Она перемешала карты.

– То же самое. Всё время одно и то же. Карты не лгут.

Женщина опять перетасовала карты, выложила на стол четыре и медленно, осторожно сняла колоду. Кожа её так побледнела, что казалась зелёной.

– То же самое. Сначала чашка, потом карты. Они не врут. Смерть! Смерть!

Она уронила голову на руки, и карты разлетелись по полу.

Мама Мег

В комнате, где проходили роды, царила благостная атмосфера. Сестра Бернадетт производила впечатление крайне серьёзной дамы – не старше тридцати пяти, глубоко религиозна, и служба в монастыре делала её совершенно счастливой. Кроме того, она являлась высокопрофессиональной медсестрой и акушеркой. Она излучала уверенность, спокойствие и готовность решить все проблемы, что невероятно успокаивающе действовало на её пациенток. Мэйв совершенно преобразилась. От мученического вида не осталось и следа, глаза светились, и она, кажется, пребывала в восторге. Схватки шли регулярно, каждые десять минут. Сестра дала ей порцию касторки, а Трикси побрила её и поставила клизму (в те дни это было обязательно).

Доктор вернулся в девять вечера и согласился, что теперь ему стоит остаться. Хотя врачи общей практики и не обучались акушерскому делу, акушерки в случае необходимости обращались именно к ним. Более того, во время учёбы студенты половину необходимого срока практиковались в больнице под наблюдением квалифицированного акушера, а остальное время принимали роды под руководством фельдшеров и акушерок вроде нас. Поэтому врачи общей практики, если только у них не было специального опыта, зачастую знали о родовспоможении меньше нас. Порой это приводило к конфликтам, особенно если акушерка была не согласна с мнением доктора. Но нам повезло: сёстры Святого Раймонда Нонната так долго и успешно работали в Ист-Энде, что их уважали все окрестные медики.

Мэйв дали дозу хлоральгидрата, и в перерывах между схватками она дремала. В одиннадцать вечера отошли воды. Сестра приготовилась к вагинальному осмотру, но при следующей схватке стала видна головка младенца. Она велела Трикси вымыть руки и принять ребёнка.

Вторая стадия родов прошла на удивление быстро. Мэйв было почти сорок, и это была её первая беременность, но она пребывала в расслабленном, спокойном состоянии, мышцы матки работали хорошо, а промежность растянулась без каких-либо проблем. Понадобилась всего лишь пара схваток, и головка младенца показалась на свет. Сестра Бернадетт улыбнулась Мэйв, которая доверчиво взглянула на неё.

– Сейчас будет новая схватка и надо, чтобы вы не тужились. Сосредоточьтесь и дышите, потому что нам надо, чтобы головка ребёнка появилась медленно.

Мэйв держалась великолепно. Мы ожидали, что во время родов она будет вести себя безобразно и не будет никого слушать, но всё оказалось совсем не так. Со следующей схваткой головка вышла полностью. Трикси дождалась, пока она повернётся, и через несколько мгновений показалось плечо, и младенец наконец родился.

– Это девочка.

– Слава богу, – сказала Мэйв. – Не люблю мальчиков.

Малышка завопила во всё горло, и Мег просунула голову в дверь. На ней по-прежнему было странное зелёное одеяние, и она буквально пожирала нас глазами. Её траурный вид резко контрастировал с сияющей улыбкой Мэйв.

– Мы же хотели дочку, Мег!

– Она умрёт. Я всё видела.

– Не говорите так, – рассердилась сестра Бернадетт.

– Черви да могила. Карты не врут.

– Выйдите, вам нельзя здесь находиться, – заявила монахиня.

– Никогда не врут.

– В жизни не слышала подобной чуши! Уходите немедленно.

Мег закатила глаза, отчего стала выглядеть ещё чуднее обычного.

– Черви и гробы, – сообщила она напоследок и удалилась, печально качая головой.

Если Мэйв и слышала эти мрачные предзнаменования, то не обратила на них ни малейшего внимания, поскольку в этот момент обнимала свою дочь. На её лице читались измождение и ликование.

Пуповину зажали и перерезали, и сестра взяла девочку, чтобы осмотреть и взвесить её. Это был крохотный младенец – всего четыре фунта и двенадцать унций[22], но на вид она была совершенно здоровой и развитой. Трикси оставила сестру заниматься ребёнком и сосредоточилась на третьем этапе родов. Схваток не было. Подождав десять минут, Трикси решила помассировать дно матки, чтобы простимулировать её. На ощупь матка была бугристой. В этот момент она заметила какое-то шевеление под стенкой, как будто кто-то толкнул её изнутри. Она положила руку на живот Мэйв, и шевеление повторилось.

– Сестра, мне кажется, здесь ещё один младенец, – сказала она.

Врач и сестра Бернадетт в мгновение ока оказались у кровати.

– Теперь понятно, почему первый ребёнок такой маленький, – сказала сестра, ощупывая матку. – Вы совершенно правы, и, по-моему, там поперечное положение. Передайте мне стетоскоп, пожалуйста.

Она прислушалась. Сердце билось глубоко внизу, под лобковой костью – часто, но размеренно. Сестра насчитала сто сорок ударов в минуту. Она попросила врача подтвердить положение ребёнка – он ответил, что не уверен, но полностью полагается на суждение сестры. Тем не менее он в любом случае советует позвонить дежурной группе и срочно везти Мэйвис в больницу.

Вплоть до этой секунды Мэйв ни о чём не тревожилась и была совершенно спокойна, но услышав слово «больница», она буквально взвыла от ужаса. В комнату ворвалась Мег.

– Что вы там с ней делаете? – визгливо вопросила она.

