– Я думаю, что почти все животные ходят по тропинкам, потому что так легче ориентироваться, – заметил он. – Возьми, к примеру, бизоньи тропы. По ним очень удобно ходить.

– Но, – добавил он после долгой паузы, и его взгляд просветлел от новой мысли, – я думаю, люди оставляют самые заметные следы. Как это чертово шоссе между штатами. Черт, если все люди вымрут и кто-нибудь окажется здесь через десять тысяч лет, он все равно найдет остатки этого бетонного моста. Ни одно животное на свете не оставляет после себя настолько разрушительные следы.

Четвертая глава

Однажды осенним морозным утром я отправился в поход с историком по имени Ламар Маршалл. Он составлял карту всех основных тропинок чероки, и в тот день как раз собирался исследовать новый маршрут. Одевшись потеплее, мы вышли на гравийную дорогу, которая пролегала по лесистым предгорьям Северной Каролины. Небо было серым, холодным и далеким. Недалеко от нас протекал ручей Файрс-Крик, впадающий в реку Хивасси.

Мало кто из американцев может сказать, что когда-нибудь видел настоящую индейскую тропу, но почти все ездили по дорогам, которые появились на их месте. Например, Маршалл рассказал, что шоссе, по которому мы добрались до этих гор, когда-то было известной тропой чероки, тянувшейся несколько сотен миль от нынешнего Эшвилла до Джорджии. Следующая дорога, на которую мы свернули, тоже когда-то была тропой. Как и десятки других дорог в окрестных холмах.

Маршалл подсчитал, что 85 % старых индейских троп в Северной Каролине в настоящее время вымощено либо покрыто асфальтом. Заасфальтированные тропы встречаются на всем континенте, но особенно много их на востоке страны. Как писал Сеймур Данбар в своей книге «История путешествий в Америке»: «Практически все современные дороги Америки к востоку от реки Миссисипи, включая множество скоростных автомагистралей, появились на месте лесных троп, проложенных индейцами сотни лет назад».

Эта система троп, возможно, является самым грандиозным культурным артефактом в мире. Для многих коренных народов тропы были не просто узкими протоптанными дорожками, а венами и артериями культуры. Для обществ, опирающихся на устную традицию, земля была библиотекой ботанических, зоологических, географических, этимологических, этических, генеалогических, духовных, космологических и эзотерических знаний. Проводя людей через этот удивительный архив, тропы сами по себе стали объектом культурного наследия и источником знаний. Хотя эта система знаний в значительной степени была поглощена империей и погребена под асфальтом, ее следы все еще можно найти в лесу, если только знать, где искать.

Маршалл не был похож ни на одного знакомого мне историка. У него был морщинистое лицо, седая щетина и две широко посаженные, узкие щели вместо глаз. От головы до пят он был одет в разномастный камуфляж: камуфляжная кепка дальнобойщика, камуфляжный рюкзак, камуфляжное кимоно и камуфляжные брюки-карго. Каждый раз, когда я хотел узнать интересный факт из его биографии, мне достаточно было только указать на один из элементов его одежды и спросить, связана ли с ним какая-нибудь история. На его бейсболке было написано: «Алабамская ассоциация охотников за мехами». Это организация, в которой он, в прошлом охотник, работал вице-президентом. На шее у него висела сумочка из бобровой шкуры, купленная в фактории, которой он сам и управлял. Рядом с сумкой висел серебряный медальон, на котором была изображена мускусная черепаха. Черепаха – вымирающий вид и священное для чероки животное – была символом активистской организации «Дикая Алабама», которую он основал в 1996 году. Позже эта организация превратилась во влиятельную природоохранную группу «Дикий Юг», которая действует на территории восьми юго-восточных штатов.

Кимоно он приобрел много лет назад. Впрочем, карате он уже не занимается, потому что однажды решил, что «если какой-нибудь трехсотпятидесятифунтовый парень захочет избить меня до смерти, я лучше его просто пристрелю». В своей прежней жизни, когда он был ярым защитником окружающей среды в Алабаме, для самозащиты он повсюду носил с собой два мощных пистолета. В этот поход, чтобы сократить вес, он захватил только карманный «Магнум».22 калибра.

– С ним я чувствую себя голым, – сказал он как-то раз, держа пистолет на ладони.

В оранжевой поясной сумке Маршалл носил GPS-навигатор, несколько карт, черный блокнот, ручку и зажигалку на всякий случай. Время от времени он доставал навигатор, сверялся с картой и делал пометки в блокноте, в котором было нарисовано множество карт. Он делал записи стенографическими знаками, которые изучил, работая техником в геодезических бригадах. На первой странице он написал свое имя, а под ним свое прозвище на языке чероки – Nvnohi Diwatisgi, что означает «Искатель дорог» (слово nvnohi – буквально «каменистое место», то есть вытоптанная земля – означает и тропу, и дорогу).

– Всё наносится на карту, все зарисовывается, все путевые точки, контуры, – объяснил он, перелистывая страницы. – Все места, которые я здесь посетил: Маленькая лягушка, Большой снегирь, Хребет логова дьявола и так далее.

