— Нет, мне нравятся девочки. И мальчики тоже — они серьезные, рассудительные.

— А когда ты станешь большим, кого возьмешь в жены?

— Девочку.

— Разумно, — сказала Пейтон. — Геям живется трудно, особенно здесь, в Нью-Йорке. Их недолюбливают. И есть, пожалуй, за что. Геи в годах приударяют за юношами, не дают им проходу. Это так же нелепо, как и страсть увядающей женщины к молодому мужчине. Любовь хороша меж равными. Тебе папа о сексе рассказывал что-нибудь?

— Нет, — пробормотал Кэш. — Ты что-то рассказывала.

— И что же?

— Не помню.

— Тогда придется просветить тебя еще раз. Так вот, у каждого мужчины есть пенис, а у каждой женщины есть влагалище. Если пенис поместить во влагалище, то из него брызнут сперматозоиды, а если хотя бы один из них оплодотворит яйцеклетку, то женщина забеременеет и родит. — Пейтон никогда не могла понять, почему детям не рассказывают о сексе, полагаясь на то, что со временем они сами дойдут до сути полового сношения. Зачем держать подростков в неведении? Это лишь приведет к нездоровому интересу. В конце концов, совокупляются и животные, а бродячие собаки — даже на виду у прохожих, в том числе и детей.

Однако Кэш отнесся к рассказу матери без должного интереса.

Пейтон вздохнула.

— Что нового в школе? — спросила она.

— Ничего, — буркнул Кэш.

— Ты узнал что-нибудь интересное?

— Интересного ничего, — Кэш снова ответил немногословно.

Пейтон опять вздохнула. Существовал один-единственный способ что-нибудь вытянуть из него: заставить его оправдываться.

— А почему ты плохо написал сочинение? — поинтересовалась она. — У тебя фантазии не хватило?

— Почему плохо? Мне поставили девяносто. — Кэш оживился, пнул гинкго и с интересом проговорил: — Дедушка с бабушкой приглашали меня на уик-энд. Можно я к ним поеду?

— Посмотрим.

— Но они меня приглашали. Почему бы мне не поехать?

— Посмотрим на твое поведение. Лучше скажи, если я организую на Рождество увеселительную поездку, ты поедешь со мной?

— А папа поедет?

— Если не будет занят.

— Без папы я не поеду.

— У него в рождественские каникулы обычно много работы.

— Ма, я совсем забыл, Джейм пригласил меня поехать в рождественские каникулы вместе с ним на Бермуды. Он едет туда с родителями. Ты отпустишь меня?

— Пока не знаю, там видно будет. До Рождества еще Далеко. Мы до сих пор еще не решили, как провести День благодарения. — Пейтон с сожалением понимала, что Кэшу с ней скучно, но только она не знала, как добиться его внимания. Была бы у нее дочка, у них бы нашлись общие интересы. Ключей к сыну не подобрать.

В музее было полно детей. Одни пришли сюда группами после школы, другие — с родителями, третьи — с нянями-индианками. Выставка самоцветов Кэша не впечатлила, и он отправился к диораме взглянуть на флору и фауну африканской степи. Но, видно, охота гепарда на антилопу у него тоже не вызвала интереса, да и побывать в Африке желания не возникло.

— Жалкое зрелище, — сказал Кэш. — Ту же сцену гораздо лучше и интересней воспроизвести в виртуальной реальности. — Он потянул Пейтон за руку. — Ма, пойдем в «Таинственную Планету». Я хочу есть.

В ресторане она заказала картофель фри и бургеры с острым томатным соусом. Себе взяла и спиртное — двойную порцию водки со льдом. Однако расслабиться водка не помогла. Когда Пейтон расправилась со спиртным, ей показалось, что затылок ее раскололи, как шоколадное яйцо, наполненной помадкой. К тому же, вопреки реплике Кэша, на нее никто не таращился. Она словно не существовала, даже для сына.

— Тебе надо есть побольше фруктов и овощей, — напомнила она о себе, подобострастно взглянув на Кэша. — Хочешь, я закажу брокколи?

— Я не люблю брокколи, — ответил он, скривив губы.

— Тогда не забудь дома съесть яблоко. Кэш пробурчал что-то невразумительное.

— Но ты же жалуешься на запоры.

— Ма! — Кэш покраснел.

Когда они вернулись домой, Кэш пошел к Джейму и возвратился лишь к приходу отца. Остаток вечера он провел с Барри за телевизором. Они смотрели какую-то спортивную передачу. До Пейтон доносились их возбужденные голоса: один — высокий и звонкий, другой — горячечный, с визгом. Пейтон им не мешала, да и зачем? Она рассудила, что третий — лишний.



Прошло несколько лет, и Кэша, по его просьбе, отдали в интернат. Он приезжал домой на уик-энд, на каникулы, но лето обычно проводил в лагере, где занимался теннисом или парусным спортом. Пейтон видела его редко и страдала от этого. Он ей казался птенцом, выпавшим из гнезда, который, не успев опериться, зажил самостоятельной жизнью.

Окончив интернат, Кэш поступил в университет, находящийся в Пенсильвании, избрав профилирующим предметом политические науки. Он хорошо учился, приезжал домой на День благодарения и на Рождество, а лето проводил обычно с друзьями, раскатывая на купленной ему Барри подержанной машине. Тоской по дому Кэш не страдал и был сродни тем животным, которые, повзрослев и покинув свое жилище, не узнают своих родичей, случайно их повстречав. Приезжая домой, он обычно говорил о машинах, о компьютерных новшествах, о своих спортивных успехах. Пейтон слушала, но поддержать разговор, как правило, затруднялась. Вот если бы у нее была дочка, они нашли бы общий язык. Дочь бы делилась с ней своими секретами, рассказывая и о понравившихся парнях и время от времени вопрошая: «Ма, почему он мне не звонит?»

Правда, любовные увлечения не миновали и Кэша, у него были подруги, но только, упоминая о них, он в подробности не вдавался. И все же Пейтон была довольна. По крайней мере, Кэш не стал геем. Пейтон не осуждала гомосексуализм, однако считала, что в современной действительности лучше придерживаться обычной сексуальной ориентации.



После того как Кэш стал студентом, Пейтон и Барри остались в доме одни. У них не было непоколебимой причины жить вместе, но не было и мотива для расторжения брака. Пейтон знала: разведись она с Барри, он быстро найдет замену, отыщет кого-нибудь помоложе, попривлекательней — желающих выйти замуж великое множество, стоит только поманить пальцем. В жизни Пейтон и Барри воцарилась устойчивость: они не испытывали друг к другу особенного влечения, но и не тяготились супружеством.

Когда Кэш уехал из дому, Пейтон сочла возможным превратить его комнату в помещение для гостей. Занимаясь уборкой, она нашла в одном из ящиков письменного стола коробку с цветными карандашами, которые в свое время вызывали лишь раздражение: как ни нажимали на них, яркого цвета не получалось. Кэш ими пользоваться не стал, и они аккуратно лежали в коробке, словно их впервые раскрыли.

