Дункан рассмеялся.

— Вы весьма непосредственны, — сказал он. — Впрочем, возможно, это знамение времени. Со времен моей молодости многое изменилось.

— А что именно? — поинтересовалась она. Дункан замялся.

— Сразу и не ответишь, — задумчиво произнес он. — Да вот взять хотя бы спиртные напитки. Теперь никому и в голову не придет пить джин с итальянским вермутом. Вкусы испортились, упростились.

Пейтон невольно хмыкнула: своеобразная иллюстрация перемен. Суждение человека из великосветского общества, в котором ей удалось неожиданно побывать, да и то благодаря Барри. И будь она с мужем, то провела бы время иначе — пустилась бы в настоящее приключение, не сравнимое с биглингом, хотя для того и пришлось бы идти в какой-нибудь бар, чтобы завести романтическое знакомство. Но могло случиться и по-другому. Возможно, пришлось бы скучать в гостиничном номере или бродить по музеям, превратившись в туристку.

— Бог мой! — неожиданно воскликнул Дункан, взглянув на часы. — Нам пора возвращаться, иначе опоздаем на ланч. Дорогая, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Вы живете своим умом, у вас яркий характер. Когда будете снова в Англии, но только одна, дайте мне знать. Я с вами непременно увижусь.



Однако снова побывать в Англии Пейтон было не суждено. Вскоре она забеременела и не могла представить себе, что в таком непривлекательном состоянии ей откроют объятия и пылко произнесут: «Вы такая очаровательная. Я не могу без вас жить и возьму вас к себе вместе с ребенком».

Затем она родила, и начались бесцветные будни, связанные с заботой о сыне. Пейтон кормила его, меняла ему пеленки, ежедневно гуляла с ним, ходила с ним по врачам. Казалось, Кэш все время болел — отит, насморк, понос, экзема сменяли друг друга.

Перед тем как родить, Пейтон наивно предполагала, что, разрешившись от бремени, она станет вести размеренную, спокойную жизнь, занимаясь домашним хозяйством и гуляя с ребенком в парке. Действительность посмеялась над ней. Как правило, бессонные ночи, утомительное кормление грудью, неизменно сопровождавшееся отрыжками малыша, грязные пеленки, испускающие зловоние, бесконечный оглушительный плач вечно чего-то требующего ребенка — вот с чем столкнулась Пейтон.

Бессонные ночи сделали свое дело. Она осунулась, подурнела, не подымал настроения и отвисший дряблый живот, а на оздоровительную гимнастику ни сил, ни времени не хватало. Все время занимал Кэш.

Однажды, когда он стал уже ползать, Пейтон расстелила на полу одеяло, чтобы дать ребенку возможность поупражняться. Однако не прошло и минуты, как Кэш перевернулся на спину и без видимой причины заголосил, растирая руками слезы. Его лицо сморщилось, покраснело, мелькнули редкие зубы. Он казался маленьким, сморщенным старичком, капризным и желчным. Пейтон опустилась на пол и, прислонившись к стене, нервически рассмеялась. Потянуло зловонием, но она даже не шевельнулась.

В комнату вошел Барри. Он недоуменно взглянул на Пейтон, затем подошел к ребенку и, подняв его, положил на столик для пеленания.

— Успокойся, не плачь, — мягко произнес Барри. — Сейчас снимем все грязное и хорошенько помоемся. Зачем тебя так укутали? Жара, а кондиционер не работает.

Оставив на столике грязный зловонный сверток, Барри снова взглянул на Пейтон и, забрав ребенка с собой, вышел из комнаты.

Глава двадцать первая

— Я буду нежен, — сказал Джермано, — больше боли не причиню. Наоборот, ты получишь настоящее удовольствие. — Он открыл принесенный с собою тюбик и, выдавив на ладонь столбик белого крема, извлек из трусов свой огромный член и принялся его натирать.

Пейтон легла на кровать, но перед тем как опустить голову на подушку, поймала свое изображение в зеркале, висевшем на двери. Она походила на мотылька, попавшего в вентилятор, — вся в поту, косметика расползлась, прическа распалась, и волосы рассыпались по плечам. В то же время она изнемогала от вожделения.

Но вот пенис снова вонзился ей между ног, и ей опять показалось, что влагалище разрывается. Намазанный кремом член меньше не стал. А вдруг она забеременеет? Джермано презервативом пренебрегает.

Когда Пейтон встречалась с Эрни, она пошла к гинекологу, чтобы поставить противозачаточный колпачок, после чего, перед тем как отдаться страстному португальцу, неизменно вспоминала об унизительной процедуре.

Тогда она, несмотря на уверения медсестры, что доктор скоро придет, долго сидела, расставив широко ноги, в гинекологическом кресле, напоминая индейку, которую собрались фаршировать. В конце концов появившийся гинеколог, похожий на мясника, настроения не улучшил.

— Шире ноги! — резко произнес он. — Еще! Еще!

Закончив осмотр с помощью какого-то аппарата, гинеколог скривил губы в улыбке и, казалось, испытующе посмотрел на нее, словно пытаясь определить, хватит ли у нее сил выслушать неблагоприятный диагноз.

— У вас шейка матки слишком большая, — наконец раздраженно произнес он, словно ничего подобного в практике не встречал. — Я вам поставлю колпачок семьдесят пятого размера.

Джермано перевернулся на спину, увлекая за собой Пейтон; теперь она оказалась сверху, а он, продолжая ее терзать, стал слегка пощипывать ей соски, и от этих легких щипков, похожих на слабое раздражение после комариных укусов, Пейтон пришла в еще большее возбуждение; это было физическое соитие — ни томных вздохов, ни любовного шепота.

Но вот Джермано сдвинул ей ноги, и Пейтон испытала оргазм, но тут же пришла в смущение — ей показалось, что вместе с фонтанчиками оргазма изливается и моча. Однако эта неприятная мысль сразу забылась, ибо Джермано вскрикнул, и по тому, как дернулся его член, Пейтон сочла, что не отстал и Джермано. И впрямь — он прижал Пейтон к себе и затих.

Теперь они лежали, словно приклеенные друг к другу, — как две морские звезды, выкинутые прибоем на камень и сморщившиеся от жаркого солнца, — и Пейтон на мгновение показалось, что она любит этого человека — пусть пожилого, пусть — с объемистым животом, но зато надежного, который не подведет и который может доставить женщине настоящее удовольствие. Она все еще с наслаждением ощущала, как его необычайно огромный член покоится в ее вульве.

Но вот Джермано наконец отстранился и, сев в постели, спросил:

— Выпьем шампанского?

— С удовольствием.

— Если хочешь, закажи себе и закуску. — Джермано спустил ноги с кровати и, прикрыв гениталии простыней, потянулся за буфетным меню, лежавшим на столике.