Маршалл перебрал копии исторических карт и рукописных архивных отчетов, после чего показал мне на большой современной карте тропу, по которой нам предстояло пройти. Она тянулась вдоль ручья Файрс-Крик и затем уходила вверх по ущелью Карверс-Гэп, соединяя старые поселения чероки Тасквитти-Таун и Томатли-Таун. Наша прогулка была лишь вершиной айсберга: основная часть работы состояла из архивных исследований. Маршалл регулярно ездил по всей стране по библиотекам, включая Национальный архив в Вашингтоне, округ Колумбия, где со своим помощником дни напролёт изучал старые архивные записи и делал тысячи цифровых фотографий. Обнаружив в исторических записях упоминание неизвестной тропы, он выстраивал предварительный маршрут в картографической программе, а затем отправлялся в лес на его поиски. Если ему удавалось найти тропинку, которая совпадала с гипотетической линией, нарисованной в программе, это означало, что он с высокой вероятностью обнаружил старую тропу чероки. Тем не менее, чтобы исключить ошибку, он ходил по прямой линии от хребта к хребту и искал другие подходящие варианты. «Если там десять троп, откуда мне знать, какая из них настоящая? – сказал Маршалл. – Но если там только одна тропа, то ты точно знаешь, что это она и есть».

Он также внимательно осматривал окрестности, чтобы понять, осталась ли эта индейская тропа нетронутой или же она была превращена в проселочную дорогу, просеку или лесозаготовительную дорогу (например, проселочные дороги имеют глубокую колею, а разбросанный повсюду щебень говорит о том, что дорога выравнивалась строителями). Иногда он находил сразу три итерации тропы – первоначальную тропу, проселочную дорогу и современную дорогу, которые наслаивались друг на друга, словно послеобразы.

Благодаря его исследованиям мы узнали, что наша сеть дорог в значительной степени была унаследована (или точнее, присвоена) от коренных американцев, однако основной целью Маршалла был поиск нетронутых троп чероки. В своей деятельности он руководствовался (во всяком случае, частично) экологическими мотивами: каждый раз, когда он находил неизвестную индейскую тропу, Лесная служба в соответствии с федеральным законодательством создавала санитарно-защитную зону шириной четверть мили по обе стороны тропы на время проведения археологических работ (в некоторых случаях они могут длиться десятилетиями). И если эта местность, например реликтовый лес, признавалась исторически значимой, то правительство штата принимало меры по ее сохранению первозданном виде. Таким образом, находя и нанося на карту старинные тропы чероки, Маршалл сумел защитить более сорока девяти тысяч акров общественной земли от вырубки леса и добычи полезных ископаемых.

Маршалл изменил некоторые фундаментальные представления о сути природоохранной деятельности. Консервационисты обычно боролись за защиту отдельно взятых участков земли, в то время как Маршалл боролся за сохранение троп. Поскольку тропы чероки часто проходят рядом или совпадают со звериными тропами, они обеспечивают идеальные коридоры для перемещения диких животных между экосистемами. Многие тропы тянутся вдоль хребтов, откуда открываются живописные виды, которые должны понравиться будущим посетителям парков. Что еще более важно, показав, что рукотворные артефакты могут способствовать охране дикой природы, Маршалл преодолел разрыв между культурой и окружающей средой. Эта дихотомия знакома современным американцам, но она была бы совершенно чужда доколониальным коренным американцам. Миля за милей Маршалл меняет ландшафты, возвращая им первозданный вид.

* * *

Мы шли по грунтовой дороге, изучая просветы между деревьями. Вскоре мы заметили тропинку, которая убегала вправо от нас. Мне она показалась очень живописной, но у Маршалла было иное мнение. Во-первых, она была слишком широкой. Чероки ходили, наступая с пятки на носок, как канатоходцы. Как объяснил мне один знакомый чероки, «широкая дорога никому не нужна. Ты ведь просто ходишь по ней. Все что там есть – растения, лекарственные травы, животные – исчезнет, если ты сделаешь ее широкой».

Маршалл предположил, что эта тропа когда-то была расширена лесорубами, и что она сузится, когда мы доберемся до вершины хребта. Пять минут спустя, однако, мы наткнулись на прибитый к дереву синий указатель. Замешательство Маршалла усилилось; никакой туристической тропы там не должно было быть. И все же, сверившись с картой и навигатором, он убедился, что мы находимся на правильном пути.

В конце концов он пришел к выводу, что Лесная служба просто приспособила тропу чероки под свои нужды. Это было довольно необычно. Дело в том, что индейские тропы редко переделываются в пешеходные тропы, поскольку у них совершенно разное предназначение. Чероки максимально распрямляли свои тропы, чтобы побыстрее добраться до места назначения. Поэтому они прокладывали их вдоль хребтов и всячески избегали подъемов на вершины и спусков в овраги. В свою очередь, рекреационные тропы, которые являются относительно новым европейским изобретением, постоянно петляют, чтобы охватить как можно больше таких живописных мест, как горные вершины, водопады, смотровые площадки и водоемы. Кроме того, при проектировании современных туристических маршрутов учитывается даже разрушительное воздействие на почву обуви для хайкинга; так, например, на крутом склоне тропа будет постоянно петлять, чтобы уменьшить угол подъема. Для индейских троп повороты на 180 градусов не характерны. Они, как правило, поднимаются в гору по так называемой «линии падения» – пути, по которому вода стекает с вершины.