Пейтон решила было их выбросить, но потом пришла к мысли, что они могут кому-нибудь пригодиться, и, собравшись выйти на улицу, взяла коробку с собой, а во дворе положила ее на мусорный бак. Когда она возвращалась, то с огорчением увидала, что карандаши разбросаны по земле, мало того — часть их кто-то сломал, но и на этих огрызках можно было различить яркие надписи: абрикосовый, розовый, ярко-красный, вишневый, бледно-желтый, оранжевый, коричневый, черный…

Глава девятнадцатая

Однажды Барри вернулся домой с работы в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что около его офиса машина сбила мужчину, который, правда, сильно не пострадал, отделавшись двумя выбитыми зубами. Травма — по части Барри, и он почти целый день провозился с исстрадавшимся пациентом, оказавшимся англичанином знатного рода, не то лордом, не то маркизом.

— Этот англичанин, полюбовавшись вставленными зубами, пригласил нас завтра на ужин, — заключил Барри повествование, в котором Пейтон по достоинству оценила лишь последнюю фразу.

— А куда? — спросила она.

Барри назвал дорогой фешенебельный ресторан, о котором она знала лишь понаслышке.

Следующий день прошел в многотрудных хлопотах. Пейтон соорудила сногсшибательную прическу, сделала маникюр, не забыла о макияже, а затем погрузилась в приятное размышление: что надеть. Выбор пал на кружевное черное платье, ажурные чулки и сексуального вида туфли на высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки.

В ресторане лорд Генри Бэттен-Бауэри — так представился англичанин — не сводил с Пейтон глаз, и, к ее немалому удивлению, Барри внезапно приревновал. И чтобы выразить это чувство, вовсе ему несвойственное, даже обнял ее за плечи, словно огородив от соперника.

И напрасно. Пейтон где-то читала, что в великосветских кругах считается неприличным, если кавалер не попытается соблазнить или хотя бы обольстить встреченную им даму. А лорд Генри, несомненно, поднаторел в галантном обращении с женщинами. Он соблюдает приличия, — рассудила она, — только и всего. А вот Барри ведет себя, как сквалыга, как владелец бейсбольных открыток,[37] пылящихся в ящике письменного стола, но ни одной из которых он ни с кем не поделится.

Лорд Генри был человек высокого роста с продолговатым худым лицом, рыжими баками и копной косматых волос, придававшей ему вид огородного пугала. Зато руки его с длинными тонкими пальцами могли бы принадлежать знаменитому пианисту. На это сравнение наводила и его диковинная привычка непроизвольно лязгать зубами — казалось, что, орудуя ими, он нажимает на рояльные клавиши.

Произведя столь двойственное сравнение, Пейтон все же склонилась к мысли, что более всего он походит на киноактера. Фамилии киноактрис в ее памяти не задерживались, а вот имена киноактеров она помнила хорошо и даже английских: Лесли Ховард, Питер О’Тул, Алек Гиннесс, Дэвид Наивен. Как и каждый из них, Генри был притягателен, сексуален, хотя и держался скромно и, даже пожирая ее глазами, не переходил границы дозволенного, словно ожидая своего часа. Американец ведет себя по-другому. Он, не теряя времени даром, дает ясно понять, что ты ему приглянулась, или вовсе не уделяет тебе внимания, если пришлась ему не по вкусу.

По словам Генри, он владел в Англии огромным поместьем, раскинувшимся на нескольких тысячах акров. Однако хозяйственные заботы тяготили его. Вот если бы он тоже был доктором! Тогда он присоединился бы к «Врачам без границ» или лечил детишек с врожденным пороком сердца, а то отправился бы в Перу бороться с тамошней малярией. Однако, как со скорбью признался Генри, его удел не так уж и плох. Его младшему брату приходится еще хуже: недавно он занял должность хранителя «личного кошелька» королевы.[38] Лорд Генри состроил кислую мину.

Пейтон плохо понимала его: то ли он не свыкся со вставленными зубами, то ли говорил с интонацией, присущей только чистокровным британцам. Все же Пейтон решила, что настало самое время задать Генри вопрос и этим затемнить свою постыдную непонятливость:

— Что же, Генри, ваш младший брат хранит у себя сумочку королевы, когда она принимает ванну?

Вопрос повис в воздухе: англичанин отвел глаза.

Пейтон пожала плечами и уткнулась в тарелку, на которой на ложе из засахаренного инжира лежала гусиная печень — на ложе покоилась печень, а не она, и все же, преодолев незначительную преграду, один из ее сосков выскочил на всеобщее обозрение. Пейтон поспешила привести платье в порядок.

— Мы славно провели время, — произнес Генри. — Рад, что познакомился с вами, хотя для этого мне и пришлось настрадаться. — Он начал смеяться одними кончиками губ, как смеются лишь англичане.

Его поместье находилось в Уилтшире,[39] а его гордостью, как он с удовольствием заявил, являлся возведенный еще норманнами маленький замок, который он реставрировал. Прощаясь, он пригласил Пейтон и Барри провести у него уик-энд, когда они будут в Лондоне.



— У Генри есть друг? — поинтересовалась Пейтон, вернувшись с мужем домой.

— Друг? — удивился Барри. — Генри женат.

Это ей показалось странным, она составила о Генри определенное представление и, оказалось, ошиблась. Однако, бывает, и геи берут себе в жены женщин. Но Пейтон недолго мучилась этой мыслью — лорд Генри был не в ее вкусе.

Барри редко проводил свободное время с Пейтон. После работы он обычно встречался со своими друзьями, а в выходные то ездил на север штата ловить рыбу на муху, то посещал джаз-клуб, являясь членом его правления, то пропадал часами на стадионе, тренируя футбольную команду тинэйджеров. Ни одно из этих занятий Пейтон не привлекало, и она часто оставалась дома одна.



Но вот однажды Барри пригласил Пейтон на маскарад, проводившийся дантистами города в Хэллоуин с благотворительной целью: деньги, вырученные от сбора, предназначались для зубоврачебных училищ.

Пейтон решила пойти на бал в костюме Зубной волшебницы.[40] Она приобрела крылья в магазине игрушек, а в театральном купила балетную пачку и трикотажный костюм, к которому с помощью латекса приклеила розовые соски, решив, что двух — ее собственных — для волшебницы маловато. Наряд дополнило ожерелье, состоявшее из зубов, вылепленных Барри из пластилина.

Сам Барри решил предстать в облике пасты.[41]

— Al dente,[42] не правда ли? — самодовольно произнес он.

Пропыхтев целый вечер, он соорудил из пластика одеяние, напоминающее коробку спагетти, нарисовав на месте, примыкающем к животу, тарелку с лапшой. Чтобы придать костюму законченность, он купил белый парик.

Барри давно облысел. Волосы стали выпадать у него еще в молодо, ^и, тогда он пытался бороться с этим неприятным явлением, использовал мази и притирания, но это не помогло. Поначалу Пейтон относилась к этому сдержанно, но когда Барри почти полностью облысел, посчитала это ужасным и однажды даже пожалела его, трогательно воскликнув: «Барри, не бойся, я никогда тебя не покину!». Впрочем, это проявление чувств Барри не тронуло: он уже свыкся с лысиной и, как почти всякий мужчина, не придавал этому недостатку никакого значения. Пейтон тогда смутилась. А что если волосы начнут и у нее выпадать? Да она почувствует себя прокаженной.

В парике Барри стал походить на помятую женщину преклонного возраста, давно распростившуюся со вниманием кавалеров. Пейтон была моложе его всего на несколько лет, но за годы замужества она нисколько не изменилась: все та же высокая упругая грудь, тонкая талия, эластичная кожа, шелковистые иссиня-черные волосы. Казалось, время над ней не властно.

