народу дали. Землю дали. А что её покупать-продавать нельзя — так оно и к лучшему: мироеды не скупят, бедняка по миру не пустят.
— То-то вам с продразвёрсткой пришлось по деревням ходить, хлеб собирать… — скривился Яковлев. — Видели мы на Дону, как ваши работали. Сперва-то казачки не то, чтобы за нас были, нет. Это когда ваши комиссары поехали, да хлеб выгребать стали — вот народ и поднялся!
— Так то казаки. Они испокон веку и землю имели, и волю. А почему только они?.. Чем они смоленского иль рязанского пахаря лучше?
— Тем, что кровь всегда готовы были за Отечество пролить, — отрезал Яковлев. — Тем, что сполоху явиться должны были, «конно и оружно», и всё, до последней иголки — своё, не казённое. Впрочем, чего спорим-то? Изменником и дезертиром вы от этого быть не перестанете. Константин Сергеевич, вы полковой начальник. Согласно уложению о военно-полевых судах, вы его возглавить должны. Мы не большевики, у нас не чека.
— Некогда нам тянуть да суды разводить. Я казни не одобряю — за малым исключением — и даже комиссаров пленных к Государю на суд отправлял. Впрочем… дадим ему шанс? Один!
— Добрый вы человек, Константин Сергеевич, — вздохнул начальник второго батальона. — Вот у Михаила Гордеевича не так, совсем не так…
— Михаил Гордеевич воюет доблестно, и не мне его судить, — возразил Аристов. — Ни его, ни методы его полка. А мы здесь никого ни расстреливать, ни вешать не будем. Арестовать и отправить по этапу. Нет, Семен Ильич, никаких возражений. Я, как старший воинский начальник, решение принял. Станкевич! Вы слышали, я сказал про один шанс? Даю вам возможность раскаяться и кровью искупить вину свою перед Россией и Государем, перейдя на нашу сторону. Командир вы толковый, место для вас найдётся. Немало таких же вот, как вы, «краскомов» бывших за нас воюет и воюет хорошо. Решайте, Станкевич. Шанс будет только один.
Бывший полковник только усмехнулся.
— Roma traditoribus non premia. Рим предателям не платит. Нет уж, сударь, я свой выбор сделал. С кем народ российский — с теми и я.
— А вы уверены, что народ не с нами? — прищурился Аристов. — Вот ребята вокруг меня, они что же — не народ, нет? И разве не сказано: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает
[39]»? А большевики разве с Ним?
Станкевич только пожал плечами. И промолчал.
Пленника отправили в тыл вместе с ранеными, Александровский полк шёл дальше.
Ни Аристов, ни Яковлев — никто не знал, что уже во Мценске медицинский их вагон будет остановлен дроздовцами. Нет, изначально они не хотели ничего дурного — просто погрузить своих увечных бойцов. На беду, бывшего начдива-55 Станкевича заметил сам Дроздовский, осведомился, мол, кто таков? Не подозревая ничего плохого, сопровождавшие транспорт александровцы — из недавно присоединившихся к полку — подробно доложили. Ибо кто же в Добровольческой Армии не знал полковника Михаила Гордеевича Дроздовского!..
Полковник выслушал доклад. А потом с каменным лицом приказал: «Караул снимаю, пленного приказываю передать под мою ответственность. Вот расписка для вашего командования».
…Суд над Антоном Владимировичем Станкевичем таки состоялся. И это был не Государев суд, а суд военно-полевой. Да ещё в Дроздовском полку, знаменитым тем, что сами они пощады не просили и не давали.
Бывшего полковника Станкевича
[40] приговорили к повешению. Приговор был приведен в исполнение немедленно. В последнем слове Станкевич только и сказал, что честно служил России, так, как велела ему его совесть и, раз за это суждено ему быть даже не расстрелянному, как дворянину и офицеру, а повешенному, словно последний разбойник — значит, так тому и быть.
Тело Станкевича всё-таки похоронили. И даже в церковной ограде. Тут Дроздовский возражать не стал.
Но ничего этого в тот июльский вечер александровцы тогда ещё не знали…
Интерлюдия 4.1
Ленинград, 1972. Осень
Разумеется, ни завтра, ни послезавтра Онуфриевы-старшие никуда не отправились. Ни в следующую неделю, ни даже через месяц.
«Всё будет хорошо», пообещала бабушка Мария Владимировна и Юлька Маслакова ей поверила. На какое-то время всё так и сделалось — «хорошо». Юлька с Игорьком по-прежнему вместе ходили в школу, делали уроки; но что-то изменилось, и изменилось сильно.
Во-первых, бабушка с дедушкой и впрямь готовились. Отбирали небольшие, но ценные вещи, которые можно «там» легко продать. Собирали информацию, печатали сами себе «шпаргалки» по химии, биологии, медицине. Тщательно отбирали вещи, некоторые шили на заказ, «чтобы безо всяких меток». Собирали вещи и для Игорька с Юлькой.
— Вы посмотрите, приглядитесь. И сами потом всё решите.
— Как это «сами решите»?! — пугалась Юлька. — А как же моя мама? Она же приедет! И уже довольно скоро! Полгода прошло, даже больше!
— Всё устроится, — непреклонно отвечала всякий раз бабушка. — Никто вас с Игорьком на произвол судьбы не бросит.
Тут Юлька подумала, что ведь Мария Владимировна едва ли может вот просто так взять и забрать её из школы. Хотя, с другой стороны, если здесь, в её родном потоке, пройдёт всего минута, а в потоке александровских кадет, Пети Ниткина и Феди Солонова целых полгода, то…
«Но ведь я же расту!» — вдруг мелькнула паническая мысль. Она и за то время, что пробыла в Гатчино 1909 года, несколько вытянулась. Хорошо, что в школе ничего не заметили, или решили, что, мол, «изменилась за лето».