Хотя индейцы ценили скорость больше, чем легкость подъема и не задумывались об эрозии, они тоже нередко отклонялись от кратчайшего маршрута по причинам, специфичным для их культуры. Джеральд Этелаар, археолог, изучавший равнинных индейцев Канады, рассказывал мне, что он приходил в отчаяние всякий раз, когда его коллеги пользовались компьютерными программами для того, чтобы нанести на карту «наименее затратные тропы», поскольку они исходили из ошибочного предположения, что коренные народы Северной Америки путешествовали по своим исконным землям, словно марсоходы, которые предназначены для исследования безлюдных и неосвоенных ландшафтов. «Я им постоянно напоминал: у всех ландшафтов есть своя история!»

В отличие от всех остальных живых существ, люди обладают культурой – искусством, сказаниями, обрядами, религией, самобытностью, моральными ценностями, – и наши тропы отражают ее особенности. «Есть множество причин, по которым мы поступаем нелогично», – заметил Джеймс Снид, археолог, изучающий «движения ландшафтов» на американском Юго-Западе. Другими словами, логика человеческого поведения может быть такой же непредсказуемой, как и создаваемые ею тропы. Чероки могли сделать большой крюк, чтобы обойти вражеские территории или попасть к родственникам; тропинки могли вести к священным местам или уводить от мест обитания злых духов. Однажды Маршалл нашёл доколониальную тропу, которая вела на вершину горы Купол Клингмана, где, по-видимому, проводились религиозные обряды. Если бы чероки всегда шли по пути наименьшего сопротивления от одного поселения к другому, они бы никогда не полезли в горы. В других местах Северной Америки археологи также находили индейские тропы, которые часто сворачивали к сакральным местам, чтобы путники могли по дороге помолиться.

Иногда сами тропы становились такими же культурными артефактами, как и произведения искусства или религиозные реликвии. На западе страны многие племена с помощью подручных инструментов вырезали следы на сухой почве или камнях. В поселении Паджарито-Меса в Нью-Мексико Снид обнаружил загадочные, идущие параллельно друг другу тропы; он предположил, что создание троп, не предназначенных для хождения по ним, имело какое-то особое, неизвестное нам значение. Индейцы народа тева создавали так называемые «тропы дождя», которые спускались с расположенных на вершинах гор святилищ и по замыслу тева должны были притягивать дожди к их полям. Представители Нумийской и Юманской культур строили тропы, ведущие к определенным горным вершинам (их называли «места силы», или puha), по которым, как они верили, путешествовали живые, мертвые и спящие люди, а также мифические персонажи и ветер. Эти тропы существовали как в физическом, так и в потустороннем мире, которые во многих индейских культурах были неразрывно связаны друг с другом.

* * *

К тому моменту, когда тропа начала подниматься на хребет, Маршалл был уже почти уверен в том, что это действительно старая тропа чероки. Прежде всего потому, что она шла по хребту, что было характерной особенностью многих индейских троп. Он объяснил, что, поднявшись на хребет, можно пройти много миль, не встречая серьезных препятствий. Зимой горные хребты спасали путников от необходимости пересекать вброд реки, а летом там можно было не бояться попасть в заросли плюща, лавра и рододендрона, которые местные жители называют «Лавровым адом».

Тропа становилась все более крутой, что серьезно замедлило наше продвижение. Маршалл подсчитал, что, проходя примерно одну милю, мы поднимались на тысячу футов. Он сказал, тяжело дыша, что это еще один хороший признак того, что тропа была протоптана чероки, а не европейцами. Англичане ненавидели тропы чероки, потому что по ним было сложно передвигаться верхом.

Хотя мы часто говорим о «пути наименьшего сопротивления», надо понимать, что любой ландшафт содержит бесчисленное множество путей наименьшего сопротивления. Все зависит от выбранного вида транспорта. Равнинные индейцы перевозили товары на собачьих волокушах и поэтому избегали крутых подъемов, на которых волокуши отрывали задние ноги собак от земли. После того, как европейцы привезли в Америку лошадей, некоторые племена также начали использовать лошадиные волокуши, поскольку они могли подниматься на более крутые склоны, чем собачьи. Однако лошади беспомощны перед склонами, на которые без труда взбираются ламы, поэтому забравшись подальше на юг, в Перу, испанские конкистадоры уже не могли следовать по многим тропам инков.

Чероки передвигались в основном пешком, в мокасинах на мягкой подошве, которые позволяли их ногам крепко цепляться за землю. «Обувь была тесно связана с индейскими тропами, – сказал Маршалл. – Мало кто задумывается об этом аспекте». Сам он был в потрепанных походных ботинках на резиновой подошве. Маршалл пробовал носить мокасины, но быстро понял, что его ноги недостаточно сильны для того, чтобы эффективно удерживать землю.

Тропа поднималась все выше и выше. Серые деревья раскачивались на ветру, теряя последние листья. На краю тропы лежали остатки покрытого мхом и грибами каштанового дерева. Каштаны были когда-то самыми распространенными деревьями в этом регионе и каждое лето окрашивали Аппалачи в бледно-серые цвета. Каштаны вырастали настолько большими, что падая, они издавали звук, который все называли не иначе как «гром ясного дня». Однако на рубеже двадцатого века миллионы этих деревьев погибли из-за нашествия насекомых-вредителей.

