— Мама, так ты испортишь место происшествия, — бормочет Джейкоб. — Ты же помнишь, что по форме пятна обычно можно определить, откуда брызнула кровь…
Внезапно перед моим взором предстает Джесс Огилви: она принимает душ, а напротив нее, там, где сейчас находится Эмма, стоит Джейкоб.
— Даю подсказку, — говорит Джейкоб Эмме. — Жертва лежала прямо тут.
Он указывает на коврик между душевой кабинкой и зеркалом, висящим над умывальником.
— А что? Это идея! — загорелась Валерия.
Я легко могу себе представить Джейкоба, который отбеливателем моет зеркало и ванну в доме Джесс.
Наташа стояла в стороне, в разговор не вмешивалась.
— Почему именно ванная? — интересуюсь я. — Что подтолкнуло тебя организовать место происшествия именно здесь, Джейкоб?
— Значит, я заезжаю за вами в девять утра. Будьте готовы. Обе. Форма одежды — летняя парадная.
Моего вопроса оказывается достаточно, чтобы Эмма поняла, почему меня бьет дрожь.
— С Наташкой поедем? — спросила Валерия. Александр Павлович попытался уловить в ее голосе недовольство или хотя бы разочарование, но не смог: ровным был голос, обычным.
— О господи! — вскрикивает она, поворачиваясь. — Я не подумала… Не поняла.
— Естественно.
— Разбрызгивать кровь — разводить грязь, — смущенно отвечает Джейкоб. — Я подумал, что мама не так будет на меня кричать, если я сделаю это в ванной.
— Тогда я вас целую, — сказала Валерия и пошла к подъезду.
Мне на ум пришла строчка из заключения доктора Ньюкомб: «Я следовал правилам».
А Наташа быстро наклонилась к открытому окну, шепнула:
— Убери здесь все, — говорю я и выхожу.
— Большое спасибо вам, Александр Павлович. Мне было очень хорошо, очень… — и скорей за матерью побежала.
Что ж, подумал Александр Павлович, приятное признание. Впрочем, как это ни казалось ему странным — с детьми до сей поры дела не имел, даже побаивался их, но он вполне мог ответить Наташе теми же словами…
— Новые правила, — объявляю я, когда мы втроем сидим за кухонным столом. — Первое и самое главное: больше никаких инсценировок мест происшествия.
А «портсигар» в кармане пиджака так весь день и пролежал невключенный.
— Почему? — взвивается Джейкоб.
— Ты еще спрашиваешь? Джейк, тебя судят за убийство! Ты полагаешь, что очень остроумно воссоздавать убийство за неделю до суда? Ты не знаешь, что из-за занавесок наблюдают соседи…
5
— а) Наши соседи живут слишком далеко, чтобы что-то увидеть через окно и б) место происшествия наверху не имело ничего общего с преступлением, совершенным в доме Джесс. Данное место происшествия иллюстрирует артериальное кровотечение в душе, и следы крови на зеркале оставлены движущимся объектом — ножом, который воткнули в жертву со спины. А в доме Джесс…
Александр Павлович лежал поутру в постели, никуда не спешил — рано еще было, анализировал события. Ну прямо любимое занятие у него стало: анализировать события; эдак из практика-иллюзиониста в психолога-теоретика переквалифицируется, смежную профессию освоит…
— Я не хочу этого слушать, — перебиваю я, затыкая уши.
А что, собственно, анализировать?
Каждый раз, когда у меня появляется шанс выручить Джейкоба, он выкидывает подобный фортель. К сожалению, я в нерешительности: служит ли подобное поведение, свидетелем которого я только что стал, доказательством моей позиции (разве его можно признать вменяемым?) или же оно способно настроить присяжных против обвиняемого? В конце концов, Джейкоб не говорит о воображаемых гигантских кроликах, он показывает, что совершил убийство. И убийство, на мой взгляд, чертовски хорошо продуманное. Похоже на тренировку, чтобы в реальной жизни совершить убийство идеальное.
Ну, во-первых, техники многовато в этой истории. Прибор-«портсигар», прибор «короля магов» Рудольфа Бема… И тот и другой безотказно подействовали на женщин: один — на мать, второй — на дочь. Семейная черта: повышенная восприимчивость к техническим чудесам…
— Правило номер два: в суде ты должен вести себя так, как я тебе велю.
А во-вторых?
— Я был в суде уже десять раз, — отвечает Джейкоб. — И думаю, что уже уразумел это правило.
Во-вторых, приборы-то — ох какие разные-е-е…
Эмма качает головой.
Наташу расстраивать не хотел, сказку убивать не хотел, а ведь догадался Грант: бемовский «фильмоскоп» на принципе голографии построен. Заложены в него голограммы, мощно подсвечены, фоновыми шумами подкреплены — все реально, хотя техническое исполнение безукоризненное, штучная работа.
— Слушай его, — тихо говорит она. — Сейчас Оливер главный.