Маскарад проводился в одном из фешенебельных ресторанов в деловой части города. На столах стояли салаты из сырых овощей, пюре из морских моллюсков, чипсы; кругом сновали официанты с подносами, предлагая закуску; к услугам гостей был и бар.

К удивлению Пейтон, некоторые мужчины явились на маскарад в женском костюме, изображая медичек, для чего им пришлось воспользоваться не только белым халатом, но и накладным бюстом, париком и косметикой. Куда катится мир, если мужчинам пришло на ум стать — пусть на время — толстозадой брюнеткой или полногрудой блондинкой? Что побудило их на такой странный поступок? Неужели мужчинам плохо живется? Пейтон впервые в жизни преисполнилась к мужу нежностью. Вероятно, она мало угождает ему, поддерживая лишь ровные отношения. Но он и сам виноват: рохля, лапша. Придя к такому определению, Пейтон язвительно усмехнулась: недаром Барри на своем маскарадном костюме нарисовал тарелку с лапшой.

Не в силах разобраться в собственных чувствах Пейтон решила выпить и направилась к бару, прокладывая себе путь сквозь толпу и принося извинения, когда кого-нибудь задевала надетыми на руки широкими крыльями.

Маскарадные костюмы были разнообразными. Вот бравый солдат беседует с моряком, а вот Микки-Маус, прихорашиваясь и глупо хихикая, крутится вокруг Золушки. Однако многие участники маскарада выдумкой не блеснули и, видно, последовав чьему-то невзыскательному совету, просто прикрепили на грудь костюма лоскут белой материи, на котором изобразили незатейливый атрибут из собственной практики: кто выбрал зубную пасту, кто — мост с золотыми коронками, а кто — просто зуб. У каждой маски был номер.

Выпив двойную порцию водки и обретя хладнокровие, Пейтон подошла к Барри, подняв маску на лоб. К ним приблизилась женщина, одетая гейшей.

— У вас прекрасный костюм! — восхитилась она.

Пейтон сочла, что похвала относится к мужу, и только по взгляду женщины, остановившемуся на ней, сообразила, что похвалили ее. Ей показалось странным, что, находясь рядом с мужем, она привлекла чье-то внимание. Она была всего лишь мужней женой, призванной его обихаживать, выполнявшей чуть ли не роль реморы,[43] обихаживающей акулу, которая терпит докучную прилипалу в силу необходимости: та очищает ей кожу после еды.

— Спасибо, — сказала Пейтон. — Я — Пейтон Эмберг, а это мой муж, доктор Барри Эмберг.

— Я, кажется, однажды вас видела, — ответила женщина. Она, казалось, нарочито задумалась и, всплеснув руками, продолжила: — Вспомнила! Несколько лет назад я видела вас в салоне красоты на Семьдесят второй улице. Вы там были с подругой и говорили о своих сердечных делах. Я обратила на вас внимание, потому что вы были возбуждены.

— Вы ошиблись, — смущенно сказала Пейтон. — Я хожу в салон красоты на Тридцать четвертой улице. В том салоне, о котором вы говорите, я никогда не была.

— Да вы просто забыли. Я вас запомнила хорошо. У меня на лица хорошая память. — Гейша подняла маску на лоб.

— Рэчел! — воскликнул Барри. — А я тебя не узнал. То-то мне показался знакомым голос.

Пейтон окинула Рэчел взглядом — коллега мужа, Барри о ней рассказывал. По виду еврейка, моложе ее, достаточно привлекательна: сероглазая, с пышными рыжими волосами, обрамляющими лицо цвета слоновой кости; даже нос с горбинкой ее не портит; на Барри смотрит преданными глазами. Вот на ком ему следовало жениться. Грейс была бы довольна.

— Ну что, вспомнили? — спросила Рэчел голосом инквизитора.

Пейтон сочла за лучшее согласиться.

— Вы правы, — сказала она. — Теперь и я вспоминаю тот случай. Но это было очень давно, лет десять назад. Я в салоне была со своей подругой Викторией. В то время бедняжку преследовали любовные неудачи. Наверняка она делилась со мной своими невзгодами.

Рэчел хмыкнула и, заметив кого-то в толпе, поспешила навстречу.

— Пойдем выпьем, — сказала Пейтон, взглянув на мужа.

Он сохранял на лице полную безмятежность. Видимо, воспоминания Рэчел его нисколько не тронули. Впрочем, решила Пейтон, Барри, видно, даже не задумывается над тем, что она может ему изменить, или смотрит на такую возможность сквозь пальцы: главное — не знать ни о чем. Неудивительно, что он безмятежен.

Рэчел — вот кто действительно удивил! Надо же узнать человека, увиденного мельком, случайно, несколько лет назад! Да ладно, узнала — но зачем компрометировать женщину, говоря при ее супруге о вещах, для его ушей вовсе не предназначенных?

Впрочем, некоторые лица и эпизоды почему-то запоминаются. Она и сама не раз при случае вспоминала ненароком услышанный разговор двух парней, сидевших в машине с открытым верхом, один из которых жаловался другому на измену какой-то Кристи. Пожалуй, того беднягу, говорившего с отчаянием в голосе, она, повстречай, узнала бы тоже. Но разве она подошла бы к нему, встретив на вечернике, чтобы напомнить ему о Кристи — тем более, будь он в обществе женщины?

Размышления Пейтон прервал распорядитель бала, элегантный мужчина в смокинге. Улыбнувшись, он сообщил, что ее маскарадный костюм вошел в число лучших, и попросил ее пройти на помост для участия в церемонии награждения победителей конкурса. Пейтон возликовала: вдруг она выиграет первый приз — оплаченный обед на двоих в фешенебельном ресторане? Барри немного сник — его «паста» членам жюри пришлась не по вкусу.

Ожерелье Пейтон за вечер поистрепалось, пластмассовые зубы помялись, а когда она встала из-за стола и направилась через зал к помосту, стали один за другим отваливаться, шлепаясь на пол. Однако это печальное обстоятельство ее не смутило — ей было не до зубов.

Когда она поднялась на помост, распорядитель подвел ее к микрофону и, улыбнувшись, спросил:

— Как называется ваш костюм?

— Зубная волшебница, — ответила Пейтон. Распорядитель откашлялся и торжественно произнес:

— Первый приз присуждается костюму «Зубная волшебница», номер двадцать три — Пейтон Эмберг.

Пейтон хотелось плакать: она ни разу в жизни ничего не выигрывала, а тут ее неожиданно наградили, и дело не в призе — оценили ее труды. До сих пор превозносили лишь ее красоту — «Она такая красивая. Неудивительно, что Барри на ней женился». Но привлекательной внешностью ее наделили, такой родилась — ее заслуги в том не было. В то же время у Барри признавали совсем иные достоинства: восторгались его способностями, умом, профессиональными навыками. Старания Пейтон на работе ни разу не оценили. Видно, она — посредственность. Поменяйся она специальностью с мужем, ничего бы не изменилось. О нем бы с восхищением говорили: «Барри талантлив и энергичен. Он подомнет под себя все туристические агентства, станет главой крупной компании». Ну а она стала бы заурядным зубным врачом — выше головы не прыгнешь.

Получив приз, Пейтон подошла к Барри, который разговаривал с каким-то индусом.