По этой и многим другим причинам, древние чероки бы не узнали современные леса. Тайлер Хоу, специалист по истории чероки, во время нашего разговора обратил на это особое внимание. «Нынешние леса невозможно сравнивать с лесами того времени, – сказал он. – Природа с тех пор сильно изменилась». Во-первых, почти все леса были вырублены, поэтому деревья показались бы чероки слишком молодыми. Кроме того, чероки регулярно расчищали особенно густые заросли огнем, поэтому современный лес показался бы им неухоженным.

Леса Северной Америки потрясли первых европейских переселенцев. Причем удивление у них вызывали не только возраст и размеры деревьев, но и отсутствие подлеска. Многие поселенцы отмечали, что леса восточного побережья были похожи на классические английские парки. Некоторые утверждали, что человек может скакать по ним на лошади (или, согласно одному источнику, на четырехколесной колеснице) во весь опор и не задевать деревья. Очень многие колонисты ошибочно полагали, что это естественное, предопределенное Богом состояние лесов. Неудивительно, что у них сложилось такое мнение, учитывая, что к тому моменту, когда иммиграция в Северную Америку приняла массовый характер, инфекционные заболевания, завезенные первыми европейцами, успели убить до девяноста процентов коренного населения. Пионеры второй волны пришли в огромный сад, в котором только на первый взгляд не было садовника.

Впрочем, наблюдательные европейцы быстро поняли, что похожие на парки леса появились не на пустом месте и что они требовали тщательного ухода. Уильям Вуд, автор первой книги по естественной истории Новой Англии, изданной в 1634 году, писал, что «в тех местах, где живут индейцы, едва ли можно встретить кустарник или сколь-нибудь заметный подлесок, который можно увидеть на открытой местности». В то же время он отмечал, что в тех местах, где индейцы вымерли от болезней или там, где реки мешали распространяться лесным пожарам, было «много подлеска», причём настолько много, что «эти места называют тряпичной равниной, поскольку всякий, кто проходит там, рвет в клочья свою одежду».

Огонь не только помогал расчищать тропы и сельскохозяйственные угодья, но и стимулировал рост трав и ягод, отпугивал комаров и истощал природные ресурсы соседних племен. Когда британцы положили конец практике умышленных поджогов, миллионы акров открытых дубовых саванн превратились в непроходимые леса в течение двух десятилетий. Сейчас уже всем ясно, что вместо того, чтобы пребывать в блаженном «естественном» состоянии, коренные жители Северной Америки основательно меняли ландшафты, терпеливо приспосабливая их под себя.

* * *

Мы остановились пообедать на вершине хребта в том месте, где тропа пересекала грунтовую дорогу. Вдалеке синели горы. Белое солнце едва пробивалось сквозь высокие белые облака, похожие на тающий лед. Маршалл открыл рюкзак и вытащил пять полиэтиленовых пакетов. В одном лежала завернутая в фольгу еще теплая картофелина. Во втором – яблоко. В третьем – бутерброд с арахисовым маслом. В четвертом – несколько зубчиков чеснока, которые Маршалл тут же отправил в рот и, не морщась, быстро пережевал. В пятом – большой кусок медвежьего мяса. Он коптил его два часа, а потом запек в духовке, чтобы избавиться от лишнего жира. Он поделился со мной этим мясом, которое оказалось удивительно вкусным и немного похожим на техасскую копченую грудинку. Для себя Маршалл приберег огромное медвежье ребро, которое он грыз настолько неистово, что был похож на огромного белого волка.

Он лежал на боку, опершись на локоть, и рассказывал истории из своей юности. В пятом классе, по его словам, он был одержим историями об американских индейцах; он прятал тонкие книжки с воспоминаниями о пограничной жизни в своих учебниках, чтобы все думали, что он делает уроки. Естественно, он стал бойскаутом, научился ходить в походы, плавать на каноэ и разбивать палатку. Когда ему исполнилось восемнадцать, он построил плот из пятидесятипятигаллонных бочек (с парусом, съемным каноэ и десятифутовым флагом Конфедерации), на котором вместе с двумя друзьями проплыл по реке Алабама от города Сельма до Мексиканского залива.

Вскоре после этого он подружился со «старым горцем» по имени Джон Гарвин Сэнфорд. Они вдвоем «рыскали» по лесам в поисках женьшеня и желтокорня, и Сэнфорд иногда приводил Маршалла в старые деревни чероки. Однажды Сэнфорд разворошил костровую яму в заброшенной деревне и нашел там кучу крошечных обугленных кукурузных початков (кукуруза, объяснил он, до того, как ее начали культивировать европейцы, была намного меньше). Маршалл объездил множество заброшенных индейских поселений, в которых искал керамические черепки и остатки томагавков. Иногда он видел на вспаханных полях темные круги и квадраты на тех местах, где раньше стояли дома чероки; даже после бесчисленных перепахиваний на земле сохранились следы горевших веками костров, на которых индейцы готовили пищу. Он постоянно ломал голову над вопросом, куда и зачем ведут старые тропы чероки.

В последующие годы он много ездил по стране, пройдя пешком и проплыв на каноэ по самым диким и недоступным местам, какие только смог найти. Когда его друзья поехали на Вудсток, он отправился в Канаду, чтобы поплавать на весельной лодке по озерам парка Кветико. Он начал осваивать навыки выживания и вскоре открыл школу выживания под названием Юго-Восточная школа туризма. В течение двух лет он зарабатывал на жизнь ловлей норки, ондатры, енота и лисы. «Я хотел делать то, что делали коренные американцы, – объяснил он. – Я увидел через них огромный новый мир».