Помнится, спросил у Бема:
— Каждый раз перед входом в зал заседаний я буду давать тебе пачку бумаги для записей, — объясняю я ему. — Если тебе нужен перерыв, передай мне записку.
— А все-таки, почему сами не воспользовались?
— Какую записку? — спрашивает Джейкоб.
Старик помолчал, губами пошлепал — зубов у него совсем не осталось, а протезы он почему-то не носил, — ответил:
— Любую. Но ты будешь так делать, если тебе понадобится перерыв. Я буду также давать тебе блокнот и ручку. Хочу, чтобы ты все записывал, как делаешь, когда смотришь «Блюстителей порядка».
— Техники не люблю. Не верю. Рукам своим верю. И вам советую.
— Но в зале суда ничего интересного не происходит…
— Зачем же дарите?
— Джейкоб, — решительно заявляю я, — там решается твоя судьба. Правило номер три: нельзя ни с кем разговаривать. Даже с мамой. А тебе, — я поворачиваюсь к Эмме, — нельзя подсказывать сыну, как себя чувствовать, как реагировать. Что сказать, что сделать. Все записки, которыми вы будете обмениваться, будут читать прокурор и судья. Я не хочу, чтобы вы осуждали даже погоду, потому что ваше общение, если вы поведете себя подозрительно, тут же пресекут. И тебя удалят с места на скамье подсудимых. Хочешь написать «Дыши» — хорошо, пиши. Или «Все отлично, не волнуйся». Но ничего лишнего.
— Просто так. На память. Может, пригодится когда-нибудь.
Эмма касается руки Джейкоба.
— Ты понимаешь?
Вот и пригодилось…
— Да, — отвечает он. — Теперь я могу идти? Вы хотя бы понимаете, как сложно отмыть со стен кукурузный сироп, если он высохнет?
Я совершенно не обращаю на его слова внимания.
Александр Павлович в отличие от Бема технике верил, но лишь той, какую своими руками сотворил, какую мог по винтику, по дощечке собрать-разобрать, принцип действия назубок знал, хоть патентуй.
— Правило номер четыре: ты будешь надевать костюм с галстуком. Я не желаю слушать, что у вас нет на это денег. Эмма, это не обсуждается…
— Никаких пуговиц, — безапелляционным тоном заявляет Джейкоб.
Может, «портсигар» запатентовать, а?..
— Почему?
Его не запатентуешь, принцип действия самому до сих пор неясен, только и остается, что в чудеса верить.
— Потому что они колют мне грудь.
Однако пора подниматься, холодный душ принимать: какой садист, любопытно, на него патент получил?..
— Ладно, — иду я на уступки. — Как насчет водолазки?
Привычная пытка рождала столь же привычное раздражение. Думал: «А ведь ты сам садист. Зачем тебе эти эксперименты? Доказать Валерии, что женщина должна быть женщиной, как природа установила?.. Ну, допустим, докажем, хотя вряд ли. И что дальше? А про „дальше“ ты ни черта не ведаешь, боишься в „дальше“ заглядывать, как страус, голову в песок сунул: авось не заметят, мимо пройдут. Авось не спросят: что это вы, умный Александр Павлович, дальше делать станете?.. Может, плюнуть? Выкинуть „портсигар“ в мусоропровод, Валерии не звонить, уйти в подполье, вплотную заняться предстоящей премьерой… А Наташа?.. Да-а, с Наташей — тут ты совсем зря! Жила девочка, не тужила, как герой из анекдота, которого прохожий хотел из болота вытянуть… Зачем вытягивать? Зачем вбивать в голову глупые и пустые иллюзии? У нее есть свой мир, свое, если хочешь, болотце. Ей там хорошо, привычно, а что малость коломытно — так это пройдет. С возрастом. А не пройдет — не твоя забота…»
— Почему я не могу надеть свою счастливую зеленую трикотажную рубашку? — удивляется Джейкоб. — Я надевал ее, когда сдавал тест на проверку академических способностей и набрал восемьсот баллов по математике.
В том-то и дело, что; Александр Павлович точно не знал: его это забота или не его. Три дня назад, к примеру, знал точно — не его, а сегодня — плавает, ответить не может. И прекратить эксперимент не может: разбежался, трудно остановиться…
— Может быть, подойдем к твоему шкафу и что-нибудь выберем? — предлагает Эмма.
Мы опять тащимся наверх, на этот раз в комнату Джейкоба. Когда мы проходим мимо ванной, я намеренно избегаю смотреть в ту сторону.
Успокаивал себя: «Да ничего не произойдет, страшного не предвидится, не стоит и пугать себя. И вообще, кончать надо с психологией липовой, а то ненароком в психиатричку же и залетишь с каким-нибудь мудрым диагнозом вроде: „синдром самобичевания“… Жуть!.. Нет, брат, делаешь — делай, а рассуждать — этим пусть другие занимаются, им за то деньги платят…»
Хотя полиция оставила вытяжной шкаф у себя в качестве улики, Джейкоб соорудил новый, перевернув кашпо. Новый шкаф не прозрачный, как аквариум, но, должно быть, работает, потому что я чувствую запах клея. Эмма распахивает платяной шкаф.