– Они хотят меня упечь в изолятор!

– Только через мой труп.

– Это не изолятор, – принялся объяснять врач. – Это современная клиника, где Мэйв получит самое лучшее лечение.

– Она же не выйдет оттуда живой. Или вообще не выйдет. Я-то знаю, что в таких местах творится. Они хватают людей вроде нас с Мэйв, и больше их уже никто не видит. Сперименты на них ставят.

Мэйв была близка к истерике. Она всхлипывала и твердила, что никуда не поедет. Мег покровительственно обняла её. Сестра измерила пульс Мэйв. До этого он был совершенно нормальным, но теперь взлетел до пугающих ста десяти ударов в минуту.

– Если так будет продолжаться, ребёнок может пострадать, – заметила сестра. – Надо приготовиться к домашним родам. Тебя никто не повезёт в больницу. А Мег надо покинуть комнату. Я не готова принимать второго малыша таким образом.

Мег закатила глаза.

– Я ж говорила. Это дурной знак был… Чаинки… И карты. Умрут они. Запомните мои слова.

Сестра Бернадетт вытолкала её из комнаты и вымыла руки. Она была совершенно спокойна и сосредоточена.

– С того момента, как родился первый ребёнок, схваток не было. Если плод лежит поперёк, это нам на руку. Для начала я хочу уточнить, в каком он положении, а затем понять, отошли ли воды. Если матка неактивна, а пузырь цел, то младенца, скорее всего, можно повернуть в более удобное для родов положение. Сестра, проверяйте сердечный ритм плода каждые несколько минут.

Трикси послушала и сообщила, что ритм сохраняется – сто сорок ударов в минуту. Сестра произвела вагинальный осмотр.

– Да. Плодный пузырь давит на внутренний зев – отлично, – но какой стороной повёрнут ребёнок, я не понимаю. Точно не головой. Возможно, это тазовое предлежание, но я не уверена. Главное, не переборщить… запомните это, сестра. Так можно порвать мембрану, а если рука малыша попадёт в родовые пути, то вагинальные роды будут уже невозможны.

Сестра вытащила руку и сняла перчатки.

– Попробую снаружи. Может, вы хотите, доктор?

Врач покачал головой.

– Лучше уж вы.

Сестра Бернадетт кивнула.

– Какой пульс?

– Чуть повысился, сто пятьдесят ударов.

– Да. Теперь, Мэйвис, лежи спокойно и расслабься. У тебя же ничего не болит?

– Нет.

– Мне надо повернуть твоего ребёнка, и для этого я сильно надавлю тебе на живот. Надо, чтобы ты глубоко дышала и не напрягала мышцы.

Хорошо?

Мэйвис кивнула и улыбнулась. Когда угроза попадания в больницу растаяла, она совершенно успокоилась, и пульс у неё упал до ровных семидесяти двух ударов в минуту.

– Внимательно следите, сестра, чтобы знать, что делать в подобных ситуациях.

Трикси изо всех сил надеялась, что никогда больше не попадёт в подобную ситуацию.

– В правой подвздошной впадине голова… Пощупайте – я права?

Акушерка кивнула, хотя никакой головы не почувствовала.

– А здесь ягодицы, чувствуете?

Трикси неуверенно кивнула.

– Вроде бы да.

– Хорошо. Я не знаю, лежит ли ребёнок спиной вверх или вниз. Вы говорите, что видели, как он пинается. Где именно? Покажите.

Она продемонстрировала.

– Хм. Понятнее не стало. Теперь я хочу, чтобы младенец свернулся в клубочек, и тогда его будет удобнее поворачивать.

Сестра положила руки туда, где, по её мнению, находились ягодицы и голова, и медленно стала их сжимать.

– Есть… пошёл… Он сворачивается. Голова прижимается, и спина выгибается под дном матки. Отлично! Пощупайте. Чувствуете разницу?

Трикси пощупала, но не заметила никаких отличий. Врач тоже приложился к животу и одобрительно кивнул.

– У вас просто золотые руки, сестра, – пробормотал он.

– Теперь я поверну плод, причём так, чтобы он как бы обернулся вокруг собственного носа. Четверти круга хватит, и тогда он выйдет головой вперёд. Мэйв, будет больно, но ненадолго. Постарайся расслабиться.

Сестра Бернадетт, опытная акушерка, нажимая большим пальцем правой руки под голову младенцу, а пальцами левой – под ягодицы, медленно, но уверенно осуществила поворот плода. Ребёнок повернулся.

– Теперь голова прямо над лобковой костью… чувствуете?

К собственному удивлению Трикси вдруг поняла, о чём речь, и с энтузиазмом закивала.

– Чтобы убедиться, что она тут и останется, подержите здесь… крепче… и придерживайте ягодицы второй рукой. Иногда после поворота плод возвращается в прежнюю позицию. Я проколю пузырь, чтобы голова начала выходить. Обычно это удобно делать пинцетом.

Сестра вновь вымыла руки и проколола пузырь. Околоплодная жидкость хлынула на кровать.

– Пока что надо проверить место родничка, так мы поймём, как он лежит… отлично! Головка уже продвинулась. Просто идеально. Теперь нам нужно несколько хороших схваток, и второй ребёнок родится.

Она улыбнулась Мэйвис, и та заулыбалась в ответ.

Шли минуты. Сестра взглянула на часы.

– С рождения предыдущего малыша прошло двадцать пять минут, и схваток больше не было. Сердечный ритм плода растёт. Нельзя, чтобы так продолжалось дольше получаса.

Трикси не ожидала осложнений. Она понятия не имела, что ответить и пробормотала что-то насчёт того, что матери надо отдохнуть.