Долгое время он считал себя на одну шестнадцатую чероки, однако сделанный в 2015 году тест ДНК не подтвердил его догадки. «Семейные предания иногда оказываются семейными фантазиями», – написал он мне позже по электронной почте. Однако, гораздо больше его расстраивает тот факт, что один из его предков в годы Войны за независимость помогал сжигать поселения Нижних чероки, которые в те времена были союзниками англичан. «Я полагаю, что моя миссия в жизни, – заключил он, – заключается в том, чтобы отвечать за грехи моих предков».

В 1991 году увлечение Маршалла дикой природой начало приобретать активистский характер. Много лет проработав инженером в корпорациях, строивших бумажные фабрики и атомные электростанции – эту работу он никогда не любил, – Маршалл купил 140-летний домик в Национальном лесу Бэнкхед и переехал туда, чтобы воссоединиться с дикой природой, однако во время регулярных прогулок и походов он постоянно натыкался на огромные участки вырубленного под корень леса.

Однажды он прочитал в местной газете статью, написанную не кем иным, как Рики Бутчем Уокером, в которой тот яростно осуждал сплошную вырубку Индейской Могильной Лощины, на территории которой постоянно находили прекрасно сохранившиеся образцы древней стеатитовой керамики чероки. Маршалл подружился с Уокером, и тот показал ему оскверненное место. Оценив масштабы бедствия, Маршалл пришел в ярость и решил издавать информационный бюллетень под названием «Бэнкхед монитор», в котором вел хронику уничтожения леса. Заголовок на первой полосе первого номера гласил: «Алабамская резня бензопилой: сплошная вырубка исторического объекта» (первые экземпляры он тайком распечатал на работе, в офисе «Амоко Кемикалз»). Сначала Маршалл бесплатно раздавал свой бюллетень на парковках, а затем начал продавать его за один доллар в местных магазинах. За пятнадцать лет черно-белый четырехстраничный бюллетень превратился в цветной стостраничный журнал, издаваемый тиражом в пять тысяч экземпляров.

В 1994 году анонимный благотворитель предложил Маршаллу ежегодное жалованье, чтобы тот мог уволиться с работы и на постоянной основе бороться с произволом Лесной службы. Маршалл принял предложение и удвоил свои усилия. Однако привлечь на свою сторону сельских жителей Алабамы было непросто. Однажды на собрании общины, которое проходило в отдаленной сельской церкви, на Маршалла набросилась разъяренная толпа, и только вмешательство местного проповедника спасло его от избиения. В другой раз Маршалла и двух его друзей держал на прицеле нетрезвый охотник, который долго разглагольствовал о том, что защитники природы хотят «закрыть лес». (Им удалось спастись только из-за того, что охотник завалился на спину, предварительно наклонившись, чтобы нарисовать на земле карту и показать ими где находится ближайший колодец – Маршалл нисколько не сомневался, что он собирался сбросить туда их тела).

Противостояние усиливалась, и вскоре Маршаллу начали угрожать убийством. Тогда он стал носить с собой 9-миллиметровый пистолет «Глок» и револьвер «Смит и Вессон».357 «Магнум». Его бывшая жена тоже купила пистолет. Какое-то время он даже нанимал для охраны своей собственности полицейских. Местные жители бойкотировали его бизнес – небольшой сельский магазин, – который он в итоге был вынужден продать. В общем, за эти годы он потерял около 400 000 долларов – большую часть своих сбережений.

По словам Маршалла, в молодости он был «настолько правым, насколько это возможно»: в двадцать лет он был членом Общества Джона Берча и волонтером предвыборной кампании Рональда Рейгана. С тех пор его убеждения сместились влево, но не сильно. «Консерватизм консервативен», – любил повторять он. Попытки противников изобразить его левым радикалом потрясли Маршалла. «Они объявили меня самым бессовестным, либеральным и безбожным человеком на свете, – вспоминал он. – Они даже называли меня коммунистом!»

Последнее время Маршалл предпочитает называть себя скорее «консервационистом», чем «энвайронмента-листом». «Многие защитники природы считали меня загадкой», – сказал он. Как христианину и охотнику ему был чужд биоцентрический подход популярной в те времена философии Глубокой экологии. Он любил леса, потому что люди могут там свободно ходить, охотиться и ловить рыбу. Экологические активисты с Севера страны казались ему инопланетянами. Посетив в Орегоне один из тренировочных лагерей Гринпис, он с удивлением обнаружил, что был единственным мясоедом. В том лагере он учился залезать на деревья и вешать на них протестные баннеры. Репортер одной из местных радиостанций спросил его, собирается ли он использовать эти навыки, когда вернется домой в Алабаму. «О, черт возьми, нет, конечно, – ответил он. – Если ты залезешь в Алабаме на дерево, его просто срубят. Если ты перекроешь дорогу, тебя просто переедут. В Алабаме такие вещи никто не делает».