Вроде убедил себя, успокоил, а настроение не исправилось. Как было кислое, таким и осталось.
Если бы я не видел это собственными глазами, никогда бы не поверил. Одежда Джейкоба аккуратно развешана согласно цветовой палитре, вещи не соприкасаются. В голубой зоне висели джинсы и брюки из твида, разноцветные футболки с длинными и короткими рукавами. И, согласно цветовой последовательности, та самая счастливая зеленая рубашка. Тут она выглядела, как святыня гея.
Валерия это сразу заметила:
Есть четкая граница между невменяемостью и неуважением к суду. Я делаю глубокий вдох, не зная, как объяснить это клиенту, которого заботят только собственные ощущения от планки с пуговицами на груди.
— Не выспался?
— Джейкоб, — говорю я, — ты должен надеть рубашку с воротником. И галстук. Мне очень жаль, но из этого ничего не подходит.
— С чего ты взяла?
— Какое отношение мой внешний вид имеет к тому, чтобы говорить суду правду?
— Вид унылый.
— Потому что ты предстанешь перед присяжными, — отвечаю я. — Поэтому необходимо произвести хорошее первое впечатление.
— Погода…
Он отворачивается.
Погода не радовала. С утра зарядил мелкий сыпучий дождик, небо прочно затянуло серыми тучами, лишь кое-где просвечивали проплешины побелее.
— Я все равно им не понравлюсь. Меня никто не любит.
— Может, не поедем? — спросила Валерия. — По лесу не побродишь, на травке не поваляешься…
И по его тону слышно, что он не испытывает сожаления по этому поводу. Просто констатирует факт — вот так устроен мир.
Александр Павлович бросил взгляд в зеркальце: Наташа сидела позади — в красной нейлоновой курточке с капюшоном, в полной дождевой экипировке, смотрела умоляюще.
После того как Джейкоб уходит убирать беспорядок, я вспоминаю, что в комнате со мной находится еще и Эмма.
Решил:
— Там в ванной… не знаю, что сказать. — Она опускается на кровать сына. — Он постоянно этим занимается, инсценирует для меня места происшествий, чтобы я разгадывала. Это доставляет ему радость.
— Не будем отменять задуманное. Скорректируем планы: съездим в Загорск, зайдем в ризницу, поиграем в туристов, а на обратном пути пообедаем; там по дороге один ресторанчик есть, помню.
— Знаешь, вылить бутылку кукурузного сиропа, чтобы доставить радость, и ставить эксперименты на человеке — большая разница. Не нужно быть присяжным, чтобы задуматься над тем, а далеко ли от одного до другого.
— Ладно, уговорил, — согласилась Валерия. Александр Павлович с удивлением отметил в ней некую нерешительность, вот это: «Может, не поедем?» Непохоже на Валерию. «Может» — не из ее лексикона. Она, если решает, так твердо и на века. А тут: и хочется и колется… Наташа тому причиной, очень просила? Да нет, вряд ли: если уж Валерия что-то сочла нецелесообразным, то проси не проси… Значит, не сочла. Недосочла. Александр Павлович машинально запустил руку в карман: на месте «портсигар», невключенный. Неужто «остаточные явления»?.. Вполне возможно. Как, впрочем, вполне возможно и то, что Валерии безразлично: ехать или не ехать. Сегодня выходной. Отдыхает она в конце концов от своей «железности» или нет? Или так и спит в латах? Может она предоставить кому-то другому право решать? Тем более что и решать-то нечего…
— Нервничаешь? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом.
И все же Александр Павлович сомневался: не привык он к «нерешающей» Валерии, незнаком был с такой.
Я киваю. Возможно, и не нужно было бы ей в этом признаваться, но я не могу устоять.
…В ризницу им попасть не удалось: там тоже был выходной день. Прячась под двумя зонтами — черным Александра Павловича и красно-коричневым Валерии, — перебегали из собора в собор, посмотрели сквозь железную изгородь на длинное здание духовной академии, прошлись по крепостной стене лавры, благо над ней крыша имелась.
— Можно задать вопрос?
Валерия к дождевым неудобствам относилась стоически, не требовала немедленно вернуться в машину, да и вообще больше помалкивала, слушала Александра Павловича. Он как раз недавно путеводитель по загорским местам проштудировал: ехал в поезде в Москву, ничего почитать в дорогу не взял, забыл в суматохе сборов, а путеводитель этот кто-то в купе обронил. Память у Александра Павловича хорошая, цепкая: говорил и специалистом себя ощущал. Валерия даже поинтересовалась:
— Конечно, — отвечаю я. — Любой.
— Откуда ты все знаешь?
— Ты веришь, что он убил Джесс?
Почти признался:
— Я уже говорил тебе, для присяжных это не имеет значения, мы будем «давить»…
— Специально для вас, дамы, выучил.
— Я спрашиваю тебя не как адвоката Джейкоба, — перебивает Эмма. — Спрашиваю тебя как друга.