– Чушь! – рявкнула сестра Бернадетт. – Вас что, ничему не учат? Смотрите внимательно, опыт – лучший учитель. Однажды вы можете оказаться в такой ситуации, и вам некому будет помочь.

Одна мысль о подобном приводила Трикси в ужас, и она промямлила:

– Да, сестра.

– Нельзя позволять матке расслабляться слишком надолго, это рискованно и для матери, и для ребёнка. Мы не знаем, в каком состоянии плацента, а это источник жизни для плода. Если это однояйцевые близнецы… что это значит, сестра?

– Это значит, что они развились из одной яйцеклетки.

– Правильно. В этом случае после рождения первого малыша плацента может отделиться от стенки матки, пока второй ещё находится в утробе. Продолжать, думаю, не стоит.

Сестра намекала на то, что Мэйвис прекрасно слышит этот диалог, и предпочла, чтобы та не знала: если плацента однояйцевых близнецов отделяется после рождения первого и до рождения второго младенца, второй лишается кровоснабжения и погибает в утробе. Более того, мать в этом случае может умереть от кровопотери, поскольку сокращения мышц матки контролируют кровотечение во время третьей стадии родов. Если второй плод всё ещё находится в матке, это мешает завершению процесса, и плацентарная площадка начинает кровоточить.

Сестра снова попросила Трикси измерить пульс плода. Он по-прежнему держался на отметке сто шестьдесят.

– Удовлетворительно. Теперь я собираюсь стимулировать матку. Есть три простых способа. Назовите их.

Трикси ничего не приходило в голову.

– Возмутительно! Чему вас вообще учат? У вас же были лекции по близнецам?

– Кажется да, сестра.

– Вам кажется! Надеюсь, что вы не спали на занятиях.

– Что вы, никогда, – неубедительно заверила её Трикси.

– Уж надеюсь! Мы можем стимулировать сокращение шейки матки, проколов околоплодный пузырь. Это я уже сделала, чтобы головка продвинулась после поворота плода. Однако схваток это не вызвало. Во-вторых, мы можем помассировать дно матки, как мы делаем, чтобы перейти к третьей стадии родов.

Сестра энергично помассировала живот Мэйв, но желаемого эффекта не достигла.

– Если эти два способа не срабатывают, мы можем приложить первого ребёнка к груди. И что произойдёт, сестра?

Трикси боялась услышать новый вопрос, но этот оказался особенно ужасным. Она сглотнула и покачала головой.

– Как вы, разумеется, знаете, задняя доля гипофиза выделяет гормон под названием питуитрин.

Трикси кивнула, стараясь изобразить знающий вид.

– Питуитрин, как вам известно, участвует в процессе лактации.

– Конечно, сестра.

– Опишите, пожалуйста, роль питуитрина для лактации.

«Кто меня тянул за язык…» – с горечью подумала Трикси.

– Поскольку вы, очевидно, не в курсе, я вам объясню. Когда младенец стимулирует сосок, это активирует заднюю долю гипофиза, которая начинает выделять питуитрин, и он воздействует на гладкие мышцы, окружающие молочные железы и протоки. Это приводит к выделению молока. Но кроме этого – запомните, – питуитрин стимулирует сокращение мышц матки.

Сестра Бернадетт положила девочку на грудь матери, но малышка была слишком слаба и не сосала.

– Прошло уже полчаса с рождения первого ребёнка. Матка может оставаться инертной часами, и всё это время риск для матери и ребёнка растёт. В этот момент требуется врачебное вмешательство.

Тем временем врач распаковывал свой чемоданчик и выкладывал лекарства, шприцы и инструменты, включая акушерские щипцы.

– Что нужно в первую очередь подготовить для медицинского вмешательства?

Трикси, вновь оказавшись в центре внимания, оглядела инструменты.

– Щипцы, наверное.

– Чушь. Щипцы будут последним инструментом, который мы применим. Для начала нам надо добиться сокращения матки. В прошлом для этого использовали хинин, но сейчас это не рекомендуется. Как вы, возможно, помните, существует синтетический аналог питуитрина – питоцин. Это гораздо более надёжное и безопасное средство. Полагаю, доктор собирается использовать именно его.

Сестра Бернадетт посмотрела на врача.

– Именно так, сестра. Я готовлю маленькую дозу – четверть миллилитра – для внутримышечной инъекции. Если мышцы матки не среагируют, процедуру можно повторять каждые тридцать минут в течение двух часов. Но я надеюсь, что после первой инъекции мы увидим результат.

– Питоцин обычно работает, – продолжала сестра, – но для него есть ряд противопоказаний. Назовите их.

Трикси вновь оказалась под огнём. Она отчаянно пыталась вспомнить лекции, но так устала, что ей ничего не приходило в голову.

– Ну же, сестра. Так не пойдёт. Питоцин нельзя использовать, если стимуляция матки может оказаться опасной для матери или ребёнка. Во-первых, диспропорция: если вы видите, что таз слишком узкий или искривлённый, как это бывает при рахите, и плод не может опуститься, питоцин принесёт только вред. Далее, неправильное положение плода, обратное или косое. Если питоцин даётся слишком рано, до того, как сделан наружный поворот, ребёнок будет сдавлен. Наконец, надо учитывать состояние плода. Какое в этом случае противопоказание для использования питоцина, сестра?

Наконец-то у Трикси был ответ.

– Сердце!

– Превосходно. Состояние плода можно определить по пульсу. Замерьте его, пожалуйста, ещё раз перед уколом.

Трикси опять послушала пульс.

– Пульс сто семьдесят, сестра, и довольно ровный.