Открыв карточку, Пейтон поежилась: пицца — 23 доллара, коктейль из креветок — 28, икра — 105.

— Пожалуй, обойдусь без закуски, — сказала Пейтон.

Вводить Джермано в дополнительные расходы она постеснялась.

— Тогда закажи только шампанское, — согласился Джермано. — Поужинаем у Сюзанны. Она великолепная кулинарка, прекрасно готовит местные блюда. Зная, что буду есть у нее, я до этого стараюсь не наедаться. Но сначала нужно помыться.

Пейтон хотелось пооткровенничать, рассказать Джермано о муже, обычном дантисте, об опостылевшем доме, о непрестижной работе, посетовать на скуку и душевную пустоту. Пейтон знала, что он женат, но, может, и его жизнь небезоблачна.

Однако доверительного разговора не получилось. Джермано ушел в ванную комнату.



Едва Пейтон выбралась из машины, к ней с лаем, источая слюну, бросились две собаки. Их остановил окрик Джермано — собаки, видно, знали его, ибо, потеряв интерес к опешившей Пейтон, стали крутиться возле него.

Дом, около которого остановился автомобиль, находился на вершине холма, а к входу вела пологая лестница, по ступеням которой, казалось, скатывалась вода, но когда Пейтон подошла ближе, то с облегчением увидала, что это всего лишь фокус, рассчитанный на обман зрения, — вода, изливаясь из какого-то невидимого источника, падала сзади лестницы.

У входа в дом их встретил слуга. Он провел их через гостиную, посреди которой располагался фонтан, выбрасывавший струи воды из нутра двух стеклянных дельфинов, голубого и розоватого, и привел на террасу, на которой — кто на диване, а кто в кресле-качалке — сидело несколько человек.

Навстречу вошедшим с дивана поднялась крашеная блондинка, чьи светло-желтые волосы напоминали ворох соломы. Протянув руку Джермано и поцеловав Пейтон в щеку, она назвалась Сюзанной, после чего представила ей собравшихся на террасе.

Среди них был и Феликс Родригес. На этот раз он выглядел вялым и апатичным, а на лице его застыло капризное выражение, какое бывает у человека, привыкшего с детства, чтобы все его желания исполнялись, и которому чем-то не угодили.

Рядом с ним на диване сидел какой-то толстяк, имя которого Пейтон пропустила мимо ушей. Он мог бы показаться непривлекательным — грузность не украшает — но его спасала красивая голова, похожая на голову римского императора, и не было бы ничего необычного, если б на ней как знак воздаваемой почести покоился лавровый венок. Тяжелая золотая цепочка поперек жилета и бриллиант, сверкавший на пальце, прекрасно гармонировали с чувственными губами и мощным подбородком.

Невдалеке от них в кресле-качалке сидел рослый, хорошо сложенный, симпатичный молодой человек лет тридцати-тридцати пяти, по виду американец. Сюзанна назвала его Дайланом.

Общество мужчин, помимо Сюзанны, разделяла брюнетка с грациозной шеей, покатыми плечами и пышным бюстом. У нее были темные миндалевидной формы глаза, нежные щеки, изящная складка губ, но лицо ее портил нос, излишне длинный и острый.

— Шампанского? — предложила Сюзанна.

— А можно мне пройти в ванную комнату? — робко спросила Пейтон. — Я хочу умыться с дороги.

— Пойдемте, я провожу вас, — сказала хозяйка дома.

Ванная комната поразила размерами. Здесь размещалась не только ванна, похожая на бассейн, но и душ, несколько раковин, красивая вешалка. На полках стояли многочисленные горшочки с нежными орхидеями.

— Пойдемте, я покажу вам дом, — предложила Сюзанна, когда Пейтон вышла из ванной.

— Здесь бильярдная, — поясняла Сюзанна, водя Пейтон по дому, — здесь гимнастический зал, а это — комната моих сыновей; они выросли и со мной уже не живут.

Пейтон удивленно вскинула брови. Сюзанна выглядела на тридцать, не больше. Трудно поверить, что у нее взрослые сыновья.

Все объяснилось после того, как Сюзанна спросила:

— Вы приехали в Рио сделать подтяжку лица?

— Нет, — растерянно ответила Пейтон.

— Впрочем, вы еще молоды, извините. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть? И вы проводите время с Джермано? Вам не кажется, что он для вас слишком стар?

— А сколько ему?

— А как по-вашему?

— Пожалуй, за пятьдесят. Может быть, шестьдесят.

— Но он все еще молодится. А вам всего двадцать шесть? Конечно, в такие годы думать о пластической операции рановато. А я подтяжку лица делала себе дважды. Мне уже сорок девять, но выгляжу лет на тридцать, не правда ли?

Пейтон искренне согласилась, и Сюзанна продолжила откровенничать.

— Джермано — мой бывший муж, но, как видите, мы с ним в дружеских отношениях. Я в хороших отношениях и с его новой женой. Правда, она живет в Сан-Паулу, и мы видимся редко. Я тоже устроила свою жизнь. Теперь у меня Дайлан.

Проведя Пейтон через картинную галерею, увешанную полотнами бразильских художников, и показав огромную кухню, Сюзанна остановилась около одной из многочисленных комнат и постучала. Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина в форменном одеянии, около ног которой толпились маленькие собачки.

— Это — Консуэла, моя экономка. — Сюзанна приветливо улыбнулась. — Я зову ее «мамой». Не знаю, что бы я делала без нее. — Почему женщина, которую она зовет «мамой», носит форменную одежду, хозяйка дома не пояснила.

— Впрочем, у меня большой штат прислуги, — проговорила она, позволив Консуэле уйти к себе. — А что делать? Стоит нанять служанку, как она слезно просит пристроить и ее мужа, а через неделю-другую заговаривает о своих братьях и сестрах. Потом доходит очередь до кузин и кузенов. Всем надо на что-то жить. Правда, я и плачу им немного.

Пока Сюзанна водила Пейтон по дому, на террасе накрыли стол к ужину, открыв над ним зонт, а на другом столе, чуть поменьше, появились блюда с закусками. Однако гости Сюзанны, не обращая внимания на еду, нюхали кокаин.

— Пейтон, вам кокаин или сигарету с марихуаной? — спросила хозяйка дома, а затем во всеуслышанье заявила: — Ей двадцать шесть лет, а тебе, Джермано, на ее взгляд, шестьдесят.

Пейтон съежилась, покраснела, не зная, куда глаза девать.