Не поверили. Но это уже их дело… И с Наташей Валерия ровно себя вела, только раз сорвалась, когда девочка оступилась, набрала полный сапог воды.
Я втягиваю носом воздух.
— Ты что, не видишь, куда ступаешь? — «Срыв» вполне в стиле Валерии: сухо, жестко, обличающе, но голоса не повышая.
— Не знаю. Если и убил, то неумышленно.
— Я нечаянно, — оправдывалась Наташа.
Она скрещивает руки на груди.
Александр Павлович не вмешивался, ждал продолжения: как-то все будет, когда «портсигар» выключен? Было обычно.
— Меня не покидает мысль о том, что нужно заставить полицию возобновить расследование и пристальнее присмотреться к приятелю Джесс.
— Вину на нечаянные обстоятельства сваливают только беспомощные и слабые люди. Я не хотела бы считать тебя таковой… Ну и что ты собираешься делать?
Тут Александр Павлович счел дальнейшее воспитание неуместным. Поставил ногу на мокрый валун, посадил на колено Наташу, придержал рукой.
— Полиция, — отвечаю я, — полагает, что нашла убийцу. Улики на руках. В противном случае мы бы не ехали в среду в суд. Обвинение считает, что располагает достаточно вескими доказательствами, чтобы склонить присяжных на свою сторону. Эмма, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этого не случилось.
— Снимай сапог и носок. Помочь?
— Я сама…
— Я должна кое в чем признаться, — произносит Эмма. — Когда мы встречались с доктором Ньюкомб, наша встреча должна была длиться полчаса. Я обещала Джейкобу, что вернусь через тридцать минут. А потом намеренно задержалась еще на пятнадцать. Я хотела, чтобы Джейкоб испугался из-за моего опоздания. Хотела, чтобы он занялся самостимуляцией к моменту встречи с психиатром, чтобы она могла описать его поведение в своем заключении. — Глаза Эммы потемнели и сузились. — Какая мать на такое способна?
— Еще бы не сама, — все-таки вставила Валерия, однако мешать не стала.
Я смотрю на нее.
Наташа вылила из сапога воду, выжала носок.
— Мать, которая пытается уберечь своего сына от тюрьмы.
— Не надевай его, — сказал Александр Павлович. — Давай на босу ногу. В машине высушим.
Она вздрагивает. Потом подходит к окну, потирая плечи, хотя в комнате жарко.
В машине он включил печку и положил сапог и носок под струю горячего воздуха. Валерия его действия не комментировала. Согласилась на его опеку над дочерью?.. Не зная точного ответа, Александр Павлович все-таки решился: нащупал в кармане «портсигар» и нажал кнопку. Пусть поработает: Валерии не повредит, а Наташе, да и самому Александру Павловичу спокойнее будет. И потом: эксперимент-то надо продолжать.
— Я найду рубашку с воротником, — обещает она. — Но надевать ее на Джейкоба придется тебе.
Надо или не надо?..
ДЕЛО 9: Пижамная игра
Здесь Александр Павлович тоже не знал точного ответа.
— Конфликт улажен? — спросил он.
Рано утром 17 февраля 1970 года офицеры военно-воздушной базы Форт-Брэгг, штат Северная Каролина, выехали на вызов военного врача Джеффри Макдоналда. Они приехали и обнаружили тела его беременной жены, Колетт, и двух маленьких дочерей. Они скончались от множественных колотых ран. Колетт тридцать семь раз ударили ножом и пестиком для колки льда, тело ее было завернуто в порванную пижамную рубашку Макдоналда. В изголовье кровати кровью было написано слово «СВИНЬЯ». Самого Макдоналда, с менее тяжелыми травмами, обнаружили рядом с телом жены. Он заявил, что на них напали трое мужчин и женщина в белой шляпе, которая распевала: «ЛСД — клевая штука, режь свиней». Макдоналд утверждал, что, когда на него напали, он натянул на голову пижаму, чтобы отражать удары пестиком. В конце концов он потерял сознание.
— Какой конфликт? — удивилась Валерия.
— С водой в сапоге.
Военные не поверили Макдоналду. Например, в гостиной не было заметно следов борьбы — только перевернутый стол и цветок. Волокна порванной пижамы были обнаружены не там, где ее порвали, а в спальнях дочерей. Военные выдвинули предположение, что Макдоналд убил свою жену и детей, а потом попытался все свалить на убийц семьи Мэнсонов, о которых узнал из журнала, обнаруженного в гостиной. Расследование, однако, пришлось прекратить из-за скудости доступных тогда криминалистических методов. Макдоналду дали почетную отставку.
— Я тебя не понимаю, Саша, — довольно раздраженно сказала Валерия. — Конфликта… — она выделила слово, — не было. Было обыкновенное замечание… Наташа, ты поняла?