— Пейтон, — радостно сказал Барри, видно, уже забывший о своей неудаче, — это — мой друг, доктор Соми Сингх, мы с ним вместе учились в колледже. Он хочет с тобой познакомиться.

— Я и не знал, что у тебя такая восхитительная жена, — любезно произнес Сингх.

У него были шелковистые волосы, пухлые щечки, маленькие мясистые губы и необычайной длины бархатные ресницы. Вероятно, в своей предыдущей жизни он был наложницей в персидском гареме.

— Откуда вы родом? — спросила Пейтон.

— Из Раджастана.[44] Я — раджпут. Вы знаете, кто такие раджпуты?

Пейтон покачала головой.

— Раджпуты — индийская каста воинов. Мы владели обширными землями, многочисленными дворцами, но после образования Пакистана часть наших богатств отошла к этому государству. Но не будем о грустном. У вас прекрасный карнавальный костюм.

В глазах Сингха вспыхнул жгучий огонь.

Пейтон смутилась. Таким пылким и страстным взглядом, сравнимым с ударом током, ее одаривал лишь Джермано, но это было давно. Пожалуй, с такой страстью смотрел и Омар Шариф на Лару, свою возлюбленную в фильме «Доктор Живаго».[45] Пейтон вспомнила, как герои это фильма долго шли лесом, утопая в снегу, пока не пришли к дворцу, оставленному хозяевами в революционное лихолетье, а войдя во дворец через высокую застекленную дверь, очутились в пустом танцевальном зале, где хозяйничал только ветер. Пустота…



Барри был положительным, добропорядочным человеком без вредных привычек. Он не курил, не злоупотреблял алкоголем, дома почти не пил: стакан сухого вина за ужином и бутылка пива в жару — вот и все, что он себе позволял. Если бы Пейтон предложила ему попробовать травки, посмотреть порнофильм или приобрести сексуальные принадлежности, он был бы шокирован, а то бы и счел, что она свихнулась.

Возможно, она никогда не проявляла к нему сексуального интереса и даже была довольна, когда их половые сношения стали более редкими. Пейтон терпела Барри, но в душе нескрываемо полагала, что ее настоящий муж, родственная душа, пребывает где-то в безвестности — возможно, рядом, за углом, по соседству, а может, в другой стране.

Сексуальной фантазией Барри не обладал, считая кровать единственным местом для любовных утех, да и в постели был не слишком изобретателен. К тому же Пейтон казалось, что Барри искренне полагает, что секс не только плотское наслаждение, но и духовная близость между партнерами.

Это раздражало ее: секс для нее был только физическим наслаждением, и чтобы получить настоящее удовольствие, ей приходилось изощряться самой, тайно пользуясь опытом, приобретенным на стороне. Но постепенно, со временем, Барри перестал ее возбуждать, и она отдавалась мужу только в тех редких случаях, когда он сам проявлял активность.

Однако на этот раз, вернувшись после бала домой, Пейтон была настолько возбуждена, что, оказавшись рядом с Барри в постели, нетерпеливо произнесла:

— Ты, наверное, не откажешься трахнуть Зубную волшебницу? Редкий случай, воспользуйся!

— Глубже, глубже! Сильней! — затем забормотала она, впервые столь грубо и откровенно проявляя похотливое вожделение.

Испытав оргазм и совладав с изнеможенными вздохами, Пейтон затихла, а когда разошедшийся Барри опять полез на нее, она его отстранила, утомленно проговорив:

— Я устала. Давай отложим на утро. Давно не пробовала твой пенис на вкус. Al dente — не возражаешь?

Она отвернулась к стене, подумав, что до утра еще далеко. Возможно, Барри забудет об ее обещании или просто не захочет ее, и тогда ей не придется давиться эякулятом или раздвигать услужливо ноги. Заниматься любовью с мужем неинтересно.



Женщины заводят знакомство с мужчинами, влюбляются и выходят замуж за человека, с которым делятся мыслями, чувствами, обсуждают хозяйственные дела, становясь вместе с ним единой, слитной командой, связанной более тесно, чем родители со своими детьми или ближайшие подруги между собой.

Или она ошибается? Прошло уже много лет, но Пейтон не ощущала, что тесно связана с мужем. Она делила с Барри квартиру, еду, вместе с ним воспитывала ребенка, но она не была уверена, что вспомнит о существовании мужа, если уйдет из дома, чтобы не возвратиться.

Однако причин для расставания не было. Да и куда ей уйти? В дом полоумной матери? Со времени знакомства с Юсефом Джонсом никто не предлагал ей руки и сердца. Да и стоит ли менять мужа, уходить к другому мужчине? Хотя такие случаи происходят, и даже в великосветских кругах. Какая-то английская герцогиня, поддавшись безумной страсти, сбежала из дому с аргентинским игроком в поло, оставив не только мужа, но и малолетних детей. Но только вполне возможно, что, оказавшись в непрезентабельной гасиенде, затерявшейся в аргентинских пампасах, да еще убедившись, что ее новый избранник предпочитает ей породистых лошадей, она уже клянет себя за ошибку.

Родственную душу днем с огнем не найдешь, хотя, полагала Пейтон, такой человек, разумеется, существует, но он казался ей призраком, который не ухватить, как ни протягивай руки. В конце концов она пришла к убеждению, что настоящая пламенная любовь может вспыхнуть только между людьми, мало знающими друг друга.

Пейтон устраивало, что Барри не уделяет ей большого внимания, принимая ее всего лишь за привычный неотъемлемый атрибут своей повседневной жизни, и ему даже в голову не приходит, что она разъезжает по странам и континентам в поисках иллюзорного, недоступного, невозможного.



Пейтон долго не могла забыть Соми Сингха. Его шелковистые волосы, бархатные ресницы и пристальный страстный взгляд его угольно-черных глаз, похожих на бездонные омуты, произвели на нее неизгладимое впечатление. А как сочно и колоритно он говорил! Весь характер этого человека словно отражался в его голосе, то ласковом и обаятельном, когда нужно кого-то было уговорить, то жестком и звучащем как приказание, когда следовало кому-то внушить безоговорочную покорность. Одно слово, раджпут из касты бесстрашных воинов! Она бы подчинилась ему. Ей казалось, что, соприкоснувшись с этим удивительным человеком, она откинула полог черно-белой действительности и очутилась на миг в цветном сказочном мире.

Однажды, когда она в супермаркете разглядывала банку с консервированными томатами, Пейтон поймала себя на мысли, что все еще вспоминает его, она оцепенела, застыла, словно скованная наркозом. Она была не в силах пошевелиться, в то же время испытывая блаженство.

Пейтон и в дальнейшем вспоминала о нем не раз с замиранием сердца. И все же постепенно это сладостное, приятное чувство притупилось, померкло, а затем и вовсе рассеялось.



Однажды Пейтон пошла к врачу-терапевту, доктору Штраусу, у которого постоянно лечилась. Как всякий немец, он был педантичен и деловит, а его манера держаться, напоминавшая старорежимную армейскую выправку, придавала ему излишнюю холодность, и его можно было бы посчитать сухарем, если бы на его холеном лице за золотой оправой очков не поблескивали проницательные умные глаза, в которых прятались веселые искорки извечного мальчишества.

Его приемная находилась в Нижнем Ист-Сайде в небольшом отдельно стоявшем доме старой постройки. Казалось, построив его, о нем напрочь забыли. В помещении обычно стояла полная тишина, которую нарушало лишь монотонное тиканье настенных часов. Доктору Штраусу ассистировала Гизела, его жена, черноволосая, черноглазая, еще сохранившая следы былой красоты.