– Это неплохо, именно потому, что он ровный. Следует беспокоиться, если сердечный ритм становится рваным. Думаю, мы готовы, доктор.

Врач ввёл четверть миллилитра питоцина, и все застыли в ожидании. Мэйвис было тепло и спокойно, и она уснула. Медики были встревожены. Сестра сидела, положив руку на верх живота роженицы, но схваток не было. Она два раза измерила пульс – результат был тем же и даже выше. Прошло полчаса. Она посмотрела на врача.

– Думаю, теперь я введу тридцать миллилитров, сестра, – сказал он.

Сестра Бернадетт кивнула. Они вновь принялись ждать. Сердце ребёнка билось быстро, слишком быстро, и сестра тревожно кусала губы. Прошло ещё двадцать минут. Схваток не было. Сестра Бернадетт и врач переглядывались, и Трикси чувствовала, как растёт напряжение.

Потом она рассказывала, что всё произошло одновременно: мощное сокращение матки, и тут же – поток крови из вагины, пинта[23] или даже больше.

– Плацента отделилась, быстро дайте мне внутриутробный стетоскоп! – в панике воскликнула сестра Бернадетт. Мэйвис проснулась, и сердце плода стучало так быстро, что сестре никак не удавалось посчитать пульс.

– Надо немедленно извлекать младенца. Мэйвис, сдвиньтесь к изножью кровати. Не обращайте внимания на кровь, просто сползите и поднимите ноги к груди. Сестра, удерживайте ноги в литотомическом положении.

Обезболивающего не было. Даже для укола петидина было слишком поздно. Мэйвис предстояло вытерпеть. Газовоздушная анестезия могла бы облегчить её страдания, но всё равно это нельзя было назвать полным обезболиванием.

Сестра вновь потянулась за стетоскопом Пинара. Пульс опустился до пугающих восьмидесяти ударов в минуту.

– Нельзя терять ни минуты, – прошептала она.

Врач ввёл два пальца в вагину, стараясь максимально растянуть промежность, после чего разрезал её ножницами для эпизотомии. Мэвис издала душераздирающий вопль, и в комнату ворвалась Мег. Увидев сестру, лежащую с задранными ногами в луже крови, она закричала: «Убийцы!» – и подскочила к кровати. Она попыталась наброситься на врача, но сестра Бернадетт схватила её за плечи. Мег кинулась на неё, словно тигрица, и отвесила ей такую пощёчину, что бедная монахиня отлетела к стене.

– Если вы вмешаетесь, Мэйвис умрёт. Выбора нет. Можете не верить, но мы знаем, что делаем. Мы работаем, чтобы спасти и мать, и ребёнка. Если вы нам помешаете, ваша сестра погибнет.

Мег непонимающе уставилась на неё. Слова сестры Бернадетт так потрясли её, что она утихла.

– Если вы хотите помочь, а я знаю, что хотите, держите эту маску над лицом сестры… удерживайте её над носом и ртом. Поверните ручку на максимум и тихо говорите с Мэйвис, старайтесь её успокоить.

Ей больно, но если вы будете меня слушаться, то очень ей поможете. Вы ей нужны. От этого зависит её жизнь.

Мег успокоилась и занялась анестезией. Оказалось, что самой лучшей идеей было привлечь её к делу.

Сестра Бернадетт послушала пульс плода. Он упал до шестидесяти ударов в минуту и был слабым и неровным. Врач ввёл в вагину ветвь щипцов и тихо сказал Трикси:

– Что бы ни произошло, держите её ноги, она не должна шевелиться.

Трикси дрожала, её тошнило, но она всем весом налегла на ноги Мэйв.

– Сестра, внутренний зев всё ещё полностью открыт, слава богу, но головка по-прежнему за тазом. Можете надавить на дно матки, чтобы попробовать немного опустить ребёнка? Нельзя терять время.

Сестра нажала на живот Мэйв двумя руками и надавила со всех сил. Из вагины хлынул поток крови и мекония и забрызгал врача с ног до головы, но тот не обратил на это ни малейшего внимания.

– Быстро. Головка немножко опустилась. Сильнее.

Сестра надавила ещё, и у Мэйв начались схватки. Врач ввёл ещё одну ветвь щипцов по другую сторону головки ребёнка. Из-под маски были слышны сдавленные крики Мэйв, но Мег с мрачным видом продолжала удерживать маску на месте.

Врач медленно и аккуратно потянул за щипцы, в то время как сестра Бернадетт продолжала давить.

– Держите ноги, – тихо сказала она Трикси. – Ей нельзя двигаться.

Трикси потребовалось приложить все силы, чтобы удержать Мэйв на кровати.

Через полминуты головка появилась на свет. Лицо ребёнка было бесцветным. Сестра тут же схватила пару ватных тампонов и тонкий катетер и попыталась прочистить воздушные пути, но младенец не пошевелился и не попытался вздохнуть.

Врач подцепил пальцем показавшееся плечо малыша и одним стремительным движением извлёк его и положил матери на живот. Это была ещё одна девочка, бледная и безжизненная. Она выглядела мёртвой.

Между первым кровотечением и появлением ребёнка прошло всего девяносто секунд, но Трикси эти секунды показались полутора часами. Время словно бы растянулось. Даже ровное тиканье часов как будто замедлилось – словно мир замер.

Ребёнка отделили от матери. Девочка напоминала тряпичную куклу и казалась совершенно безжизненной. Сестра отнесла её к камину. Доктор коснулся безжизненно висящей ручки и взглянул на монахиню.