— Как же ты, Джермано, еще ловишь мышей? — не унималась Сюзанна. — Пейтон, ему едва перевалило за пятьдесят. Просто вы еще сами достаточно молоды, и людям намного вас старше непроизвольно накидываете лишний десяток. А по мне, Джермано и пятидесяти не дашь. Пять лет назад я заставила его сделать подтяжку. Морщины у глаз ему еще шли, но шея была ужасна. А теперь посмотрите: упругая, эластичная, прямо на загляденье. И ни одного шрама. — Сюзанна подошла к своему бывшему мужу и задрала ему голову, демонстрируя чудеса косметического искусства.

Тем временем Феликс подмигнул Пейтон и сделал жест в сторону ящичка с кокаином. Пейтон решилась — была не была, пожалуй, можно попробовать, и лучше сделать это сейчас, когда на нее не обращают внимания: на террасе завязался разговор о пластических операциях.

— А мне всего тридцать два, — раздался голос остроносой брюнетки. — Подтяжку лица я пока делать не собираюсь, но мне часто советуют выправить форму носа.

— Ни в коем случае! — запротестовал грузный мужчина, похожий на римского императора. Его тонкий писклявый голос никак не сообразовывался с его внешними данными. — Ваше лицо напоминает лики мадонн с полотен Фра Анжелико,[53] а ваша линия носа — та же, что и у Борджиа.[54]

Белый порошок опаски не вызвал — не яд же, на самом деле. Однако Барри ей неоднократно рассказывал о вреде наркотиков и даже ссылался на какую-то несчастную женщину, у которой то ли от ЛСД, то ли от кокаина стали крошиться зубы. Ладно, решила Пейтон, можно рискнуть.

Риск обернулся кашлем и навернувшимися слезами. Пейтон едва не бросилась в ванную, но сумела сдержаться: проявить на людях слабость показалось неподобающим. Однако спустя короткое время она, к своему немалому удивлению, ощутила неожиданный прилив сил и даже беспечность, ей вовсе несвойственную. К тому же у нее развязался язык, и она стала без умолку тарахтеть, хотя разговорчивостью сроду не отличалась — вряд ли она говорила о чем-то умном, как она потом рассудила.



Пейтон вернулась в гостиницу в три часа ночи. Она не могла сомкнуть глаз и, лежа в постели, апатично смотрела на щербатую восковую луну, перемещавшуюся над сумеречной Корковадо,[55] пока вершину горы не окрасили первые солнечные лучи.

Апатия сменилась смятением. До чего она докатилась? Правда, измена мужу не в счет — с кем не бывает. Тем более что она влюбилась в Джермано и связывала с ним свои надежды на будущее. Но теперь эти ожидания рухнули. Джермано никогда не предложит ей переехать к нему. Теперь она и уважения не заслуживает, не то что любви.

Сама во всем виновата. Как ей могло взбрести в голову предложить Джермано и Феликсу улечься в одну постель вместе с ней? В голове остались лишь обрывки воспоминаний: они пили водку, затем снова нюхали кокаин, потом она сидела у Феликса на коленях, сдуру решив, что Джермано приревнует ее, а приревновав, воспылает к ней страстью.

Сон не шел — в желудке начались рези. Мешанина из водки, шампанского и острых бразильских блюд дала о себе знать. Пейтон стало тошнить. Она встала с постели и побрела в ванную комнату. Склонившись над раковиной, засунула в рот два пальца. Из горла хлынула мерзкая полужидкая масса. Почувствовав облегчение, Пейтон помыла руки, лицо, почистила зубы; затем подошла к ванной, открыла кран.

Оставив ванну наполняться водой, Пейтон прошла в гостиную. В комнате было полутемно, свет пробивался лишь через щель между оконными занавесками. Джермано спал на диване под простыней, его толстый живот ритмично вздымался и опускался. Пейтон вздохнула — ее надежды не оправдались.

Когда ванна наполнилась, Пейтон бросила в воду желтые кристаллики соли. Запахло лимоном. Приняв ванну, Пейтон почувствовала, как по телу разливается умиротворяющее тепло, и ей показалось, что она заново родилась. Она залезла в постель и заснула сном праведницы.

Когда она открыла глаза, было совсем светло. Джермано в номере не было. На столике у кровати стоял небольшой поднос, а на нем кофейник и чашка. Пейтон наполнила чашку и подошла с ней к окну. Небо было безоблачным, и на вершине Корковадо ясно была видна фигура Христа Спасителя с воздетыми и расставленными руками. Но только фигура эта была видна со спины. Пейтон поежилась.

Кофе оказался чуть теплым, но она его выпила.

Глава двадцать вторая

— Пейтон, ты деградируешь, — буркнул Донни. — Превратилась в обыкновенную домохозяйку.

Пейтон опешила: ничего обиднее Донни сказать не мог. Неужели она и впрямь опустилась и теперь пригодна лишь для того, чтобы обихаживать мужа и воспитывать сына? Впрочем, Донни успел накачаться пивом и, возможно, просто чешет язык. И все же обидно. Не для того она приехала во Флориду, чтобы выслушивать едкие замечания.

Было время школьных каникул, и Пейтон, захватив с собой Кэша, которому пошел шестой год, приехала во Флориду, чтобы повидаться не только с Донни, но и с Кэти, своей сестрой, и с двумя своими племянницами, Мирабел и Анитой, которых давно не видела. К тому же теперь у Кэти жила и Нелл.

Пейтон предложила и Барри отправиться вместе с ней, но он категорически отказался, сославшись на занятость на работе. И вообще, он всегда планировал свой отпуск заранее, за полгода, и на этот раз выбрал апрель, намереваясь посвятить время рыбалке в самый жор рыбы.

Отказ мужа Пейтон не огорчил. Проводить отпуск с Барри — скучища. Стоило с ним куда-то приехать, он, изучив дотошно путеводитель, старался осмотреть все достопримечательности «райского уголка», которыми чаще всего оказывались музеи. Однако музейные экспонаты Пейтон не привлекали. Даже среди достопримечательностей Парижа, куда они с Барри как-то ездили на уик-энд, на нее произвели впечатление одни катакомбы, где в многочисленных помещениях, куда вели подземные галереи, были собраны человеческие кости и черепа, привезенные с безымянных захоронений. Никто не знал, кому принадлежат эти кости, пожелтевшие и покоробленные от времени. Кому дело до мертвых? Да и до живых тоже. Кого интересуют их надежды, мысли, стремления? На Барри катакомбы произвели зловещее впечатление.

— Зря потратили время, — заключил он тогда.

Услышав от мужа, что во Флориду он не поедет, Пейтон разыграла негодование, закончившееся просьбой дать денег, достаточных для того, чтобы остановиться в гостинице. Она не хотела утруждать Кэти, в доме которой было тесно и без нее. Кэти жила в Саут-Бич, работая в рекламном агентстве, услугами которого пользовались гостиницы этого городка, и Пейтон надеялась, что сестра добьется для нее скидки.