У Пейтон был повод пойти к врачу: у нее участилось мочеиспускание, и она тревожилась за свои почки. В приемной других пациентов не оказалось, не было и Гизелы. Встретившись с доктором, неизменно относившимся к ней с участием, Пейтон собралась расспросить его о Гизеле, о детях, но, неожиданно напоровшись на его пристальный страстный взгляд, пришла в замешательство и стала бубнить о своем недуге, в то же время мысленно рассуждая, что если его чуть поощрить, он непременно пригласит ее в ресторан, хотя, конечно, и облечет свое внезапное предложение в благопристойную форму — без намека на развитие отношений.

Однако встречного шага Пейтон не сделала, но, возвращаясь домой, она представила себе заманчивую картину: номер гостиницы, расположенной где-нибудь на окраине, уютная комната, кровать с холодными простынями, столик красного дерева, обитые кожей стулья, мягкий свет, штофные портьеры; вот Штраус подходит к ночному столику и, прежде чем раздеться, снимает очки и аккуратно, чтобы не поцарапать, кладет их стеклами вверх.

Картина была заманчива, и все же в ней чего-то не доставало.

Спустя несколько месяцев Пейтон вновь поступила на службу, но ее по-прежнему одолевала тоска, иногда доходившая до отчаяния. Пейтон жаждала внимания и любви, и вот однажды она решила опять наведаться к Штраусу, чей страстный и жгучий взгляд она причислила к целебным лекарствам.

Чтобы непременно добиться цели, она решила подходяще одеться. Она выбрала мини-юбку и кружевную с пышными оборками блузку с глубоким вырезом, притягивающим взор к пикантной ложбинке. Она улыбнулась, представив себе его внимательные глаза, такие мягкие, добрые — взгляд с грустинкой, выражающий благоговейное восхищение.

Однако ожидания Пейтон не оправдались. Когда она увидела Штрауса, он выглядел виноватым, словно ей изменил. Видимо, так и было. В то же время он стал уверенней — похоже, в нем заиграли мужские гормоны, чего раньше Пейтон не замечала. Но как бы там ни было, с вишни обобрали плоды. Штраус словно бы побывал на дне океана, в мире, досель ему незнакомом, где познакомился с его обитателями — креветками и другими ракообразными, усеявшими дно мириадами раковин, — познакомился с существами, о которых нельзя с уверенностью сказать, живут ли они жизнью более интенсивной, чем обыкновенные люди.

Она опоздала.

Глава двадцатая

Потерпев неудачу с Сэнди, Пейтон сочла за лучшее стать поласковей с Барри, но только этой утешительной перемены он не заметил, и Пейтон снова впала в апатию.

Но вот однажды Барри вернулся домой с работы в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что около его офиса машина сбила мужчину, который, правда, сильно не пострадал, отделавшись двумя выбитыми зубами. Травма — по части Барри, и он почти целый день провозился с исстрадавшимся пациентом, оказавшимся англичанином знатного рода, не то лордом, не то маркизом.

— Этот англичанин, полюбовавшись вставленными зубами, пригласил нас завтра на ужин, — заключил Барри повествование, в котором Пейтон по достоинству оценила лишь последнюю фразу.

— А куда? — спросила она.

Барри назвал дорогой фешенебельный ресторан, о котором она знала лишь понаслышке.

Следующий день прошел в многотрудных хлопотах. Пейтон соорудила сногсшибательную прическу, сделала маникюр, не забыла о макияже, а затем погрузилась в приятное размышление: что надеть. Выбор нал на кружевное черное платье, ажурные чулки и сексуального вида туфли на высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки.

В ресторане лорд Генри Бэттен-Бауэри — так представился англичанин — не сводил с Пейтон глаз, и, к ее немалому удивлению, Барри ее внезапно приревновал. И, чтобы выразить это чувство, вовсе ему несвойственное, даже обнял ее за плечи, словно огородив от соперника.

И напрасно. Пейтон где-то читала, что в великосветских кругах считается неприличным, если кавалер не попытается соблазнить или хотя бы обольстить встреченную им даму. А лорд Генри, несомненно, поднаторел в галантном обращении с женщинами. Он соблюдает приличия, — рассудила она, — только и всего. А вот Барри ведет себя, как сквалыга, как владелец бейсбольных открыток, пылящихся в ящике письменного стола, но ни одной из которых он ни с кем не поделится.

Лорд Генри был человек высокого роста с продолговатым худым лицом, рыжими баками и копной косматых волос, придававшей ему вид огородного пугала. Зато руки его с длинными тонкими пальцами могли бы принадлежать знаменитому пианисту. На это сравнение наводила и его диковинная привычка непроизвольно лязгать зубами — казалось, что, орудуя ими, он нажимает на рояльные клавиши.

Производя столь двойственное сравнение, Пейтон все же склонилась к мысли, что более всего он походит на киноактера. Фамилии киноактрис в ее памяти не задерживались, а вот имена киноактеров она помнила хорошо и даже английских: Лесли Ховард, Питер О’Тул, Алек Гиннесс, Дэвид Наивен. Как и каждый из них, Генри был притягателен, сексуален, хотя и держался скромно и, даже пожирая ее глазами, не переходил границы дозволенного, словно ожидая своего часа. Американец ведет себя по-другому. Он, не теряя времени даром, дает ясно понять, что ты ему приглянулась, или вовсе не уделяет тебе внимания, если пришлась ему не по вкусу.

По словам Генри, он владел в Англии огромным поместьем, раскинувшимся на нескольких тысячах акров. Однако хозяйственные заботы тяготили его. Вот если бы он тоже был доктором! Тогда он присоединился бы к «Врачам без границ» или лечил детишек с врожденным пороком сердца, а то отправился бы в Перу бороться с тамошней малярией. Однако, как со скорбью признался Генри, его удел не так уж и плох. Его младшему брату приходится еще хуже: недавно он занял должность хранителя «личного кошелька» королевы. Лорд Генри состроил кислую мину.

Пейтон плохо понимала его: то ли он не свыкся со вставленными зубами, то ли говорил с интонацией, присущей только чистокровным британцам. Все же Пейтон решила, что настало самое время задать Генри вопрос и этим затемнить свою постыдную непонятливость:

— Что же, Генри, ваш младший брат хранит у себя сумочку королевы, когда она принимает ванну?

Вопрос повис в воздухе: англичанин отвел глаза.

Пейтон пожала плечами и уткнулась в тарелку, на которой на ложе из засахаренного инжира лежала гусиная печень — на ложе покоилась печень, а не она, и все же, преодолев незначительную преграду, один из ее сосков выскочил на всеобщее обозрение. Пейтон поспешила привести платье в порядок.

— Мы славно провели время, — произнес Генри. — Рад, что познакомился с вами, хотя для этого мне и пришлось настрадаться. — Он начал смеяться одними кончиками губ, как смеются лишь англичане.

Его поместье находилось в Уилтшире, а его гордостью, как он с удовольствием заявил, являлся маленький замок, возведенный еще норманнами, который он реставрировал. Прощаясь, он пригласил Пейтон и Барри провести у него уик-энд, когда они будут в Лондоне.



— У Генри есть друг? — поинтересовалась Пейтон, вернувшись с мужем домой.