В конце концов, именно Рики Бутч Уокер понял, как убедить алабамцев защищать свою дикую природу. Выросший в этих лесах Уокер хорошо знал, что местные жители, в отличие от приезжих экологов, видели в дикой природе не святилище «биологического разнообразия», а малую родину и вместилище самых важных традиций. Уокер призвал Маршалла переключить свое внимание с защиты исчезающих видов на защиту местных традиций. Право на охоту и рыбную ловлю считается там священным и неприкасаемым, а учитывая, что примерно четверть местных жителей в той или иной степени ведут свое происхождение от чероки, исторические места проживания индейцев охраняются там очень ревностно. Маршалл по достоинству оценил преимущества подхода Уокера. «В Алабаме всем наплевать на вымирающих белок или что-то в этом роде, – сказал он мне. – Но если ты придешь туда и посягнешь на тот холм, на котором они убили своего первого оленя, мальчик, они убьют тебя. С ними надо разговаривать на одном языке. Чем больше люди знают о своих корнях, тем сильнее они чувствуют связь со своей землей. Поэтому они не задумываясь встанут на защиту своей земли».

Борьба в конечном счете увенчалась успехом: был объявлен мораторий на вырубку восемнадцати тысяч акров общественных лесов, также было остановлено превращение Бэнкхедского леса в коммерческую сосновую плантацию, поэтому многие священные места остались нетронутыми.

Оглядываясь назад, Маршалл сказал, что всю его жизнь можно считать подготовкой к безумно сложной многодисциплинарной работе по составлению карт древних троп. Годы пеших походов научили его ориентироваться на пересеченной местности, работа звероловом научила его разбираться в звериных тропах, а изучение культуры американских индейцев помогло ему понять, почему туземная тропа может идти туда, куда никогда не пойдет европейская тропа. Работа в геодезических бригадах научила его читать отчеты о геодезических изысканиях и рисовать карты. А годы, проведенные на охоте, рыбалке, в баптистских церквях и кабинетах бюрократов, – короче, повседневная жизнь коренного жителя американского Юга, позволили ему на равных общаться как с деревенщинами, так и старейшинами племени чероки, благодаря чему он собирал информацию, обычно недоступную кабинетным ученым.

* * *

В конце концов Маршалл пришел к выводу, что тропа, по которой мы гуляли в то ноябрьское утро, была одной из наиболее хорошо сохранившихся троп чероки в западной части Северной Каролины. Позже он нашел упоминание о ней в отчете, написанном армейским капитаном У. Г. Уильямсом, который в 1837 году возглавлял секретную разведывательную миссию в земли чероки в рамках подготовки к печально известному Изгнанию Чероки. (Уильямс назвал эту тропу «довольно труднодоступной».)

Поначалу Маршалл окрестил ее «Большой Штамповой Тропой», потому что заканчивалась она на высокой, покрытой густой травой вершине под названием «Большой Штамп». Слово «Штамп» на местном наречии означало место, где пасется или лижет соль большое количество оленей, а в прошлом – и бизонов, которые неизбежно вытаптывали там всю растительность.

Впрочем, относительно названия горы возникли некоторые разногласия. Утром, в самом начале нашего похода Маршалл встретил охотника на медведей по имени Джимми Рассел, который поправил его, когда услышал, что мы направляемся к «Большому Штампу».

– Мы называем ее «Большой Топтун», – сказал Рассел. Маршалл записал это в свой блокнот.

Через несколько часов Маршаллу позвонил его сосед Рэнди, который тоже оказался охотником на медведей. (Охотники на медведей, объяснил Маршалл, были превосходным и сильно недооцененным источником знаний, поскольку им приходилось забираться в самые глухие места, и они знали все тропы в горах, даже давно заброшенные). Маршалл сказал Рэнди, что мы исследуем тропу, которая ведет к «Большому Топтуну».

– Мы называем ее «Большой Штамп», – перебил его Рэнди.

– Да, на карте тоже написано «Большой Штамп», но нас поправили, – возразил Маршалл. – Один местный сказал нам, что они называют эту вершину «Большой Топтун».

– Но мы всегда называли ее «Большой Штамп» и никак иначе, – сказал Рэнди.

Маршалл сделал еще одну пометку в своем блокноте. (В конечном счете он остановился на названии «Большой Штамп».)

В этом деле названия мест имеют огромное значение. В отсутствие надежных карт Маршаллу при поиске троп часто приходилось учитывать найденные в архивах старые названия поселений. Поиски заметно усложнял тот факт, что исследователи и геодезисты обычно искажали (порой весьма причудливо) топонимы чероки. Например, деревня чероки Айори-Таун была переименована в Йори, которая в свою очередь превратилась в Долину Йотла. В своей книге «Названия земель» американский историк Джордж Р. Стюарт справедливо заметил, что европейцы, привыкшие «к таким названиям, как Кадис и Бристоль, которые давно утратили буквальное значение», обычно довольствовались тем, что, исковеркав говорящие и довольно замысловатые топонимы коренных американцев, использовали их просто в качестве тегов – примерно так же, как археолог мог бы использовать нож каменного века в качестве пресс-папье.

Иногда, когда Маршалл застревал на каком-то особенно заковыристом названии местности, он обращался за помощью к лингвисту Тому Белту, который, будучи коренным чероки, мог его расшифровать. Не так давно, например, Белт сообщил Маршаллу, что слово Гинекелоки (сейчас этот впадающий в реку Чатуга ручей называется Уэст-Форк) означает «Там, где деревья свисают с берегов».

Однажды днем я посетил Белта в его офисе в университете Западной Каролины. Он носил ковбойские сапоги и синие джинсы, подпоясанные ремнем с серебряной пряжкой. На шее у него, поверх пурпурной рубашки, висел кулон с выгравированными на нем головами дятлов. Копна седых волос была подстрижена чуть выше живых мальчишеских глаз. Его голос был теплым, темным, немного дымчатым и отстраненным.