Кэти развелась с мужем, и ей жилось трудно. Мануэль, ее бывший муж, часто запаздывал с выплатой алиментов, а сама Кэти зарабатывала немного. К тому же кроме детей на ее шее теперь сидела и Нелл. Хватало ей и волнений: дочери подрастали, и Кэти опасалась, что за ними не уследит. Особенно ее беспокоила Мирабел, которой было уже пятнадцать — того и гляди забеременеет. «У нее на уме одни парни», — жаловалась она.

Зато Донни остепенился. Выйдя из диспансера, где его излечили от наркомании, он устроился на работу и, скопив денег, приобрел бар, который держал вместе со своей новой женой. Правда, сейчас ему приходилось в основном хозяйничать самому, ибо его жена была на сносях. С ними жила и десятилетняя Бритни, дочь Донни от первого брака.

Устроившись в гостинице, Пейтон в первый же день пошла с Кэшем на пляж. Однако искупаться не довелось. Затащить Кэша в воду оказалось немыслимым, а попытка оставить сына на берегу закончилась оглушительным ревом. Пейтон могла бы пренебречь его недовольством и пойти искупаться, но она заведомо знала, что такая беспечность выльется в нервотрепку: утешить Кэша будет непросто. И всему виной Барри: он привык потакать ребенку. Вечно уступает ему — лишь бы не плакал. Разве при этом проявишь твердость? Снисхождение и уступки ребенку более по душе. Но только идут ли они на пользу? Ребенок может вырасти эгоистом.

Пришлось вернуться в гостиницу.

Приняв душ и одевшись, Пейтон забрала с собой Кэша и пошла вместе с ним в местный бар, куда обещал прийти Донни. Он уже сидел за одним из столиков и пил пиво. Для Кэша нашлось кресло-качалка. Пейтон заказал ему стакан молока, а себе водку с тоником. Кэш все еще дулся, и даже Донни, как ни старался, расшевелить его не сумел.

— Серьезный мальчик, — заметил Донни и с гораздо большим энтузиазмом стал рассказывать Пейтон о недавно купленном баре, который, как он надеялся, принесет ему весомую прибыль.

— Хочу дать своему заведению какое-нибудь звучное, привлекательное название, но пока ничего в голову не приходит, — заключил он свой рассказ.

— Назови его «У Пьянчужки Донни», — улыбнувшись, сказала Пейтон, без всякой мысли его задеть.

Она просчиталась: Донни обиделся.

— Пейтон, ты деградируешь, — буркнул он. — Превратилась в обыкновенную домохозяйку.

Пришел черед обидеться Пейтон. Впрочем, стоит ли обижаться на брата? Они росли вместе и всегда были в дружеских отношениях. Детьми вместе бегали нагишом и вместе купались. Донни, не стесняясь, писал при ней, и первым пенисом, который ей удалось увидеть, был пенис ее старшего брата. Впрочем, тогда созерцание этого органа привело ее к единственной мысли: писать стоя гораздо удобнее. Созерцание голой сестры навело Донни на более практичную мысль. Ему пришло в голову заработать на ней, и он уговорил Пейтон демонстрировать письку своим приятелям — не бесплатно, а за десять центов за минутный просмотр. Во дворе нашлось укромное место, где Пейтон, сняв трусики, ложилась на заготовленную подстилку. Аппетиты Донни росли, и в конце концов он повысил плату до двадцати пяти центов. Правда, на том дело и кончилось.

Донни проводил Пейтон и Кэша до дома Кэти, а затем, сославшись на занятость, отправился в свое питейное заведение. Кэти, высокая и все еще стройная женщина, хотя и была старше Пейтон на одиннадцать лет, выглядела достаточно хорошо, хоть и успела обзавестись морщинками под глазами. А вот мать выглядела ужасно, и Пейтон даже поначалу подумала, что Нелл ее не узнала. Кэти подозревала, что у матери болезнь Альцгеймера.

Однако присущего ей самомнения у нее не убавилось, и, едва сели за стол, Нелл завела старую песню.

— Я сделала из вашего отца человека. Кем он был? Чидокумо. А кем стал? Чидлом. А чем он мне отплатил? Бегал за каждой юбкой, а однажды я застала его с любовницей. Конечно, я с ним незамедлительно развелась. Но только он и тут меня обманул. Оставил на жизнь какие-то крохи, хотя у него на счете лежали большие деньги. А чьи это были деньги? Мои! Доставшиеся мне по наследству. Ваш отец меня обобрал.

— Ма, успокойся, — сказала Пейтон. — Я разводиться с Барри не собираюсь, а если дело и дойдет когда-нибудь до развода, то непременно добьюсь справедливого раздела имущества. Кроме того, я и сама могу о себе позаботиться работаю.

В комнату вошла Мирабел. Ее высокая, гибкая, грациозная фигура дышала пробуждающейся женственностью. У нее было милое личико, на котором сияли жизнерадостностью глаза и заливались румянцем щеки, придававшие ей вид спелого персика, а на плечи пышными локонами падали темно-каштановые волосы, отсвечивавшие бронзой там, где их касался солнечный луч, падавший из окна.

Пейтон ей позавидовала. Хотя она и считала себя до сих пор привлекательной, былую свежесть она давно потеряла. Знает ли Мирабел, каким сокровищем обладает? Разумеется, нет. А ведь у женщины красота — единственный капитал, но только им толково распорядиться мало кто успевает. Куколка превращается в красивого мотылька, но век его короток.

— Как поживаешь, тетя? — спросила Мирабел.

— Прекрасно, — ответила Пейтон. — А ты изумительно выглядишь: повзрослела, похорошела. Посмотри, даже Кэш уставился на тебя.

— Мирабел, займи Кэша, — сказала Кэти. — Пойди с ним во двор. — Проводив детей взглядом, она воодушевленно продолжила: — А нам не грех выпить за встречу.

На столе появилась фруктовая водка с содовой.



Поднявшись из-за стола и отведя Кэти в сторону, Пейтон произнесла:

— У мамы скоро день рождения. Ты помнишь об этом?

— Я даже уже думала о подарке. Что скажешь насчет вибратора?

— Зачем в ее годы вибратор? — Пейтон опешила.

— Вибратор годится для разных целей. Они продаются даже в аптеке. С помощью вибратора можно делать массаж.

— А что, неплохая мысль. Вхожу с тобой в долю.

Со двора донесся радостный возглас Кэша.

— А где Анита? — спросила Пейтон.

— Шляется где-то. Я ей сказала, что вы приезжаете. Наверное, скоро придет.