— Друг? — удивился Барри. — Генри женат.

Это ей показалось странным, она составила о Генри определенное представление и, оказалось, ошиблась. Однако, бывает, и геи берут себе в жены женщин. Но Пейтон недолго мучилась этой мыслью — лорд Генри был не в ее вкусе.



Прилетев в Лондон, Пейтон и Барри остановились в гостинице вблизи Ноттинг-Хиллских ворот, рекомендованной Барри одним из его приятелей. Отель оказался чистым, уютным. Стены холлов и номеров украшали картины, составленные из кусочков материи, кружев и вышивки.

Утомившись в дороге, Пейтон, едва войдя в номер, разделась и залезла в постель, укрывшись теплым перьевым одеялом. От оставленной на стуле одежды несло потом и затхлостью, впитавшейся в самолете, запашком неудобоваримой еды, которой кормили в воздухе, разогрев ее в микроволновой печи. Пейтон поморщилась, но усталость взяла свое, и она погрузилась в сладкое забытье.

На следующее утро, оставив Пейтон в гостинице, Барри отправился прогуляться по магазинам, чтобы приобрести новые зубоврачебные инструменты, и — если вдруг повезет — старинную книгу по медицине и оригинальную удочку, чтобы пополнить свои коллекции.

Пейтон медленно просыпалась, нежась в мягкой постели и непроизвольно прислушиваясь к непривычным шумам: монотонному гудению кондиционера, чьим-то торопливым шагам, кем-то оброненному сердитому восклицанию. Да она же в гостинице, она прилетела в Лондон!

Позавтракав в одиночестве, Пейтон спустилась вниз и оказалась на площади, за которой виднелся парк, огражденный витой железной решеткой. Улицы были полны детьми, возвращавшимися из школы. Девочки почти все, как одна, были в длинных серых пальто и шляпках с помпоном, а мальчики — в бейсбольных шапочках с козырьком и — несмотря на прохладный день — на удивление, в шортах. Одних детей сопровождали матери или бабушки других — au pair[46] или няни; последних было легко узнать по одежде — строгому платью или костюму, сшитыми из серой шотландки.

Вернувшись в гостиницу, Пейтон застала Барри в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что ему повезло: в букинистическом магазине он нашел редкую старинную книгу, повествующую о зубоврачебной практике в стародавние времена.

Пейтон взяла книгу в руки, полистала ее, и чтобы сделать мужу приятное, отважилась на вопрос. Барри посмотрел на нее, как на дурочку, и, захлопнув книгу, включил телевизор.



На следующий день Барри взял напрокат машину, и они отправились в Уилтшир, в гости к Генри. Путь пролегал мимо небольших городков с экзотичными, как казалось Пейтон, названиями: Тафнелл Грин, Лэдброук Гроув, Саттон Вени, Девайзес. Однако с мужем она своими чувствами не делилась — каждый был занят своими мыслями.

Наконец они подъехали к владениям Генри, начинавшимся с массивных ворот, сторожки у въезда и указателя ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Машина покатила по лесу, за которым открылся обширный луг.

— Это все… принадлежит Генри? — удивленно спросила Пейтон.

— Его отцу, — пояснил Барри, — а Генри с женой живут в маленьком замке, который они сумели отреставрировать.

— А как зовут жену Генри?

— Тинкл.[47]

— Тинкл? Какое странное имя.

— Наверно, это домашнее имя. Но раз Генри так зовет ее на людях, то, видно, это разрешено и другим. По крайней мере, я называл ее так. — Барри уже виделся с Тинкл, когда приезжал в Лондон без Пейтон.

— И все же не представляю, как можно называть этим именем взрослую женщину, — ответила Пейтон, недоуменно пожав плечами.

Видно, Барри свернул не на ту дорогу, ибо замок все не показывался, но зато на пути встретилась деревушка. Барри остановил машину около магазинчика, привлекавшего посетителей предложением купить местного меда. Пейтон зашла в магазин испросила у продавщицы, как проехать к замку Бауэри.

— Вы приехали к сэру Генри? — продавщица окинула Пейтон пристальным взглядом. — Сэр Генри, — лицо продавщицы окуталось облачком умиления и восторга, — приезжал к нам вместе с женой, леди Бэттен-Бауэри, — продавщица чуть напряглась и изобразила лучезарное обожание. — Они купили кое-какие продукты и уехали около получаса назад.

Пейтон поежилась. Ей впервые пришло на ум, что хозяева богатой усадьбы, к тому же аристократы, могут им не обрадоваться, а жена сэра Генри, эта леди Бэттен-Бауэри, может счесть ее, простую американку, вульгарной и невоспитанной.

Узнав у продавщицы дорогу, они поехали дальше и наконец увидели замок — красивое отреставрированное строение с полукруглой апсидой, квадратными башенками, небольшими округлыми окнами и глубокими дверными проемами.

Хозяева и гости играли на лужайке в крокет. Увидев Пейтон и Барри, игроки подошли поздороваться. Мужчины трясли им руки с энтузиазмом, напоминая сосредоточенностью охотничьих поисковых собак; женщины, растягивая губы в узкой улыбке, давали себе пожать лишь кончики пальцев, походя на робких газелей, которые все же при малейшей угрозе со стороны могут пырнуть рогами.

— Рада видеть вас, — пропела леди Бэттен-Бауэри. — Я — Тинкл, меня так все называют. У нас сейчас игра в самом разгаре. Может, вы сами пройдете в замок? Ваша комната вон в той правой башенке, что смотрит на нас. Остальные комнаты заняты, но зато из вашей прекрасный вид.

— То, что надо, — сказала Пейтон.

— Впрочем, вас может проводить Дездемона. Правда, она с детьми. — Тинкл повернулась и пронзительно крикнула: — Дези, подойди на минутку!

— Не беспокойтесь, — сказала Пейтон, — мы найдем комнату сами.

— И то правда, это нетрудно. — Тинкл благосклонно кивнула и направилась к крокетной площадке.

Пейтон скривила губы: ее опасения подтвердились. Аристократка без тени стеснения быстро поставила ее вместе с Барри на свое место. В ее глазах они были простолюдинами, недостойными даже того, чтобы им услужила няня или au pair — кем была Дези, Пейтон не поняла.

Барри пренебрежения не заметил. Выслушав Тинкл, он приподнято произнес:

— Пейтон, пока устраивайся сама, а я поговорю с Генри.

Пейтон пошла к машине и, вынув из багажника дорожную сумку, направилась к замку. В башню вела винтовая лестница. Преодолев крутые ступени, Пейтон добралась до площадки, уложенной гранитными плитами, и, отворив дубовую дверь, вошла в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли две узенькие кровати, шкаф, стол и несколько стульев. Туалета и ванной не было. Пейтон поежилась. Если ночью приспичит, придется спускаться вниз — того и гляди, свернешь на лестнице шею.

Пейтон потянуло ко сну — усталость взяла свое. Она легла на кровать и проснулась лишь через час. Проснувшись, вышла из замка. На лужайке все еще играли в крокет. Среди игроков был и Барри. Пейтон обвела глазами поляну. Женщины были одеты в модном лоскутном стиле — в платья, сшитые из отрезов и лоскутов шелка, ситца, бархата, кружев, для чего, по всей видимости, пришлось попотеть, копаясь на чердаке в сундуках бабушек и прабабушек. Мужчины были в костюмах из легкой полосатой индийской ткани и соломенных шляпах. Пейтон стало не по себе — свитер и джинсы здесь не носили.