Белт родился и вырос в городе Талекуа, штат Оклахома. Его предков занесло туда после того, как президент Эндрю Джексон в 1830 году подписал позорный Закон о переселении индейцев. (Отношение Белта к Джексону было понятно без слов: на стене его кабинета висела фотография Джексона с подписью «разыскивается»). Некоторые чероки мирно ушли на Запад, но многие были перемещены под конвоем по тропе, которую они называли Nvnohi Dunatlohilvhi – «Тропа, где они плакали». Шестнадцать тысяч чероки были изгнаны из своих домов; кто-то был перевезен на речных судах, кто-то был вынужден пройти почти тысячу миль по негостеприимным землям. Считается, что около четырех тысяч мужчин, женщин и детей умерли – в основном от болезней.

Все последствия Переселения и боль, которую оно причинило, трудно понять некоренным американцам. Как пояснил мне Белт, наши две культуры совершенно по-разному понимают «чувство места». Для евроамериканцев место жительства – это в первую очередь место временного проживания или ведения экономической деятельности. По сути, оно определяется бизнесом и является его побочным продуктом. Таким образом, для евроамериканца «место жительства» в значительной степени лишено какой бы то ни было историчности и постоянства; оно легко переходит из рук в руки и меняет названия. Для чероки концепция «места» совершенно конкретна и незыблема. «В понимании коренных американцев место их жизни никогда не меняет своей идентичности, – сказал Белт. – Мы в большей степени связаны с тем местом, где происходили какие-то важные вещи и где до сих пор находятся важные для нас вещи, а не с тем местом, где мы сейчас живем».

Чероки обрели свою племенную идентичность в древнем городе Китува, что означает «Земля, которая принадлежит создателю», который находился в двадцати пяти милях к западу от нас. Когда-то деревни чероки были разбросаны по всему юго-востоку страны, от Кентукки до Джорджии, но, по словам Белта, если бы вы спросили жителей этих деревень, кем они себя считают, они бы не задумываясь ответили, что все они называют себя Оцигидуваги (Otsigiduwagi) – людьми из Китувы. На церемониальном кургане в Китуве горел вечный огонь. Раз в год угли этого костра разносились по всем остальным городам и деревням чероки. Таким образом, единство огромного племени чероки обеспечивалось не только общим языком, предками, устными преданиями, традициями, но и пылающими углями, что разносились по сложной сети тропинок[12].

Существуют мириады причин – исторических, культурных и экономических, – по которым англо-американское чувство места так сильно отличается от черокского. Однако Белт считал, что самое важное и часто упускаемое из виду различие между нами обусловлено структурой наших языков. Язык чероки кардинально отличается от английского в самых разных отношениях. У чероки есть семь основных направлений, по которым говорящий постоянно перемещается в пространстве: Север, Юг, Восток, Запад, Верх, Низ и (самое трудное для понимания) Здесь. Грамматика чероки, в которой субъект предложения всегда следует за прямым объектом, также способствует незаметной децентрации говорящего. «На английском языке мы говорим я думаю то, я думаю это, я хочу то, я хочу это. Как будто мы находимся в центре мира, и он крутится вокруг нас, – сказал Белт. – В нашем языке все находится здесь, а мы расположены где-то рядом. Это означает, что мы воспринимаем себя частью целого, а не его центром». Кроме того, Белт отметил, что необычный порядок слов лучше приспособлен для жизни в дикой природе. Например, когда медведь незаметно подкрадывается к вашему другу, гораздо логичнее, по его словам, крикнуть: «Медведя… я… вижу», чем «Я… вижу… медведя».

Воспитание Белта помогло ему осознать связь между географией и языком. До семи лет он говорил исключительно на языке чероки, и только потом начал учить английский. В те годы он играл в военные игры со своими друзьями в прериях Оклахомы, но всегда представлял, что находится в стране горных склонов, высоких деревьев и журчащих ручьев. Переехав к сорока годам в Северную Каролину, он был потрясен, когда увидел пейзажи, которые представлял себе в детстве. Одна его знакомая, тоже уроженка Оклахомы, рассказала Белту о похожем случае. Она показала ему рисунок, который нарисовала, когда ей было пять или шесть лет. Местность на заднем плане была зеленой, гористой, и совершенно не похожей на все то, что она привыкла видеть на родине. По ее словам, один и тот же пейзаж появлялся на заднем плане всех ее рисунков.

– Только приехав сюда, она поняла, что рисует, – сказал Белт. – Она рисовала эти горы.

Сам факт существования глубинной географической памяти может показаться мистикой или выдумкой, сказал он, но это не так или, точнее говоря, совсем не так. Дело в том, что особенности ландшафта с необходимостью «кодируются» в языке. Даже звучание и синтаксис языка чероки отличаются «гористостью». Так, для различных типов холмов у них в языке существуют свои очень точные дескрипторы. Просто добавляя суффиксы к существительным, носитель языка дает понять, ниже или выше относительно него расположен на горе некий объект. (Если поблизости протекает река, то суффикс показывает, в какой части реки этот объект находится – выше или ниже по течению). На равнинах Оклахомы эти особенности языка казались Белту странными, однако, когда он оказался в горах Северной Каролины, все встало на свои места.