— Мирабел превосходно выглядит. Да и ты…

— Не хвали, — перебила Кэти. — Были бы деньги, я действительно привела бы себя в порядок: сделала бы подтяжку лица, занялась бы зубами, а там, глядишь, на меня бы кто и позарился. Замужество — радость невелика, но без мужа приходится еще хуже. Мэнни был не подарок, но он приносил деньги, а иногда вспоминал и о сексе. Так что, Пейтон, не разводись, даже если припрет. Впрочем, хватит о грустном. Скажи, вы надолго приехали?

— До понедельника. Кстати, я не прочь увидеться с братом Мэнни.

— Луисом? Пейтон кивнула.

— Если хочешь, — сказала Кэти, — я позвоню ему, не откладывая. Но только не забудь, завтра вечером мы идем к Донни. Он хочет лишний раз похвастаться баром. С Луисом ты можешь встретиться утром, а с Кэшем я посижу.



Как сообщила Кэти, Луис с радостью согласился встретиться с Пейтон, пообещав свезти ее на «блошиный рынок» и показать местные магазины.

— Уцененных товаров, — добавила от себя Кэти.

На следующее утро она вместе с Анитой пришла в гостиницу и забрала Кэша, который обрадовался Аните не меньше, чем Мирабел. Луис заехал за Пейтон на спортивной машине и, покатав немного по городу, свез ее на «блошиный рынок», а в магазинчике на Линкольн-авеню купил ей за пять долларов ожерелье.

— Коралловое, сувенир из Флориды, — пояснил он.

Пришло время ланча, и Луис остановился у небольшого кафе. Пейтон проголодалась и с удовольствием налегла на салат из латука с беконом, яйцом и сыром. Луис заказал и вино и поначалу крепился, не пил, помня, что за рулем, но в конце концов не сдержался и глубокомысленно заявил, что если выпьет стакан вина, ничего страшного не случится.

На обратном пути в гостиницу Пейтон попросила остановиться у комиссионного магазина. В секции женской одежды на вешалке висели свитеры, юбки, платья — в большинстве растянутые, бесформенные; к тому же от них несло потом.

— Пейтон, пойдем отсюда, — раздраженно произнес Луис. — В этом магазине не продохнуть. Такое чувство, словно ты в битком набитом автобусе, в который затесались бездомные. Вонища невыносимая.

— Потерпи немного, Луис, — ответила Пейтон нарочито капризным голосом. — Я еще не все посмотрела. — Она чувствовала, что нравится Луису, и ей хотелось хотя бы чуточку покомандовать им.

Пейтон обвела его взглядом. Черноглазый, широкоплечий, с коротко подстриженными волнистыми волосами, волевым подбородком и твердой решительной складкой губ, он производил неизгладимое впечатление. Ее тянуло к нему. Наверное, ее поразила стрела Амура, затаенно решила Пейтон, но если этот бог действительно существует, он, видно, не обошел вниманием и Луиса.

Пойти к Донни на вечеринку Луис, сославшись на занятость, отказался, но, расставаясь с Пейтон, спросил:

— Может быть, встретимся завтра вечером? Пейтон кивнула.

— Тогда в восемь, — уточнил Луис. — У нас сейчас много работы, готовимся к презентации, а завтра будем работать и за полночь, но вечером я сделаю перерыв.

На вечеринке у Донни без Луиса было скучно. Скучали и дети: Бритни, Мирабел и Анита. Глядя на них, Пейтон невесело размышляла о том, что их ждет уже в недалеком будущем — по всей видимости, наркотики, исключение из школы за недостойное поведение, потеря девственности, беременность…

Бар Донни, низкопробное заведение, больше похожее на притон, находился на берегу, вдаваясь в море террасой, укрепленной на сваях, над которой летали тучи москитов, издававших унылый звон. Стоял стрекочущий влажный флоридский вечер, пропахший цитрусовыми, морской солью и лодочным бензином. Парни со стянутыми в «конский хвост» волосами пили бурбон и пиво, не обращая внимания на женщин, одетых в синие джинсы и хлопчатобумажные футболки с гофрированными манжетами и треугольным вырезом на груди — стиль начала семидесятых годов, который без изменений опять вошел в моду. На террасе крутились дети, место которым в это позднее время было явно в постели. Они кидали кусочки хлеба и чипсы в воду, поверхность которой была покрыта пятнами машинного масла, да вставляли палки в щели настила — Тиффони, Хитеры, Джейсоны, которые со временем вырастут и сменят у стойки бара своих родителей.

При других обстоятельствах Пейтон не преминула бы познакомиться с каким-нибудь подвыпившим парнем, но перед ее глазами все еще стоял Луис. Вот с кем она бы не отказалась провести этот вечер. Настроение стало портиться. Жена Донни встретила ее неприветливо, а Кэти, изрядно выпив, стала вязаться к какому-то парню, по виду сельскохозяйственному рабочему. Почувствовав смертную скуку, Пейтон взяла такси и, заплатив сорок долларов, вернулась с Кэшем в гостиницу.

Уложив Кэша спать, она и сама стала приготавливаться ко сну, когда в дверь постучали. Пейтон всполошилась — неужели Луис? — а она смыла косметику.

— Кто там? — спросила Пейтон.

Из-за двери послышался бас:

— Коридорный.

Пейтон насторожилась: подозрительный голос. А вдруг это грабитель или насильник? Однако решив, что в случае опасности закричит, Пейтон открыла дверь. Но на пороге и впрямь стоял коридорный. В руке он держал небольшое ведерко с обложенной льдом бутылкой мартини. Пейтон взяла ведерко и увидела лежавшую внутри карточку. На ней было написано: «Надеюсь, тебе понравится это вино. Мы с тобой прекрасно провели время. Луис». Пейтон пить не хотелось, но, расценив красивый жест Луиса как романтическое проявление чувств, она откупорила бутылку.



Луис назначил встречу у моря в живописном, красивом месте недалеко от гостиницы, где берег опускался к воде коралловыми террасами, переходя у самой воды в ступени. На этих ступенях они и расположились втроем — Пейтон, Луис и Кэш, и она, глядя на море, затаенно размышляла о том, что у нее еще будут дети, но только теперь от Луиса, похожие на него, такие же черноглазые, и они все вместе будут жить во Флориде на берегу теплого моря.

А вдруг Луис — гей?

Словно чтобы развеять ее сомнения, Луис застенчиво произнес:

— Ты давно нравишься мне.

— Давно? — удивилась Пейтон.

— Ты произвела на меня впечатление еще в свой первый приезд сюда. Это было… лет пять назад.

— Шесть, — поправила Пейтон. — Но, знаешь, я ничего подобного не заметила и даже полагала тогда, что тебя влекут только парни.

— И девушки тоже.

Пейтон опешила. Он сказал «тоже» — значит все-таки гей.