– Сделайте, что возможно, – печально сказал он. – Есть вероятность, что придётся…

Но времени на разговоры не было. Хлынул новый поток крови, и пуповина, уходившая одним концом в вагину, удлинилась.

– Плацента выходит. Быстро, сестра, принесите лоток.

Трикси попыталась шагнуть, но ноги её так тряслись, что она не могла пошевелиться. Плацента выскользнула и упала на пол.

– Потом осмотрим, – сказал врач и отодвинул её ногой. – Для начала надо остановить кровотечение.

Кровь продолжала течь, а потом вдруг хлынула с новой силой. Перспективы казались довольно мрачными. Мэйвис уже не было больно, но она невероятно ослабла от пережитого и сильно вспотела. От знаменитой уверенности Мег не осталось и следа. Она тихо сидела у изголовья сестры, гладила её по голове и тихо шептала что-то нежное.

Врач энергично массировал матку, чтобы выдавить сгустки крови. Мэйвис застонала и слабо двинула ногой.

– Кажется, все сгустки вышли. Теперь надо ввести эргометрин внутривенно, и мне надо, чтобы вы создали внешнее давление на матку, пока я готовлю инъекцию. Вы когда-нибудь это делали, сестра?

Трикси покачала головой.

– Приступайте. Это займёт всего пару минут, но нельзя, чтобы матка расслаблялась, иначе может начаться новое кровотечение. Так, встаньте здесь… положите левую руку на живот прямо над пупком, а правую сожмите в кулак и надавите ей как можно ниже под лонным сочленением… да, здесь… теперь изо всех сил давите правой рукой вверх и сожмите матку руками как можно сильнее… крепче… Вот так. Держите.

Врач подошел к чемоданчику, чтобы взять лекарство для инъекции. Вернувшись к кровати, он туго перевязал Мэйв руку, чтобы сделать укол в вену в локтевом сгибе, но у него ничего не вышло. Мэйв потеряла столько крови, что вены у неё стали совершенно неразличимыми. Доктор сделал несколько попыток, но всё было напрасно. Он тихо выругался.

– Продолжайте давление, сестра. Важно не допустить ещё одно кровотечение – оно может повлечь за собой смерть. Надо сделать внутримышечный укол. Он подействует не так быстро, но раз вену обнаружить не удаётся, у нас нет выбора.

Трикси продолжала давить на матку. Акушерка ослабела, ей было дурно, но нездоровый вид Мэйвис и страх очередного кровотечения и его последствий придавали ей сил.

Врач вернулся и быстро сделал укол в бедро.

– Должно сработать. Теперь я вас заменю, – сказал он Трикси, – а вы бегите и звоните в больницу.

– Нет! – вмешалась Мег. – Нет, я не дам её забрать!

– Помолчите, женщина, и не мешайте нам! – прикрикнул на неё врач. – Если бы Мэйвис рожала в клинике, как я говорил ещё полгода назад, этого всего можно было бы избежать.

Мег притихла.

Сестра Бернадетт отнесла малышку к камину, замотала её в тонкую шерстяную ткань и прочистила дыхательные пути тоненьким катетером. Из носа, рта и глотки удалили кровь, слизь и меконий. Сестра придерживала язык девочки тонкими щипчиками, поскольку он мог запасть в глотку и перекрыть доступ воздуха. Она переворачивала ребёнка вниз головой на несколько секунд, а потом снова выдыхала воздух, приложив губы к её носу и рту. Сестра Бернадетт переворачивала её, массировала ей спинку снизу вверх, а потом снова прочищала дыхательные пути. Затем настала очередь процедуры под названием «Колыбель Евы» – голову и ножки ребёнка по очереди поднимали под углом в сорок пять градусов. Девочка не реагировала. Монахиня начала искусственное дыхание рот в рот – она набирала в грудь воздух, три раза дула в крохотные белые губы, двадцать секунд качала малышку и снова три раза выдыхала ей в рот. Спустя две минуты она опять замерила пульс.

И тут сестра Бернадетт просияла.

– Слышу слабый пульс – около восьмидесяти ударов в минуту. Слава богу!

Она продолжала трудиться. Вдруг девочка коротко, судорожно втянула воздух и вновь замерла, как будто не дыша. Но младенцы могут дышать так тихо и слабо, что это почти незаметно для наблюдателя. Сестра по-прежнему слышала слабое биение сердца, поэтому не останавливалась. Пару минут спустя ребёнок вновь судорожно втянул воздух, а через тридцать секунд – снова. Это продолжалось почти полчаса, и за это время пульс выровнялся до сто двадцати ударов в минуту.

У сестры Бернадетт не было ни лекарств, ни кислорода, ни инкубатора, ни современного оборудования для реанимации новорождённых с белой асфиксией. В её распоряжении были только вышеописанные методы, и девочка выжила.



Внутримышечная инъекция эргометрина сработала через пять минут. Матка сжалась в плотный твёрдый комок, и угроза кровотечения исчезла. Бедная Мэйв выглядела ужасно – бледная, холодная, покрытая испариной от боли и кровопотери. Она пережила шок, но состояние её было стабильным. Следовало немного поспать, поэтому врач ввёл ей морфин, что было невозможно ранее, когда ребёнок ещё находился в утробе. Роженица уснула.

Врач приготовился накладывать швы. Теперь спешить было некуда, поэтому он обезболил область вокруг промежности и вагинальной стенки и присел, ожидая, пока анестезия подействует. Когда препараты сработали, доктор смог заняться последствиями эпизиотомии. Он с облегчением отметил, что шейка матки не пострадала.