Заметив на скамейке у цветника какую-то женщину, Пейтон подошла к ней и назвала свое имя. Женщина снисходительно улыбнулась.

— Мы с вами уже знакомились, — проговорила она. — Вы, видно, запамятовали. Наверное, сказывается смена часовых поясов.

Женщину звали Мэг. Она назвала имена остальных гостей, которые Пейтон, верно, пропустила мимо ушей. Женщин звали Августа, Алейн, Аделаида и Пезент; мужчин — Ренни, Пьер, Иден, Финч и Уэйкфилд. По словам Мэг, все мужчины были состоятельными людьми. Ее муж, Ренни, владел студией звукозаписи, Пьер был модным художником, Иден — известным садовником-декоратором, Финч — антикваром, а Уэйкфилд — популярным телеведущим.

— А сэру Генри хватает хлопот и здесь, — вздохнув, заключила Мэг. — Он живет доходом с поместья.

Поначалу Пейтон находилась в недоумении, она не могла понять, зачем ей так подробно рассказывают о положении в обществе находящихся здесь людей, с которыми, скорее всего, она больше никогда не увидится, но потом она пришла к неприятной мысли: Мэг, возможно, даже непроизвольно тоже ставит ее на свое место, недвусмысленно намекая, что она — незваная гостья, посторонняя, лишняя.

Тем временем игроки потянулись к замку. Проходя мимо Пейтон, на нее обратили внимание лишь мужчины, и то внимание это походило на похоть. Высокая грудь в облегающем тело свитере — вот на что смотрели они, по всей видимости, считая, что она годится лишь для постели.

Пейтон заерзала: рафинированное великосветское общество вовсе не для нее.

Шествие замыкали Барри и Генри. Они что-то с живостью обсуждали. Пейтон пожала плечами. В отличие от нее, Барри приняли хорошо — то ли потому, что он увлекался спортом, то ли узнав о том, что он из обеспеченной американской семьи, по их меркам, не состоятельной, но все же с деньгами. Ее же, мелкую служащую, принимали, вероятно, за содержанку, а возможно, даже за потаскушку.



Пейтон пребывала в унынии. Погода испортилась, и мужчины проводили время в бильярдной, потягивая пиво, шенди[48] или шампанское, а женщины, чопорные холодные англичанки, похожие на крольчих с хроническим насморком, ее словно не замечали. В доме было сыро и холодно. Рассудив, что на улице потеплее, Пейтон сочла за лучшее прогуляться, несмотря на то, что накрапывал дождик.

Барри не возражал — он что-то увлеченно втолковывал сэру Генри.

— Прогуляйтесь по лесу, — посоветовал Генри. — Неподалеку отсюда живописная лесная тропа. Она делает петлю и ведет назад, к замку, со стороны коровьего выгона. Как выйдете из дома, поверните направо. Увидите тропинку, по ней и идите. Сначала нужно пересечь луг. Только наденьте резиновые сапожки. В кладовке их целый выбор. Надевайте любые.

Стояли последние дни апреля, и луг успел покрыться травой. Невдалеке паслись овцы, рядом с некоторыми из них крутились ягнята. Тропинка привела в лес, по обеим ее сторонам высились ветвистые елки. Пахло хвоей и сыростью.

Но вот ели сменились буками, могучими деревьями с гладкой светло-серой корой. Облака разошлись, и на деревья упали солнечные лучи, придавая гладким стволам мягкий золотистый оттенок, да и сами стволы стали отбрасывать свет на подлесок и на пробивавшуюся траву — хотя и слабый, но такого же золотистого, розоватого цвета. Зачирикали птицы, беспечно перелетая с ветки на ветку.

Зеленый ковер у подножия деревьев, раскидистые кроны вверху, зеленая перспектива высоких прямых стволов, мягкий свет, разноголосица птиц — все это вместе взятое подняло настроение. Пейтон приободрилась.

И все же возвращаться в замок ей не хотелось. Так бы идти и идти, пока не дойдешь до станции, рассуждала она, а там сесть на поезд и поехать в Эдинбург или Лондон — лучше в Лондон, оттуда ближе до Франции, до Парижа. Но что она будет делать в Париже? Окажется в гостиничном номере и станет впустую сидеть в кресле у телефона или отправится в бар, надеясь, что кто-то ее заметит. Мрачная перспектива.

Да и зачем ей куда-то ехать? Она замужем, они с Барри не бедствуют, у них квартира в Манхэттене, неплохая машина, а у нее — премиленький гардероб… Но только все это не вдохновляет, в ее теперешней жизни тоже нет перспективы.

Тяжкие размышления Пейтон прервало появление всадника, сидевшего на низкорослом коренастом коне с мощным крупом. На всаднике были бежевые джодпуры,[49] высокие черные сапоги и розоватая куртка. В руке он держал хлыст. За всадником на тропу выбежала собака, небольшая, коротконогая, но если у нее и были несовершенства, она тут же их возместила яростным заливистым лаем.

Пейтон отпрянула.

— Прекрати, Хитклиф! — отрывисто бросил всадник. — Не обращайте на пса внимания, — продолжил он, повернувшись к Пейтон. — Он смел лишь тогда, когда его опасаются.

— Но я боюсь его, — растерянно проговорила она и, оторвав глаза от собаки, взглянула на всадника.

Это был мужчина за шестьдесят с высоким лысеющим лбом и розоватым лицом, выдававшим пристрастие к красным винам. Внешностью и манерой держаться он походил на властного человека. Возможно, он, как и Генри, был владельцем поместья.

Пейтон не сводила глаз с незнакомца. Ему ничего не стоит, размышляла она, приняв ее за свою безропотную служанку, овладеть ею прямо здесь, уложив под ближайшим буком. Что ж, она не станет сопротивляться. Ей казалось, она давно с ним знакома и даже отдавалась ему — возможно, это было чувство, схожее с deja vu,[50] и Пейтон вспомнила обольстительного Джермано, который проявил к ней участие, окружил вниманием и заботой. Теперь о ней никто не заботится. Для Барри она — всего лишь неотъемлемый атрибут его повседневной жизни. Но даже если и снова отыщется человек, который станет ей угождать, предвосхищая ее желания, им станет всего лишь на всего какой-нибудь стареющий толстосум, вроде этого незнакомца, ищущий утехи на стороне, которого она быстро возненавидит в той же мере, что презирает себя.

Между тем собака не унималась.

— Пните ее, — посоветовал незнакомец и властно продолжил: — Хитклиф, когда ты вернешься домой, я тебя накажу.

Пес поджал хвост и замолк. Пейтон расхохоталась.

— Приятно, что вы нашли сценку забавной, — проговорил незнакомец, возможно, принявший смех на свой счет. — Полагаю, вы та самая американка, которая вместе с мужем гостит у моего сына.

Пейтон кивнула.

— Тогда мы, вероятно, еще увидимся. Генри обещал навестить меня вместе со всей компанией, собравшейся у него на уик-энд. Буцефал, вперед! — Всадник коснулся лошади шпорами, она взвилась на дыбы, затем поскакала галопом. Собака бросилась следом, и все трое быстро скрылись из виду.