— А ты спал с какой-нибудь девушкой? — спросила она.

Луис промычал нечто невразумительное.

— У тебя была девушка? Как ее звали?

— Сьюзен, — неохотно ответил Луис.

— А ты спал с ней?

— Хочу на качели, — вмешался Кэш.

Невдалеке среди разбросанных по берегу пальм виднелись аттракционы: карусели, горка, качели… Пришлось идти в парк. Луис занялся Кэшем, усадив его на качели, а Пейтон опустилась на одну из скамеек, стоявших неподалеку, нимало не сомневаясь, что Кэш, устав за день, скоро начнет капризничать.

Так и случилось. Едва Кэша стали снимать с качелей, он заупрямился, несмотря на обещание привести его сюда на следующий день, а затем повалился на землю и заорал благим матом. Луис склонился над ним, намереваясь поднять, но Пейтон остановила его.

— Не поднимай ребенка, — сказал она. — Пусть немного побесится. Увидит, что на него не обращают внимания, и успокоится сам.

Однако Луис поступил по-своему. Он поднял Кэша и сел рядом с Пейтон, устроив мальчика у себя на коленях. Через пять минут Кэш заснул.

— Хороший мальчик, — произнес Луис. — Он просто устал.

— Скажешь тоже, хороший, — вскипела Пейтон. — Несносный мальчишка! Впрочем, его избаловали. Заслуга мужа — потакает его капризам.

— Может, ты пригласишь меня в номер? — спросил Луис.

— Конечно, пойдем! — Пейтон воодушевилась. — Выпьем чего-нибудь. Дай мне ребенка. Я сама понесу его: у тебя на руках он проснется.

Пейтон вся взмокла, но Кэша до гостиницы донесла. Войдя в номер, она положила мальчика на кровать, а сама отправилась в ванную. Когда она возвратилась, Луис, устроившись на кровати, смотрел телевизор. Пейтон позвонила в буфетную. В трубке послышался мужской голос:

— Извините, но сейчас вас некому обслужить. Я в буфетной один. Если хотите, можете прийти сами и взять спиртное с собой.

— За спиртным придется идти самой, — сообщила она. — Что тебе принести?

— Закажи на свой вкус, — равнодушно ответил Луис.

Когда Пейтон вернулась в номер, Луис все еще лежал на кровати. Окинув Пейтон сонным взглядом, он потянулся за бокалом с вином.

— Который час? — спросил он.

— На моих часах половина одиннадцатого, только они, как правило, врут.

— Пожалуй, на работу я не вернусь, — апатично произнес Луис.

— Конечно, какая в это время работа! — воодушевленно сказал Пейтон. — Уже поздно, пора и на боковую. Кстати, тебе не мешает свет?

— Немного резковат. Бьет прямо в глаза.

Пейтон щелкнула выключателем. Комната погрузилась в кромешную темноту.

— Я зажгу свет в кладовке и приоткрою немного дверь, — сказала Пейтон. — Будет уютнее.

— Посмотри, Луис, в двери кладовки дырочки, и они светят, как звезды, — восхитилась она, довольная произведенным эффектом.

— Это отверстия для проветривания, — бесстрастно заметил Луис.

— А мне кажется, они просверлены для того, чтобы подглядывать из кладовки. Оттуда видны обе кровати, а на кроватях занимаются сексом.

Намек не подействовал. Луис взглянул на спящего Кэша и задумчиво произнес:

— У тебя симпатичный сын. К тому же сообразительный.

— Скорее — себе на уме, — ответила Пейтон. — В обществе взрослых старается настоять на своем, а сверстникам всегда уступает.

Луис допил вино, поставил бокал на столик и, откинувшись на подушку, пробормотал:

— Что-то клонит ко сну. Если не возражаешь, останусь у тебя на ночь.

— Конечно! — воскликнула Пейтон. — Мы чудно проведем ночь.

Луис отвел глаза в сторону, а затем скованно произнес:

— Я все же предпочитаю парней.

Пейтон оторопела. На нее как будто вылили ушат холодной воды. Значит, Луис все-таки голубой. Но что за странное удовольствие совать пенис в задний проход другому мужчине? Однако Луис говорил и о девушках. Наверное, сочинял. А что если проявить активность самой: расстегнуть ему молнию на ширинке и, возбудив его член, самой ввести его внутрь?

— У тебя есть презерватив? — спросила она. — Я сама все устрою. Тебе понравится.

— Я, пожалуй, пойду, — Луис спустил ноги с кровати. — Работы невпроворот.

— Ты не хочешь получить удовольствие?

— Извини, обойдусь. Рад был видеть тебя. Спасибо за выпивку.

Когда за Луисом закрылась дверь, Пейтон прошла в ванную комнату и склонилась над раковиной. Ее вырвало.

Глава двадцать третья

Пейтон не знала, что делать. Она не могла вернуться в Нью-Йорк с пустыми руками. В агентстве от нее ждали отчет о порядке приема туристов в Рио, а что она могла представить, если потеряла адрес курортного учреждения, в которое направлялась, и не имела ни малейшего представления, к кому обратиться, чтобы выполнять поручение.

Мало того, она пала в глазах Джермано. Надо же так напиться и одуреть, чтобы улечься в постель с двумя мужчинами! И зачем она соблазняла Феликса? Что, ей мало одного Джермано? Пейтон перечитала его записку. Он извинялся, что оставляет ее одну (деловые встречи, обед с друзьями) и обещал обязательно позвонить.

Пейтон задумалась. Может, все же удастся наладить с ним отношения? Но не сидеть же все время в номере, уподобившись школьнице, с замиранием сердца ожидающей звонка кавалера, который, возможно, и думать о ней забыл?

Придя к этой мысли, она решила сходить в бассейн. Купальный костюм доставил новое огорчение: цельнокроеный, хотя в моде давно бикини, в которые втискиваются даже тучные женщины с отвислой грудью и дряблыми ягодицами. Но другого у Пейтон не было. Надев поверх костюма халат, она вышла из номера.

В гостинице было жарко, но вода в бассейне оказалась холодной. Никто не купался. Не рискнула и Пейтон — не хватало простудиться накануне отъезда.

Пейтон вернулась в номер. Было около часа — время ланча — и Джермано мог вернуться в отель. Переодеваться она не стала, посчитав, что в купальном костюме наиболее соблазнительна. Однако он не пришел, и теперь она рассчитывала на то, что он вернется к шести, чтобы принять душ и поспать перед ужином.

Захотелось есть, Пейтон позвонила в буфетную, заказав кока-колу и «салат Цезаря».[56] Пейтон съела бы рыбу, жаренную на рашпере, но заказать дорогое блюдо она не решилась.