Тем временем Трикси звонила в больницу, чтобы к ним выслали дежурный автомобиль. Она стянула шапочку и халат, но забыла снять маску. Руки, ноги, одежда – всё было покрыто кровью. Когда она бежала по улице, то не замечала, как странно поглядывают на неё прохожие. Только оказавшись внутри телефонной будки она поняла, что забыла взять три пенса, чтобы позвонить. Пришлось остановить какого-то мужчину.

– Можете дать три пенса? Надо срочно позвонить.

В этот момент она вспомнила про маску и сорвала её. Её руки дрожали, и она поняла, что вся перемазана кровью.

– Мне нужны три пенса. Я забыла их взять. Мне надо позвонить в больницу.

Голос Трикси звучал визгливо. Мужчина неуверенно залез в карман и протянул ей деньги.

– Спасибо.

Она нырнула в телефонную будку, но руки у неё так тряслись, что ей не удалось набрать номер или сунуть монетки в щель. Пришлось звать на помощь всё того же прохожего.

– Выглядите неважно, сестричка, – сказал он.

У Трикси не было сил отвечать, поэтому она просто сунула ему листок бумаги.

– Наберите этот номер, пожалуйста.

Раздался гудок, и трубку сразу же сняли. Трикси коротко изложила ситуацию и продиктовала адрес.

– Мы немедленно вышлем машину.

– Вас довести до дома? – спросил мужчина.

– Доберусь. Спасибо за заботу.

Когда Трикси вернулась, Мег кричала на врача и сестру Бернадетт.

– Убийцы! Смотрите, что вы наделали! Вы её искалечили! Я уж доложу, кому следует. Только посмотрите, сколько крови! Вы её чуть не убили!

Врач пытался защищаться:

– Плацента отделилась преждевременно, кровопотеря произошла из-за этого. Я тут ни при чём.

– Лжец! Судье это будешь рассказывать! Коновал!

Она повернулась к сестре Бернадетт.

– А вы ничем не лучше! Уморите ребёночка! Это ваша будет вина, ежели она помрёт. Я этого так не оставлю.

Врач в панике смотрел на монахиню.

– Можете ей объяснить?

– Вряд ли, – вяло ответила та. Её глаз отёк из-за оплеухи. – Мы уже полгода пытаемся, и всё впустую. Тут никакие объяснения не помогут.

– Я этого так не оставлю, уж погодите у меня, вы за всё заплатите!

Мег закатила глаза и сплюнула на пол.

Прибыла выездная команда врачей-гинекологов. Все крупные больницы держали в штате медиков, которые готовы были экстренно выехать на домашние роды. Они гордились тем, что должны были приезжать на любой вызов за двадцать минут, – и обычно так и происходило. В этот раз сюда приехали врач-акушер, педиатр и медсестра, вооружённые инкубатором, кислородным баллоном, капельницами, лекарствами, обезболивающими и прочими приспособлениями для операций и детской реанимации. Они вошли в тесную, душную комнатку, которая напоминала поле битвы – кровь в буквальном смысле была повсюду. Перепачканный с ног до головы врач зашивал пациентку. Плацента по-прежнему лежала на полу. Сестра Бернадетт, возившаяся с младенцем, выглядела так, словно побывала на передовой – лицо её побагровело и отекло, под глазом наливался синяк, а одежда была залита кровью. Странно одетая женщина в зелёном враждебно уставилась на прибывших.

– Снова убийцы, – прошипела она. – Я её не отдам.

Врачи начали советоваться. Мэйв мирно спала благодаря уколу морфина, но она потеряла много крови и пережила серьёзный шок. Ей поставили капельницу с плазмой крови.

Плаценту собрали с пола и осмотрели. С виду она казалась целой. Доктор ощупал живот женщины. Матка была жёсткой на ощупь и размером с грейпфрут – как и полагалось. Он оглядел тесную комнату, в которой не было никаких медицинских аппаратов, роженицу в состоянии шока, мирно спящую в колыбели старшую девочку, сестру Бернадетт с младенцем с асфиксией на руках и оценил масштаб кровопотери.

– В подобных обстоятельствах – с незапланированным рождением близнецов, тазовым предлежанием, преждевременным отделением плаценты и кровопотерей – женщина легко могла умереть. Вы славно поработали, коллега.

– Спасибо, – вяло ответил врач. Он выглядел крайне истощённым. – Мы старались.

– Старались! – воскликнула Мег. – Да вас за решётку надо! Если б вы её сразу посадили на родильный стул, как я велела, этого бы не произошло!

Приехавшие врачи удивлённо на неё уставились.

– Не обращайте внимания, мы так и работали, – прошептал доктор. – Её не переубедить.

Медсестра забрала девочку у сестры Бернадетт и положила её в инкубатор, разогретый до девяноста пяти градусов по Фаренгейту[24]. Воздух внутри увлажнялся, чтобы слизистые оболочки не пересыхали. Малышка дышала, но неглубоко. Мышцы были вялыми, а кожа – синеватой. Сердце билось ровно, но слабо. Педиатр осмотрел ребёнка и ввёл один кубик лобелина в пуповинную вену и помассировал еёпо направлению к животу. К инкубатору подключили кислород и настроили тридцатипроцентную подачу.

Педиатр посоветовал немедленно отвезти новорождённую в больницу на Грейт-Ормонд-стрит. Как ни странно, Мег, которая так яростно протестовала против самой идеи клиники для сестры, не стала возражать. Девочку держали в больнице шесть недель, пока она не набрала вес, после чего её вернули домой. Близняшки набирались сил и выросли крепкими и здоровыми – их воспитали мать и тётка. Посетители рынка на Крисп-стрит то и дело встречали их в овощной лавке и полюбили девочек всем сердцем.