Пейтон вздохнула и пошла дальше. Сценка была закончена и отошла в прошлое; на самом деле в ней не было ничего занимательного, ничего романтического, и все же она внесла какое-то разнообразие хотя бы в один час ее скучной бесцветной жизни.

Когда Пейтон вернулась в замок, женщины хлопотали на кухне, готовя ланч. Пейтон вызвалась им помочь, но ответом послужили снисходительные улыбки и уверения, что справятся без нее.

Стол накрыли на воздухе. Пейтон обвела его взглядом: бутылки с белым вином, салат, отварная свекла, аппетитная ветчина, пышный пирог, бисквиты, по виду пропитанные вином и залитые взбитыми сливками, ягодный пудинг. Нашелся и повод выпить — день рождения Идена, самого молодого из собравшихся за столом, который даже залился краской, когда все дружно запели «С днем рождения поздравляем…».

Но вот стал снова накрапывать дождик, и все перебрались в дом. По телевизору нашлась спортивная передача, и мужчины много не потеряли. И все же Пейтон решилась отвлечь сэра Генри от интересного зрелища.

— Когда я шла по лесу, — сказала она, — на меня выехал всадник. Он назвался вашим отцом.

— Его имя Дункан. Мы немного с ним не в ладах, не сошлись во взглядах на ведение дел в поместье. Прежде, когда отец управлял делами, небрежность и бессмысленные расходы были здесь правилом. Я не стал с этим мириться и взял бразды правления в свои руки. Вот отец и дуется на меня, но зато поместье теперь дает приличный доход.

— Но вы могли нанять управляющего. Почему вы сами занялись хозяйственными делами?

— Сам не знаю, — ответил Генри. — Видно, у меня такое призвание. А почему вы стали работать в туристском агентстве?

— Я люблю путешествовать.

— А муж не возражает против ваших частых отлучек?

— Барри смирился. Сам он не охотник до путешествий, живет по заведенному распорядку. Он всегда хотел стать врачом, но пошел в дантисты, наверное, лишь потому, что зубные врачи принимают больных строго по расписанию. Дантиста не подымают ночью с постели.

— Сейчас не ночь, и если мы подымем его со стула, то, полагаю, он не станет противиться. — Сэр Генри растянул губы в улыбке. — Нас ждет мой отец. Я только что разговаривал с ним по телефону. Кстати, вы заинтриговали его.



Дункан и его жена Эйлин, поразившая Пейтон ожерельем из крупного жемчуга, жили в величественном вытянутом в длину доме с колоннами по фасаду, центральная часть которого была увита плющом.

Чтобы придать своим владениям еще большую привлекательность, Дункан не раз пытался завести оригинальные новшества, надеясь поражать ими воображение визитеров. Однако все его начинания заканчивались плачевно, и Пейтон не удалось ни полюбоваться тюленями (животные подохли в пресной воде), ни побродить по замысловатому лабиринту (тот рухнул, как карточный домик, при первом же порывистом ветре), и потому ей пришлось удовольствоваться обычным застольем.

За столом Пейтон чувствовала себя посторонней. Она не знала людей, о которых шел разговор, и не была в курсе событий, которые обсуждали. К тому же и речь собравшихся за столом была нечленораздельная. Казалось, что рты собеседников забиты мелкими камешками, и говорившие напрягали все силы, чтобы их случайно не выплюнуть.

Отчетливо говорил один попугай, время от времени подававший из клетки резкий с хрипотцой голос. Пейтон улыбалась, глядя на птицу, да разглядывала собак, разгуливавших по залу, одна из которых тоже не осталась к ней равнодушной: попыталась залезть под юбку.

И все же Пейтон была довольна: она попала в иной, доселе незнакомый ей мир, казавшийся раньше недоступным. Да и разве попадешь в великосветское общество, оказавшись замужем за дантистом? Правда, она очутилась здесь благодаря мужу, но всему помог случай.

Ее размышления прервал громкий голос Дункана:

— Завтра утром я собираюсь на биглинг.[51] Кто со мной?

— Я, — вызвалась Пейтон. — А что такое биглинг?

Все рассмеялись. Желающих отправиться на охоту больше не оказалось.

Пейтон подняли в шесть утра. Ее уже ждал Дункан. Рядом с ним стояли выжлятник[52] и трое его подручных, у ног которых крутилась свора собак с гладкой короткой шерстью с черным окрасом, разбавленным у одних желто-коричневыми, а у других — белыми пятнами.

Во дворе было холодно, и Пейтон поежилась. Заметив ее движение, Дункан вынул из сумки термос и, наполнив стаканчик, улыбнувшись, проговорил:

— Кофе с бренди. Согрейтесь.

И в самом деле, Пейтон стало теплее. А вскоре она и вовсе согрелась, шагая вместе с Дунканом по грязному полю следом за умчавшимися с громким лаем собаками, которым полагалось выследить и затравить кролика.

Но вот лай собак стих, и только издали доносился призывный звук охотничьего рожка.

— Охоту нам уже не догнать, — произнес Дункан. — Да и ладно. Хотите посмотреть грот? Он неподалеку, на берегу вон того озерка. Этот грот — мое детище. Я стилизовал его под естественную пещеру.

Грот, выложенный из ноздреватого камня, ракушек и кораллов, на естественную пещеру, в представлении Пейтон, вовсе не походил, но она спорить не стала, тем более что Дункан опять протянул ей стаканчик с привлекательным напитком из термоса.

— Вы еще долго погостите у нас? — спросил он.

— К сожалению, мы сегодня вечером уезжаем.

— Жаль, — процедил Дункан. — Впрочем, можно устроить, чтобы вы приехали снова.

— Это было бы здорово! — простодушно воскликнула Пейтон. Опомнившись, она посчитала, что ее восклицание сошло за американскую непосредственность. — А вы когда-нибудь были в Нью-Йорке?

Дункан медлил с ответом, пожирая ее глазами.

И этот туда же, решила Пейтон. Да только он похож на перезрелую сливу. Небось, мошонка болтается у колен.

— Я не был в Нью-Йорке уже лет двадцать, — наконец ответил Дункан. — Не было надобности. Возможно, еще и съезжу. Скажите, а вы давно замужем?

— Мне кажется, целую вечность. Замужество мне уже опостылело.

— Вот-вот, — Дункан неожиданно оживился. — Я всегда искренне удивляюсь, если кто-то мне говорит, что счастлив в супружестве.

— Мне нравится секс, — доверительно продолжила Пейтон, — но с мужем настоящего удовольствия не получишь.

Дункан рассмеялся.

— Вы весьма непосредственны, — сказал он. — Впрочем, возможно, это знамение времени. Со времен моей молодости многое изменилось.

— А что именно? — поинтересовалась она. Дункан замялся.

— Сразу и не ответишь, — задумчиво произнес он. — Да вот взять хотя бы спиртные напитки. Теперь никому и в голову не придет пить джин с итальянским вермутом. Вкусы испортились, упростились.

Пейтон невольно хмыкнула: своеобразная иллюстрация перемен. Суждение человека из великосветского общества, в котором ей удалось неожиданно побывать, да и то благодаря Барри. И будь она с мужем, то провела бы время иначе — пустилась бы в настоящее приключение, не сравнимое с биглингом, хотя для того и пришлось бы идти в какой-нибудь бар, чтобы завести романтическое знакомство. Но могло случиться и по-другому. Возможно, пришлось бы скучать в гостиничном номере или бродить по музеям, превратившись в туристку.