Джермано так и не появился. До шести оставалось около двух часов, и Пейтон сочла за лучшее прогуляться. Но что надеть? Она остановилась на джинсах и кофточке с длинными рукавами, вспомнив совет свекрови, что на улицах Рио следует появляться только в строгой одежде, прикрыв все женские прелести — иначе недалеко до беды: страстные латиноамериканцы своего не упустят. Правда, беда с ней уже случилась, но лишних неприятностей не хотелось. Она и так потеряла в глазах Джермано.

Одевшись, Пейтон вышла на улицу и неторопливо пошла по набережной вдоль берега моря. Под большим тентом стояли столики, за которыми пили пиво или тянули соломинками млечный сок из кокоса. Пива бы Пейтон выпила с удовольствием, но она опасалась, что стоит ей сесть за столик, к ней начнут приставать.

На набережной расположились торговцы, назойливо предлагавшие свой товар, и Пейтон едва отделалась от верзилы, торговавшего платьями, юбками и парео, сшитыми из вискозы с рисунком под тайский батик. Удалось ей увернуться и от мальчишек, навязывавших прохожим конфеты и жевательную резинку.

И все же Пейтон перешла на другую сторону улицы, но и здесь ей стало не по себе — одни шикарные магазины, витрины которых давали ясно понять, что без толстого кошелька сюда лучше не заходить.

Пейтон решилась зайти лишь в супермаркет. В магазине ее внимание привлек местный мед — прекрасный подарок для родителей Барри; подивилась она и упаковкам с икрой, совсем не таким, как в Штатах, к тому же с надписью на незнакомом ей языке; заинтересовалась она и баночным пивом неизвестных ей марок. Поколебавшись, она забрала две банки, а расплатившись за них, преисполнилась важностью: в бразильском незнакомом ей супермаркете она сориентировалась сама, не зная ни местных порядков, ни языка.

В небольшом кафе внутри магазина посетители из бумажных стаканчиков тянули напитки, по виду фруктовые. Пейтон хотелось пить, но меню было на португальском. Поразмышляв, Пейтон вздохнула и направилась к выходу.

Когда она вернулась в гостиницу, часы показывали половину шестого, однако Джермано все еще не пришел. Пейтон открыла одну из купленных банок, но пиво оказалось теплым, невкусным, и другую банку она поставила в мини-бар, хотя в нем не было льда. Лед могли бы принести из буфетной, но звонить, больше ничего не заказывая, она постеснялась.

Пейтон все еще питала надежду, что Джермано ей позвонит и они вместе проведут вечер. Воодушевленная этой мыслью, она занялась собой: приняла душ, уложила волосы феном, сделала макияж. Взглянув последний раз в зеркало, она с удовлетворением улыбнулась: синева ее взгляда стала неотразимой.

Когда же придет Джермано? Но тут Пейтон вспомнила и о муже. Барри может позвонить в ту гостиницу, в которой она предполагала остановиться, а не найдя ее там, чего доброго всполошится и позвонит ей на работу. Лучше самой ему позвонить. Уже половина восьмого — вероятно, он дома.

Однако Барри дома не оказалось, и Пейтон оставила сообщение, в котором, упомянув, что остановилась в другой гостинице, просила мужа не беспокоиться и ей не звонить, ибо уже завтра вечером вылетает в Нью-Йорк.

Позвонив домой и отчаявшись дождаться Джермано, Пейтон подумала, не сходить ли ей поужинать в ресторан, однако быстро отказалась от этой мысли, сообразив, что, не зная португальского языка, попадет в неудобное положение, сначала бессмысленно разглядывая меню, а затем неведомо как объясняясь с лощеным надменным официантом. Сочла она неудобным и заказать ужин в буфетной — Джермано и так сильно потратился на нее. Впрочем, поголодать тоже не вредно.

Ее размышления прервал телефонный звонок. Неужели звонит Джермано? Нет, звонил муж.

— Что произошло, дорогая? — раздался в трубке его взволнованный голос.

— В гостинице, в которой я собиралась остановиться, не оказалось свободных мест, — ответила Пейтон, — и я остановилась в другом отеле. Но здесь прилично, не беспокойся.

— Но ты же бронировала место в гостинице. Как могли тебе отказать? Безобразие! Я бы так этого не оставил.

— Барри, не волнуйся. Я чудесно устроилась. Скажи лучше, как дела у тебя.

— Прекрасно, только у машины полетела трансмиссия.

— Когда ты был за рулем?

— В том-то и дело. Это произошло на шоссе, и мне пришлось целый час ждать техпомощь.

— Это не страшно. Главное, что ты не попал в аварию. А как же ты вернулся домой? — В голосе Пейтон прозвучали тревожные недоуменные нотки.

Барри мог и погибнуть. Она не желала ему плохого, но если бы он насмерть разбился, она бы начала новую жизнь. Джермано мог бы купить ей квартиру в Рио, и она осталась бы здесь. Но откуда такие странные мысли? Бред какой-то. Она останется с Барри, ведь она любит его.

— Меня до дома дотянула техпомощь, — ответил он. — А чем ты сейчас занимаешься?

— Собираюсь выйти поужинать. Вернусь и сразу в постель. Я устала: сказывается смена часовых поясов.

— Не вздумай выходить из гостиницы. Тем более уже вечер. Закажи ужин в буфетной.

— Там дорого.

— Лучше немного потратиться, чем попасть в переделку. В Рио очень опасно. Будь осторожна.

— Барри, не волнуйся. Скоро увидимся.

Пейтон повесила трубку. Барри тревожится за нее, он ее любит. Впрочем, он не знает ее, создал себе иллюзию, и этим доволен.

Пейтон открыла сумку, чтобы достать пижаму, когда телефон опять зазвонил. Пейтон чуть не сказала: «Барри, я соскучилась по тебе», но в трубке раздался голос Джермано.

— Чао! — поздоровался он. — Звоню, чтобы узнать, как ты провела день.

— Прекрасно, — ответила Пейтон.

— А что ты собираешься делать? — Голос Джермано тонул в постороннем шуме — слышались смех и обрывки разговора на португальском.

— Сама не знаю, — сказала Пейтон, рассчитывая на то, что Джермано пообещает скоро вернуться или попросит ее приехать к нему.

— Жаль, что ты не со мной, — услышала Пейтон.

— Мне тоже, — сказала она.

— Сходи поужинать, недалеко от гостиницы ресторан. Хочешь, я закажу тебе столик?

— Идти одной в ресторан неприлично. Пожалуй, я лягу спать. Я еще не отошла от вчерашнего. Кстати, дай мне адрес Сюзанны, хочу поблагодарить ее за радушие. Надеюсь, я вела себя у нее не слишком разнузданно.