В 1979 году Макдоналд предстал перед гражданским судом. Криминалисты изучили пижаму доктора, которую, по его утверждениям, он использовал для смягчения ударов. На ней были обнаружены сорок восемь аккуратных дырочек, слишком ровных, если говорить об ожесточенном нападении. Чтобы получить дыры подобной формы, пижама должна была оставаться неподвижной — что практически невероятно, если Макдоналд защищался от человека, напавшего на него с ножом. Эксперт также показал, каким образом можно было получить эти сорок восемь дырочек, если свернуть пижаму определенным образом и сделать двадцать один прокол — именно столько ударов пестиком получила Колетт Макдоналд. Расположение дыр совпадало с расположением ран на ее теле. А это указывало на то, что пижамная рубашка находилась на ней в момент нанесения ударов и Макдоналд не мог использовать ее для самообороны. За тройное убийство его приговорили к пожизненному заключению, тем не менее он продолжает утверждать, что невиновен.
— Поняла, — Наташа вытянула босую ногу между передними сиденьями, рядом с ручником — ловила горячий воздух из печки.
— Вот и все, — подвела итог Валерия.
9
Конфликта не было, подумал Александр Павлович. Верно: для Валерии это не конфликт. Ерунда, повседневность, обычность, обычный «воспитательный» эпизод. Не включи Александр Павлович «портсигар», все равно тема была бы исчерпана.
Но «портсигар»-то включен…
ТЕО
Тогда откуда раздраженность в голосе Валерии? По логике, она должна кроткой стать, мягкой и ласковой — ни тени агрессивности. А Почему, кстати, ни тени?.. Вполне женская черта характера. Нормальная Валерия, без влияния «портсигара», по пустым поводам раздражаться не стала бы, она, даже когда злится, ни за что не выйдет из себя, голоса не повысит.
Уже не в первый раз я «запихиваю» брата в пиджак и галстук.
…Александр Павлович глянул на указатель уровня топлива: батюшки светы, красная лампочка загорелась, эдак не только до Москвы — до Абрамцева не дотянуть… Помнится, где-то на выезде из города заправочная колонка стояла; талоны на бензин есть, там и заправимся.
— Господи, Джейкоб, прекрати, иначе ты поставишь мне синяк, — бурчу я, прижимая его руки к голове и перешагивая через тело, которое извивается, как уж на сковородке.
— Тронулись?..
Мама изо всех сил пыталась завязать галстук, но Джейкоб дергался так сильно, что галстук напоминал аркан.
Ответа Александр Павлович не ждал, сам «тронулся», без согласия общественности. Общественность в лице Наташи взяла из-под печки носок, сказала ликующе:
— Неужели нужно застегивать на все пуговицы? — кричу я, но сомневаюсь, что она меня слышит.
— Совсем высох! — оделась, ногой притопнула: — И ничего страшного.
Крик Джейкоба переходит в ультразвук. Бьюсь об заклад, его слышат соседи. Представляю, что они думают! Скорее всего, что мы загоняем ему иголки под ногти.
— Никто и не боялся, — заявила Валерия. Дождь кончился, в обложном небе появились голубые прорехи, в одну из которых выглянуло солнце, высветлило мокрую траву вдоль шоссе, зажгло ее.
Едва маме удается застегнуть крохотную пуговичку на воротничке хлопчатобумажной рубашки, как Джейкоб кусает маму за руку. Она вскрикивает и отдергивает руку от его шеи, вторая пуговичка так и остается незастегнутой.
Валерия приспустила стекло.
— И так сойдет, — говорит мама, когда приезжает Оливер, чтобы отвезти нас в суд. Сегодня первое слушание.
— Где твоя колонка?
— Я стучал, — говорит он, но мы явно его не слышали.
— С километр отсюда. Или чуть больше.
— Ты рано, — отвечает мама. Она все еще в халате.
— Останови, мы с Наташкой пройдемся. Там небось очередь; пока ты заправишься, мы до колонки и дойдем. А то обидно: были за городом, а лесом даже не подышали.
— Ну же, покажите, что мы имеем, — говорит Оливер, и мы с мамой отходим от Джейкоба.
Александр Павлович выехал на обочину, затормозил. Валерия и Наташа вышли — обе в одинаковых красных куртках, в красно-синих резиновых сапожках, обе тоненькие, — и Александр Павлович впервые отметил, что они похожи. А собственно, что удивляться: не чужие ведь…
Оливер целую минуту его рассматривает.
— На все про все вам — полчаса. Хватит?.. Только к колонке идти не надо. Здесь гуляйте. Леса навалом.
— А это, черт побери, что такое?
— Почему не идти?
Хорошо, признаю, Джейкобу не видать наград на показе мод, но он в пиджаке и галстуке, как и было оговорено. На нем костюм из полиэфирного волокна цвета яичного желтка — мама откопала его в секонд-хэнде. Бледно-желтая рубашка, к ней — эластичный золотистый галстук.
— Я этот километр от фонаря взял. А если три? Или пять? Нет уж, так спокойнее: выйдете через полчасика на дорогу, я и подъеду. А вы по лесу погуляйте, а не вдоль шоссе.