Тридцать лет спустя я навестила Трикси, которая незадолго до того переехала в город Базилдон в Эссексе. Мы отправились за покупками, и она настояла, чтобы мы зашли на рынок. Там было шумно и людно, а торговцы за прилавками, как это было принято в старину, громко зазывали народ. И тут я услышала пронзительный женский голос:

– Лучшие яблоки, тридцать пенсов за фунт, дешевле не найдёте! Лучшие бананы, дыни, грейпфруты!

Мы подошли к прилавку.

– Ну? Что брать будете? – осведомилась женщина.

Я ахнула, увидев перед собой двух совершенно одинаковых особ в уродливых коричневых платьях, подпоясанных кожаными ремнями, в мужских сапогах и с туго завязанными на головах шарфами. У меня пропал голос.

– У меня нет времени ждать, пока вы решите. Следующий!

Все эти годы словно куда-то исчезли.

– Меган-Мэйв! – воскликнула я.

– Что? – хором спросили женщины. Чёрные глаза воинственно вспыхнули.

– Меган-Мэйв! Не может быть!

– Мэйв наша мать, а Мег – тётка. Чего вам надо?

– Ничего.

Трикси улыбнулась мне, и мы с хихиканьем удалились.

Уличная Мадонна

Я видел их на Хай-Холборн. Они выделялись в оживлённой, шумной толпе тем, что двигались совершенно бесцельно: им некуда было идти и нечего делать, они потерялись, пропали. Кроме того, они выделялись своей бедностью. На самом деле уровень благосостояния – вещь относительная, и мы превращаемся в нищих лишь тогда, когда жизнь становится для нас необитаемым островом, который не даёт нам ни пищи, ни укрытия, ни надежды. Они очевидно проиграли в азартной игре, которую мы называем успехом. Если бы этот мужчина, эта женщина, это дитя вдруг застонали от боли, заглушив своими криками грохот телег, их несчастье и тогда не было бы более очевидным.
Он плёлся в небольшом отдалении от жены, опустив плечи. Казалось, что жизнь уже давно трепала его и, дождавшись, пока он кое-как встанет на ноги, вновь валила его на землю. На согбенном теле болтались зелёные тряпки, а в прорехах сапог мелькали голые ноги. Он, впрочем, вызывал не только жалость – перед вами был человек, которому вы бы с радостью дали полкроны, чтобы успокоить совесть, но не решились бы оставить его наедине со своим чемоданом!
Она примотала к себе ребёнка старой бурой тряпкой. Возможно, ей было лет двадцать пять, но выглядела она на пятьдесят, поскольку никто не заботился о ней и не давал ей поводов гордиться собой, что так важно для женщин. Ей даже не суждено было стать для кого-то желанной или нужной, а ведь благодаря этому и расцветает бескорыстная женская душа. Её мужчине явно было бы легче одному. Когда-то она считалась красивой.
Какой стыд! Нести по улице своё тело в каких-то обносках под взглядами аккуратно одетых дам, видеть жалость в глазах других жён и матерей и плестись, точно рабыня за этим шаркающим подозрительным типом. Может ли быть худшая пытка для женщины?
Он шёл впереди, и у неё была возможность обдумать, почему же она вышла за него замуж? Порой он оборачивался и подзывал её жестом, ожидая, что она прибавит шаг. Она не обращала на него внимания и продолжала плестись, влекомая милосердной инерцией.
Вдруг ребёнок проснулся и принялся ёрзать и изгибаться, как это свойственно младенцам. Мать крепче прижала к себе его крохотное тельце. Она остановилась, подошла к витрине, оперлась коленом на бордюр, сунула палец в шаль и опустила взгляд на малыша…
Поверьте, в этот момент вы бы уже не жалели её – вы бы начали преклоняться перед ней. Улыбка смягчила и разгладила её точёное лицо, и на нём проступил образ прекрасной Мадонны – единственное возвышенное, что осталось в них двоих. Это была та же вечная улыбка, от которой таяли сердца бесчисленных поколений мужчин. Когда мужчина впервые видит, как женщина так смотрит на его ребёнка, в его душе что-то сжимается. Они видят эту улыбку посреди подушек в спальнях, где слабо пахнет духами, в детских комнатах – во всех этих уютных гнёздышках, которые они так трудолюбиво строили, чтобы защитить собственный мир. Но нет, всё та же щедрая улыбка во всём её неуловимом великолепии сияла здесь, в окружении лондонской грязи.
Они смешались с толпой и были забыты, а я продолжал свой путь, зная, что в нищете и несчастье кроется неукротимая полнокровная сила, которая и правит нашим миром, к счастью или к несчастью.
Двое нищих в лондонской толпе, а на груди матери – само Будущее. Несчастная и великолепная Уличная Мадонна…
Г. В. Мортон, впервые опубликовано в «Дейли Экспресс» в 1923 году.

Человеческая память – странная штука. Наш мозг состоит из миллионов, возможно миллиардов, взаимосвязанных соединений, питаемых электрическими импульсами. В них хранятся наши воспоминания, которые порой забываются на много лет и словно бы теряются. Но они по-прежнему внутри нас и ждут только искры, которая вернёт их к жизни.

Сборник статей Г. В. Мортона послужил для меня такой искрой. Как-то раз я взяла его с собой в отпуск и после насыщенного дня, заполненного плаванием и катанием на велосипеде, села с книгой под последними лучами вечернего солнца. Когда я читала это прекрасное, трагическое описание опустившегося мужчины и несчастной женщины, я вдруг вспомнила семью Лейси. Я совсем забыла о них. Первую страницу статьи, где говорилось о нищей паре на лондонской улице, я прочла бездумно, но за ней следовало душераздирающее и вместе с тем оптимистичное описание материнской любви. Искра памяти вспыхнула, и история семьи Лейси, как принято говорить, встала у меня перед глазами. Оставалось лишь записать её.