Ответ, прозвучавший в трубке, не успокоил: о вчерашнем ни слова. Джермано лишь сообщил адрес Сюзанны, а затем, поинтересовавшись, в котором часу она улетает, пообещал с ней вместе позавтракать.

— Спокойной ночи, — опустошенно сказала Пейтон и повесила трубку.

Несомненно, Джермано считает ее развратницей, которая годится лишь для того, чтобы с ней переспать. Но ее все равно тянет к нему. Почему она не призналась, что без него ей тоскливо и одиноко? Почему не попросила ее разбудить, когда он вернется? Может, лечь на его диван? Но если он придет не один, то сгоришь со стыда. Лучше лечь у себя. Когда Джермано придет, она, конечно, проснется и зайдет к нему в комнату.

Пейтон легла в постель, но заснуть не могла. Окно в спальне было полуоткрыто, и снизу, из какого-то номера, где, видно, устроили вечеринку, доносилось дружное пение. Песня «Теперь, когда мы нашли любовь, скажи мне, как нам с ней поступить» сменилась другой: «Нету женщины, нет и слез».

Эти песни Пейтон слышала на Ямайке во время своего медового месяца, но тогда они казались просто сентиментальными, атрибутом местного колорита, а теперь они неожиданно обрели очевидный смысл, навевая боль и тоску. Она тоже нашла любовь, влюбилась, как школьница, и тоже, как пелось в песне, не знала, что делать с этой любовью. К тому же ее любовь была, без сомнения, безответной. Но плакать она не станет. Безответная любовь — обычное дело. А сколько людей расходится, поклявшись друг другу в вечной любви? Он бросает ее, или она уходит к другому — разрыв, влекущий переживания, несравнимые по своему драматизму ни с какими иными чувствами. Она не доставит Джермано переживаний, с чувствами совладает. Нет женщины, нет и слез — с этой мыслью она и заснула.

Когда Пейтон проснулась, было уже светло. Из соседней комнаты слышался легкий шум. Пейтон вышла из спальни и увидала Джермано. Он был в одних плавках.

— Доброе утро, — произнес он. — Собираюсь в бассейн. Освежусь, переоденусь и сразу отправлюсь в офис. Вернусь в два часа. Как и обещал, ланч за мной. Сходим в какой-нибудь ресторан. Договорились? — Джермано надел халат.

Пейтон кивнула и задрожала, почувствовав эротическое влечение. Дыхание сбилось, во рту пересохло, ноги подкашивались. Что стоит Джермано поцеловать ее в губы, а потом уложить в постель? Но только, видно, у него и в мыслях этого нет. Может, первый шаг сделать самой? Нет, так только испортишь дело. Если он посчитает ее навязчивой, то прости-прощай даже ланч. Джермано уедет в офис и вовремя не вернется. Она больше не увидит его.

Когда Джермано ушел, Пейтон позавтракала, воспользовавшись оставшимся после него кофе и бутербродами, затем оделась и вышла на улицу — пусть не думает, что она будет сидеть в гостинице, с нетерпением ожидая его возвращения.

Магазины еще не работали, и Пейтон отправилась на базар. Базарная площадь, уставленная длинными, казалось, нескончаемыми рядами небольших лавок с открытыми прилавками и навешанными над ними тентами, гудела, волновалась и двигалась. Узкие проходы между торговыми рядами не превышали в ширину нескольких метров, и Пейтон с трудом прокладывала себе путь сквозь толпу. Чем дальше она шла, тем оглушительнее вопили, кричали, спорили, торговались.

На базаре было обилие фруктов и овощей: арбузы, апельсины, бананы, а на одном из прилавков Пейтон увидела фрукты, похожие на миниатюрные яблоки, но только у верхушки с нашлепкой вроде фасолины — анакарды, догадалась она.

Пейтон хотела купить немного фруктов в дорогу, но долго не решалась остановиться у какого-нибудь прилавка. Продавцы — все, как один, мужчины — казались неприветливыми, свирепыми. Но вот на одном из прилавков Пейтон увидела странные зеленовато-желтые фрукты, точь-в-точь такие, что она как-то видела на Ямайке, гуляя с мужем по улице, — тогда Барри купить хотя бы штуку на пробу наотрез отказался, опасаясь за свой желудок. Теперь Пейтон за руку не держали, и она отважилась купить четыре зеленовато-желтых шара, похожих на огромные апельсины, добавив к ним четыре лимона. Покупка обошлась в семь крузейро. Деньги, данные ей Джермано, она почти не потратила, и остаток собиралась ему вернуть.

Но прежде она зашла в магазин, торговавший одеждой, решив приодеться к ланчу. Выбор пал на цветистую мини-юбку и блузку с каскадом оборок и глубоким вырезом на груди. Зашла она и в обувной магазин. Там ее внимание привлекли сандалии на платформе, напоминавшие обувь японских гейш. Подозвав продавца и показав на сандалии, Пейтон, улыбнувшись, произнесла:

— Шестой размер, США.

Покупки порадовали, и Пейтон даже позлорадствовала в душе, что поступила по-своему, вопреки пожеланиям сердобольной свекрови, стремящейся обрядить простецкую непритязательную невестку по своему вкусу. Все! Грейс больше ей не указ. Воодушевленная этой мыслью, Пейтон пошла на набережную и купила парео, заняв себя и приятным раздумьем: какого цвета купить. Она остановилась на красном.

Вернувшись в гостиницу, Пейтон взяла со столиков в вестибюле несколько рекламных проспектов, предназначавшихся для туристов, собираясь представить в свое агентство хоть какие-то материалы. Было бы неплохо увидеть красоты Рио собственными глазами, но экскурсионные группы уже разъехались! Не побывала даже на Шугарлоуф,[57] на вершину которой стремится ступить каждый турист. Можно было бы съездить на Корковадо — это недалеко, — но видеть Христа Спасителя не хотелось ни издали, ни вблизи.

Внезапно Пейтон приспичило, и она поспешила в номер. Однако полностью справить нужду не удалось. Запор! Пейтон поморщилась: надо было в гостях налегать на овощи, а не накидываться на мясо. Услужил, наверное, и кокаин.

Оставив пустую попытку, Пейтон приняла душ, а затем, достав бритву, побрила ноги. На вид получилось сносно, но, проведя рукой по ногам, Пейтон скривила губы: руку слегка кололо — видно, бритва оказалась тупой. Одевшись, Пейтон стала собирать сумку — лучше сделать это заранее, чтобы после ланча не носиться как угорелой, собирая вещи в дорогу. Дорожная сумка снова привела в ужас. Разве сравнишь ее с чемоданом Джермано?

Джермано вернулся только около трех.

— Извини, — сказал он, — попал в пробку. Ты голодная?

— От обещанного ланча не откажусь.