— Он похож на гомика! — заявляет Оливер.
— Уговорил, — засмеялась Валерия. — Только полчаса, не дольше…
Мама поджимает губы.
Александр Павлович был прав: до колонки оказалось пять с лишним километров. Они бы их час пехом одолевали… Заправился он быстро, выехал на шоссе, развернулся, погнал назад. Думал: успеет своих дам отыскать и сам с ними по лесу пройдется, сто лет на природу не вылезал, плесенью покрылся. Впереди газовал «МАЗ» с прицепом, ничем, видимо, не груженным: его болтало из стороны в сторону. Александр Павлович включил «мигалку» и приноровился пойти на обгон, но в это время сзади на встречную полосу выскочила серая «Волга», громко сигналя, рванулась вперед, стремительно опережая и Александра Павловича, и «МАЗ». Она бы успела это сделать, но вдруг навстречу, из-за поворота, из-за лесного островка, возник автобус, и «волгарь» резко принял вправо, трудно втискиваясь между «МАЗом» и «жигуленком» Александра Павловича, притормозил, чтобы — не дай бог! — не «поцеловаться» с автобусом. Серый багажник «Волги» внезапно очутился в опасной близости от капота «жигуленка», Александр Павлович несколько раз прижал педаль тормоза, «покачал» его чуть-чуть, отлично помнил он о мокром и скользком дорожном покрытии, но полысевшая резина не смогла удержать машину; «жигуленок» легко, как на лыжах, понесло вперед, и Александр Павлович еще успел выкрутить руль, увести машину к обочине, и все же не избежал столкновения, мазнул своим передним крылом по заднему «волгаря».
— Сегодня Желтая среда.
«Волга» проехала еще метров десять и встала. «МАЗ» маячил где-то далеко впереди, его водитель даже не заметил, наверно, что случилось. Или углядел в зеркальце, но задерживаться не стал: он-то тут при чем?..
— Да хоть воскресенье в горошек! — отвечает Оливер. — Присяжным на это плевать. Эмма, такой костюм может напялить Элтон Джон. Но не подсудимый на судебное заседание.
Шофер «Волги», казенной, судя по номеру, — здоровенный мордастый парень в ковбойке — сначала обошел свою машину, оглядел крыло, на корточки присел, изучая вмятину, потом направился к Александру Павловичу, который так же сидел на корточках перед смятым в гармошку левым крылом «Жигулей», тупо смотрел на рваное железо, на причудливо изогнутое кольцо от фары, на ее осколки на черном асфальте.
— Мы пошли на компромисс, — настаивает она.
— Чего делать будем? — спросил «волгарь». Он был настроен миролюбиво, понимал, что виноват в аварии больше, чем Александр Павлович, но еще он прекрасно понимал, что вину эту вряд ли докажешь: свидетели разъехались от греха подальше, а для милиции — кто сзади, тот и ответ держи, соблюдать дистанцию надо, о том в правилах написано.
Оливер проводит рукой по лицу.
Александр Павлович правила помнил, но гнев собственника, которым он был сейчас обуян, почему-то невероятно усиливал веру в святую справедливость.
— Разве речь шла не о синем блейзере?
— Разберутся, — мстительно сказал он.
— Синяя у нас пятница, — говорит Джейкоб. — Тогда синий и надену.
— Кто разберется? — «Волгарь» почувствовал, что с дураком-частником миром не поладишь, и полегоньку пошел в наступление.
— Так уж случилось, что ты наденешь его сегодня, — отвечает Оливер. Он бросает взгляд на меня. — Мне нужна твоя помощь, пока мама будет переодеваться.
— Милиция. ГАИ.
— Но…
— Где ты их возьмешь, гаишников? За кустом, что ли? Здесь не Москва, телефонов нет.
— Эмма, у меня нет времени на пререкания! — не допускающим возражений тоном заявляет Оливер.
— А телефоны и не нужны… — Александр Павлович проголосовал проезжавшему мимо «жигуленку», своему «брату-частнику», тот немедленно тормознул, высунулся в окно:
Мама собирается надеть очень простую темно-серую юбку и синий свитер. Я присутствовал, когда Оливер просматривал весь ее гардероб, воображая перед собой Хайди Клум, и выбрал, как он сам сказал, темное и консервативное.
— Стукнулись?
Мама, злая как черт, выбегает из комнаты Джейкоба. Я скрещиваю руки на груди.
Вопрос был праздным. Александр Павлович, не отвечая, приступил к делу:
— Я едва натянул на него этот костюм. Обратно его не снять.
— Вы в Загорск?
Оливер пожимает плечами.
— Джейкоб, снимай костюм.
— Ну.
— С радостью! — отвечает Джейкоб и ровно за секунду срывает с себя одежду.
Оливер принимается раздавать указания.
— Там, на въезде, пост ГАИ есть, знаете?.. Скажите им, чтобы прислали инспектора. И поскорее, если можно.
— Надевай рубашку в полоску, блейзер и красный галстук! — приказывает он, прищурившись и изучая открытый платяной шкаф Джейкоба.