Джону Лейси принадлежал паб «Остролист» неподалеку от Поплар-Хай-стрит. Когда мы познакомились поближе, мне стало казаться невероятным, что пивовары Труманы вообще выдали ему лицензию и платили зарплату, но в профессиональном мире встречаются вещи и почуднее, и он наслаждался ролью, которой щедро одарила его судьба.

У Джона Лейси обнаружили диабет с поздним началом. Он не слишком прогрессировал, и врач сказал Джону, что тот может контролировать болезнь с помощью диеты с пониженным содержанием сахара и углеводов. Но Джон Лейси отказался от ограничений, и уровень сахара в его крови только рос. Ему выписали инъекции инсулина, и врач рассудил, что раз уж пациент не следит за своим питанием, он вряд ли будет регулярно делать себе уколы. В связи с этим он обратился к сёстрам ордена Святого Раймонда Нонната, чтобы те дважды в день приходили к Джону Лейси. Процесс занимал массу времени. В те дни применяли раствор инсулина, и каждый укол действовал только двенадцать часов. Нас часто просили взять на себя диабетиков, поскольку рассчитать и набрать нужную дозу лекарства и ввести его под кожу было очень непросто.

Мы с сестрой Евангелиной отправились оценить состояние мистера Лейси. Паб располагался в переулке и не вызывал желания в него заглянуть. Это был узкий и грязный проулок, несколько домов в нём разрушили бомбы, а некоторые стены держались только благодаря подпоркам. Заведение не бросалось в глаза – его фасад ничем не отличался от окружающих зданий: бурая краска, облетавшая хлопьями, грязные окна, узкая, вечно закрытая дверь. Единственным, что выделяло паб в ряду соседей, была вывеска, – но она была такой старой, что болталась на одном гвозде, и краска с неё давно уже слезла.

Мы вошли через паб – это был единственный путь в квартиру хозяина на втором этаже. Площадь заведения составляла около двадцати квадратных футов[25], здесь были высокие потолки и деревянный пол. По залу было расставлено несколько дешёвых деревянных столов со стульями, вдоль одной из стен высилась барная стойка. С потолка свисала погасшая лампочка, вокруг которой жужжали мухи. Стены и потолок были выкрашены в грязно-жёлтый цвет. На стене висела картинка, но настолько грязная и тусклая, что сложно было сказать, что на ней изображено: морской пейзаж или охотничья сценка.

Мы пришли в половину первого, к открытию, но в пабе, где в это время дня должно быть людно, сидел всего один посетитель – усатый мужчина неопределённого возраста посасывал пиво, уставившись на стену. Тишина действовала на нервы.

За стойкой показалась женщина, без энтузиазма вытиравшая стаканы грязной тряпкой. Для официантки она была слишком стара. Серые волосы были завязаны в неаккуратный узел, а вдоль бледного, морщинистого лица свисали выбившиеся патлы. Её взгляд был тусклым и безжизненным, губы – бесцветными, ей недоставало зубов, а сама она была малорослой и тощей. Когда мы вошли, она подняла глаза.

– Вам мистера Лейси, небось? Давайте отведу.

Она повернулась к мужчине с усами.

– Присмотрите за баром чуток, а, мистер Харрис? Ежели кто придёт, свистните меня?

У неё был виноватый, подобострастный вид, голос в полупустом помещении звучал жалко. Мужчина фыркнул и продолжил потягивать пиво, наблюдая за нами.

Вслед за женщиной мы поднялись по тёмной голой лестнице.

– Света нет, – сказала она. – Под ноги смотрите.

Она отвела нас в спальню. В просторной комнате на кровати лежал грузный розовощёкий мужчина. Здесь тоже было множество мух. Помимо кровати тут стоял стол, заваленный окурками, а также грубый деревянный шкаф. На дворе было лето, и мужчина лежал совершенно голым, если не считать тоненького армейского одеяла, наброшенного на живот. В комнате царила полутьма – солнечному свету не удавалось проникнуть сквозь грязь на окнах.

– Пиво принесла, Энни?

– Нет, Джон, это сёстры пришли.

– Бесполезная лентяйка, я же велел принести мне пиво. Не нужны мне твои чёртовы сёстры.

Сестра Евангелина затопала по комнате.

– Не смейте называть нас «чёртовыми сёстрами» и не забывайте о вежливости, пожалуйста. Что вы делаете в постели посреди дня? Сядьте.

– Да кто вы такая?

– Я – «чёртова сестра». Садитесь. Ну же.

Джон Лейси смерил её изумлённым взглядом и не без труда сел, старательно удерживая на себе одеяло. Женщина прокралась в угол и встала там, робко перебирая фартук.

– Так-то лучше. Теперь скажите, что у вас за болезнь такая, с которой не справляется добрая порция солей?

– Я болен.

Он застонал и поднял глаза к потолку.

– Чушь. Вы просто толстый, в этом всё дело. Когда вы в последний раз опорожняли кишечник? Хорошая чистка, вот что вам нужно.

– Нет-нет, я болен, я в агонии! – Он вновь застонал и потёр грудь и живот. – Всё кончено. Вы опоздали, сестра, я умираю.

Мужчина откинулся на подушки и слабо вздохнул.

– Оно и к лучшему, если кого интересует моё мнение.

Джон Лейси распахнул глаза.

– Что?

– Старый вы мошенник, вы точно так же умираете, как эта вот медсестричка. Что с вами не так?