Бабушка и профессор выслушали её очень серьёзно. Они вообще относились к ней почти как к взрослой, что, как ей казалось, несколько злило Игорька.
— Всё верно, милая. Но, как я сказала, ты сама решишь. Время летит быстро — глазом моргнуть не успеешь, а и детство кончится, и юность промелькнёт.
— Мурочка! — возразил Николай Михайлович. — Юленька спрашивает о вещах сугубо конкретных, никак не общефилософских. И «завтра» для неё — очень далёкое будущее.
— Верно. Понимаешь, Юля, мы уверены, что теперь тебе не надо ждать, пока течение времени само вынесет тебя обратно, в наш родной поток. Ты теперь сама отыщешь дорогу. Сперва при помощи машины, потом якоря, а потом…
— Потом, мы верим, тебе не понадобится ни того, ни другого, — добавил дедушка. — Ты, как в сказке, сможешь исчезать в одном мире и появляться в другом. Старик Эйнштейн позволил бы отпилить себе правую руку без анестезии, чтобы только пронаблюдать за этим. Переворот в физике, однако! Идеи Теслы работают!..
— Потом об идеях и перевороте поговорим, дорогой, — строго сказала бабушка. — Пока что вот нам надо, пока полковник Петров с нашими схемами разбирается, отработать твоё, Юленька, возвращение. И не просто из межпоточного пространства — это ты, слава Богу, умеешь, Игорёк тебя может обратно вызвать — а из того потока.
— Это как же? — хором удивились и Юлька, и Игорёк.
— Очень просто. Тот раз, когда ты впала в кому, Юля, ты же не оказывалась в том мире, верно?
Юлька кивнула.
— Начнём с того, что ты просто станешь представлять себе тропу. Как бы открывать дверь, но не переступать порог. Знаю, знаю, сказать куда легче, чем сделать. Но надо начинать, надо пробовать. Сперва с машиной, а потом и без неё. И надо торопиться. Задача, в общем — добраться до нужного нам потока, но в него не входить.
Они торопились. В лабораторию Юлька теперь ходила, «словно на работу», как выражался дедушка. Очень быстро выяснилось, что она и впрямь может «стоять на пороге» — зависать на самой грани неведомого пространства, окидывая взглядом предстоящий путь и намечая дорогу.
Золотистый поток расстилался под нею, она не плыла над ним, а словно глядела с высоты, будто стоя на обзорной площадке. Она действительно научилась открывать себе дорогу туда, умела увёртываться от белых водоворотов и грозящих засосать воронок; умела скользить над золотым сиянием; правда, глаза её не могли различить никаких деталей, но это было и хорошо — она же не хотела оказаться по-настоящему в том мире, завязнуть там на месяцы, не умея сама открыть себе дорогу назад?
Однако, для того, чтобы научиться это делать, ей требовалось подходить к опасной черте всё ближе и ближе, склоняться над бездной, вглядываться в неё.
И она старалась. И, как прежде, то, что Игорёк держал её за руку, помогало вернуться, причём всё лучше и лучше, всё увереннее и увереннее.
Однако она не покидала пределов лаборатории. Ученики Николай Михайловича постепенно снижали выдаваемую машиной мощность — но Юлька, хотя «нырять» становилось и всё труднее, тем не менее обретала и всё бóльшую уверенность.
Полковник «Петров» заявился к ним в лабораторю дождливым октябрьским вечером. Осень уже вступила в свои права, листья пооблетали, надо Ленинградом ползли низкие серые тучи, лизали крыши, словно голодные псы.
— И что у вас за манера являться после окончания официального рабочего дня? — сварливо осведомился Николай Михайлович. — Мы тут, понимаете, в преддверии любимого праздника седьмого ноября трудимся, не покладая рук, даже детей вот сюда таскаем… Чем могу помочь, гражданин начальник? Разобрались, наконец, в нашей схеме? Или так и не смогли, за консультацией решили обратиться?
Яда в голосе профессора хватило бы на десятерых, но полковник и бровью не повёл.
— Скажите, Николай Михайлович… когда вы в послений раз видели товарища Никанорова?
Профессор свёл брови, как бы в глубоком раздумьи.
— Давненько с ним не сталкивался. Его новый отдел на другом этаже, на НТС он не ходит… на защиты тоже… наверное, летом последний раз он мне на глаза попадался. А что случилось? Только не говорите, что собираетесь нас везти на опознание тела! Сережа мне немало крови попортил, однако он небесталанен, жалко было бы…
— Нет-нет. Опознавать пока что нечего.
— Пока что? — совсем нахмурился Николай Михайлович.
— Товарищ Никаноров исчез. Он не вернулся из отпуска, он не подаёт о себе вестей. Его начальство забило тревогу. Нет ли у вас каких-то соображений, где он может находиться?
— Рад был помочь вам, полковник, но, увы, не могу, — профессор развёл руками. — Сергей — сложный человек, однако он не алкоголик, не асоциальный тип. Не увлекается ни картами, ни… излишествами всякими нехорошими, как говорил в таких случаях Трус.
— Он уведомил руководство, что собирается в туристический поход по тайге. Мы проверили информацию — на турбазе, что он указал в докладной, Никаноров не появлялся. На соседних — тоже. Равно как и на отдалённых. Поверьте, профессор, мы искали очень серьёзно. Так что же, вы ничего не можете сказать?