Я заглядываю в шкаф, Джейкоб бросает взгляд на одежду — мало того, что он ненавидит галстуки и костюмы, к тому же они не того цвета — и издает леденящий душу крик.
— Есть, потороплю… — «Брат-частник» умчался торопить милицию, а Александр Павлович спросил «волгаря»:
— Ты хоть понимал, что в аварию лезешь, умелец?
— Тьфу ты, черт… — бормочет Оливер.
— Сам умелец, — огрызнулся «волгарь». — Дистанцию не держишь. Видел, что я на обгон пошел…
— Кто ж на обгон на повороте идет?
Я хватаю Джейкоба за руки и прижимаю их к его голове.
— Тебя не спросили!
На этом «волгарь» счел разговор законченным, сел к себе в машину, демонстративно хлопнув дверцей. И Александр Павлович тоже к себе сел.
— Ты пока ничего не видел, — говорю я.
«Вот невезуха, — думал он. — Славненько покатались… Да, Лера с Наташей ждать станут, — он посмотрел на часы: назначенные им полчаса пролетели, как не было, — ну да ладно, подождут, пойдут навстречу, здесь уже недалеко, полдороги до них я проехал».
Видимо, «брат-частник» встретил инспектора ГАИ задолго до Загорска: его желтый с синей надписью на коляске мотоцикл подъехал к месту аварии минут через пятнадцать. Все это время Александр Павлович и мордастый шофер сидели по своим авто и дипломатические отношения не возобновляли.
В последний раз, когда мне пришлось облачать брата в костюм с галстуком, мы собирались на похороны дедушки. В тот день мама была сама не своя — вероятно, поэтому Джейкоб не слишком сопротивлялся, в отличие от сегодняшнего дня. Ни у меня, ни у брата не было пиджака с галстуком, поэтому мама взяла их напрокат у мужа соседки. Тогда мы были меньше, и пиджаки соседа были нам великоваты. Мы сидели сбоку в зале прощания, где стоял гроб, в болтающихся одеждах, как будто высохли от горя.
Инспектор — лейтенант милиции — остановился на обочине: как раз между «Волгой» и «Жигулями», заглушил двигатель, снял белый шлем, кинул его в коляску. Однако с мотоцикла не слезал, выдерживал характер. Впрочем, повреждения на обеих машинах ему были отлично видны. Александр Павлович и «волгарь» характеры, напротив, не выдерживали, мигом к инспектору подались.
— Товарищ лейтенант, — первым начал Александр Павлович, — он же на двойной обгон пошел, а навстречу — автобус, так этот тип полез передо мной, я в него и вмазал…
В действительности я плохо знал деда. После смерти бабушки он жил в доме престарелых, мама дважды в год возила нас его проведывать. Там воняло мочой, и старики в инвалидных креслах наводили на меня ужас. Их кожа, казалось, натянулась и лоснилась на костлявых пальцах и коленях. Единственное приятное воспоминание о дедушке — это как я еще совсем крошкой сидел у него на коленях, а он вытаскивал из моего уха монетку в двадцать пять центов. От него пахло виски, а седые волосы, когда я их трогал, были жесткими, как мочалка.
— На какой на двойной, — заорал «волгарь», — ты только «мигалку» включил, а я уж по встречной шпарил, ты что, сам не видел автобуса, притормозить не мог, водило липовое?..
Но как бы там ни было, он умер, и я должен был что-то почувствовать. А если нет, то я ничем не лучше Джейкоба.
— А вот хамить не надо, — спокойно сказал инспектор, по-прежнему не слезая с мотоцикла. — Попрошу документы.
Александр Павлович протянул ему техпаспорт на машину, залитые в целлофан международные права. Шофер «Волги» свои бумаги вытащил. Инспектор долго и внимательно все изучал, особенно пристально путевой лист на «Волгу» рассматривал. Наконец резюмировал:
Маме пришлось большую часть времени принимать соболезнования от людей, которых она даже не знала, а мы были предоставлены самим себе. Я сидел рядом с Джейкобом, который не отрываясь смотрел на гроб. Гроб был черный и стоял на импровизированных козлах, задрапированных красным бархатом.
— Оба виноваты, братцы. Один — что на обгон на слепом повороте пошел. Другой — что дистанцию не держал. Акт я составлю, права ваши, извините, реквизирую, а завтра вы к нам в ГАИ заедете. Ежели решите полюбовно расстаться — все назад получите… У вас машина застрахована? — спросил он Александра Павловича.
— Джейкоб, — шепотом позвал я. — А что, по-твоему, происходит после?
Тот кивнул, расстроенный: не хотел права отдавать, не хотел завтра черт-те куда ехать, время терять.
— После чего?
— Вот и ладушки… На ремонт тратиться не придется.
— Ну… после… ты понимаешь. Когда умираешь. Думаешь, можно попасть в рай, даже если никогда не ходил в церковь? — Я на мгновение задумался. — Как думаешь, на небесах ты узнаешь знакомых? Или это как начать с нового листа, перевестись в другую школу?
— А нервы? — не удержался Александр Павлович.
— Нервы — это не по нашей части, — сказал инспектор, — это вы к доктору… — и принялся за акт.
Джейкоб посмотрел на меня.
…Минут через тридцать-сорок инспектор укатил. Следом за ним уехал донельзя злой «волгарь»: у того, оказывается, с путевым листом что-то не в порядке было, куда-то не туда, голубчик, несся. А Александр Павлович, вконец умученный, сел на обочинку, прямо на мокрую траву, почувствовал, как мгновенно намокли джинсы, но вставать не стал: намокли — высохнут, покой дороже. А покоя Александру Павловичу хотелось сейчас больше всего, хотелось просто сидеть и смотреть в лес, и чтобы никто его не трогал, никуда не торопил, попусту не дергал, и даже о Валерии с Наташей он в тот момент забыл — совсем из головы вылетело.
— После смерти человек разлагается. Через несколько минут после смерти на тело слетаются мясные мухи. Они откладывают яйца на открытые раны и в естественные отверстия даже еще до смерти, их личинки вылупливаются через сутки. И хотя личинки не живут под землей, куколки могут быть закопаны живыми вместе с телом и продолжать разъедать тело и в гробу.
У меня отвисла челюсть.
Устал он.
— Что? — с вызовом восклицает Джейкоб. — Неужели ты думал, что бальзамирование сохраняет тело навсегда?
От ожидания премьеры. От того, что ничего еще не готово, аттракцион не репетировался, ассистенты невесть где шляются. От каждодневного напряжения, когда любая встреча с Валерией как непростая служба, которую сам себе и придумал: никто его не заставлял глупые эксперименты ставить, «портсигар» мастерить. От какого-то полувранья устал, когда сам толком не ведаешь, как относишься к женщине: безразлична она тебе или нет? Да нет, наверно, в том-то и дело, не совсем безразлична, от чего и тяжко.
Больше я вопросов не задавал.
А тут еще Наташа…
Он докурил сигарету, швырнул окурок в траву, встал. И сразу увидел две красные фигурки, бегущие к нему по обочине.
Как только на Джейкоба в очередной раз натянут костюм, я оставляю Оливера утрясать последствия, а сам направляюсь в мамину спальню. На стук она не отвечает, поэтому я чуть приоткрываю дверь и заглядываю в комнату.
— Саша! Саша! — донеслось до него.
— Я тут, — откликается она, стоя у платяного шкафа.
Чисто машинально полез в карман: «портсигар» работал. Для кого, интересно?.. Прижал кнопку — выключил.
— Мама…
Я присаживаюсь на кровать.
Валерия первой добежала до него, с ходу обхватила Александра Павловича, тесно прижавшись к нему сырой курткой: по лесу, видать, бродили, а деревья насквозь дождем пропитались.
— Джейкоба одели?
— Саша, что с тобой, Саша?! Ты цел? — подняла испуганное лицо.
Она пытается выглянуть в дверь.
Он впервые видел Валерию такой: тушь с ресниц под глазами размазана, волосы «поплыли» из-под капюшона, приклеились ко лбу, лицо мокрое — то ли от слез, то ли от дождя. И Наташа не лучше: у этой-то глаза явно заплаканные, красные — под цвет куртки.
— Почти.
— Я цел, — сказал Александр Павлович. — А вот вы-то что в такой панике? Медведя встретили?
Я убираю нитку с ее стеганого одеяла.
— Медведя… Дурак! — Валерия не выбирала выражений, не стеснялась Наташи. — Мы тебя ждали-ждали, отчаялись уже, Наташка волнуется: где ты? Не случилось ли что?.. Я тоже нервничать стала… А тут две тетки мимо, говорят: там авария, все вдребезги, два трупа… Мы и побежали… — И тут она, не стесняясь, в голос, заплакала, уткнулась лицом в толстый пиджак Александра Павловича, будто снимала с себя накопленное за этот час напряжение, разряжалась.
Все годы, что мы живем здесь, мама спит на левой стороне кровати. Думаете, она спит, разметавшись по всей кровати? Вот и нет. Похоже, она до сих пор ждет мужчину, который бы занял вторую половину.
Выходит, и у нее оно было — напряжение?..
— Мама, — повторяю я, — нам нужно поговорить.
И Наташа рядом носом хлюпала.
— Конечно, дорогой. Начинай, — говорит она и без паузы добавляет: — Куда, черт возьми, подевались мои черные туфли на каблуках?
Для полноты картины заплакать оставалось и Александру Павловичу. Для проезжающих мимо умилительное зрелище: безутешная семья рыдает над разбитым семейным счастьем марки «ВАЗ-21011»… Поэтому Александр Павлович плакать не стал, да и забыл он давным-давно, как это делается, хотя, по правде говоря, в горле что-то предательски пощипывало. Впрочем, сие можно было и на нервы списать…
— Это очень важно. Речь идет о Джейкобе.