* * *

Барбара Дункан, фольклорист, которая десятилетиями записывала мифы и легенды чероки, рассказала мне о любопытных различиях между восточными и западными чероки. Сказания восточных чероки, которые избежали Переселения, часто имеют более определенные географические корни, чем истории западных чероки, сказала она. Дункан привела в пример старинную сказку о гонке черепахи и кролика, в которой умная черепаха дурачила дерзкого кролика, помещая своих собратьев на вершины гор таким образом, что каждый раз, когда кролик поднимался на очередную гору, он к своему удивлению видел, что черепаха, с которой он соревнуется, успела взобраться на нее раньше него. В сказаниях восточных чероки прямо говорится о том, что эта история произошла на горе, которая сейчас называется Маунт-Митчелл, в то время как у западных чероки точное местоположение обычно не указывается.

– А если вы подниметесь на гору Маунт-Митчелл, то сразу узнаете место, описанное в сказке, – сказала Дункан. – Вы можете пересказать эту историю, ни разу не побывав на Маунт-Митчелл, и от этого она не станет менее интересной, но поднявшись на вершину, вы неизбежно подумаете: «Ого, это здесь и произошло». Это невероятно.

– Почти каждая известная скала либо гора, каждый крутой изгиб реки в древней стране чероки имеют свою легенду, – заметил этнограф Джеймс Муни. – Это может быть небольшая история, которую можно рассказать, уложившись в один абзац, чтобы объяснить какую-то природную особенность, или это может быть целая глава мифа, продолжение которого начинается в сотне миль отсюда.

«Этот феномен, – писал Муни, – характерен не только для чероки. Традиционные сказания коренных народов никогда не начинаются с абстрактных историй про Красной Шапочку, которая куда-то скачет по безымянному лесу; все они происходят в определенном месте. В сказаниях инуитов, например, всегда указываются реальные обстоятельства (часто это описание путешествия); нередко в них упоминаются даже такие специфические детали, как преобладающее направление ветра».

В своем эпохальном исследовании западных апачей «Мудрость скрывается в местах» лингвистический антрополог Кит Бассо описал множество способов того, как земля и язык помогают коренным народам создавать свою культуру. Сначала место получает название, обычно очень подробное («Вода, которая течет под тополем вовнутрь», «Несколько белых скал, что компактно простираются выше»). Получив имя, эти места или «мнемонические колышки», как называл их Бассо, постепенно обрастали историями – мифами о сотворении мира, нравоучительными рассказами, историями предков, – и таким образом формировали групповую идентичность коренных жителей Америки.

Апачи представляют прошлое в виде хорошо проторенной тропы (‘intin), по которой когда-то прошли их предки, и по которой они идут сейчас сами. «Этот путь находится за пределами воспоминаний ныне живущих людей и потому не виден им, – писал Бассо. – По этой причине прошлое должно быть воссоздано – то есть представлено – с помощью исторических материалов». Апачи сравнивают процесс воссоздания прошлого с восстановлением пройденного маршрута по оставленным следам. Временные рамки размываются, а персонажи часто теряют индивидуальность, однако основные элементы – обстановка, извлеченные уроки, флора и фауна, – остаются весьма конкретными. («Давным-давно, вон на том самом месте, жили две красивые девушки…» – это типичное начало множества историй). Бассо отмечает: «Для апачей важно не когда, а где развивались события и какое представление они дают о развитии и особенностях социальной жизни апачей».

Удивительным образом исследование Бассо показывает, насколько странными могут казаться со стороны привычные для евроамериканцев способы повествования. Прослушав несколько зачитанных им вслух европейских преданий, многие апачи сказали Бассо, что находят их такими же безжизненными, как и бумага, на которой они написаны. В свою очередь, устные предания апачей всегда отличались живостью и пластичностью; они исподволь менялись, подчиняясь прихотям рассказчика и подстраиваясь под настроение слушателя. Историям апачей, возможно, недоставало академичности, однако они были мудрыми, остроумными и, самое главное, поучительными. Чтобы преподать кому-то урок, старейшины племени обычно рассказывали этому человеку историю, связанную с определенным местом. Например, бесшабашный мальчишка мог услышать историю о каньоне, в котором маленькая девочка была укушена змеей, потому что не послушала свою маму и срезала путь. Таким образом, каждый раз проходя мимо этого каньона или даже вскользь услышав его название, мальчик сразу вспоминал полученный урок. Поэтому апачи совсем не преувеличивают, когда говорят, что место «следует за ними по пятам» или что земля «заставляет людей жить правильно».

В культуре апачей места не существуют в полной изоляции друг от друга. Скорее, как и почти у всех коренных народов, они находятся в некой пространственной концептуальной матрице и плавно переходят одно в другое. Однажды Бассо обратил внимание на старого ковбоя-апача, который тихо разговаривал сам с собой. Внимательно прислушавшись, Бассо понял, что старик перечисляет названия мест – «длинный список, прерываемый только смычными плевками, озвучивался почти десять минут».

Бассо спросил его, что он делал, и старый ковбой ответил, что все это время он просто «называл имена».

– Зачем? – спросил Бассо.

– Мне нравится, – ответил старый ковбой. – Я так мысленно путешествую.

Практику перечисления географических названий антропологи называют топогенией (topogeny). По сути, это повествование в своем самом чистом и первозданном виде, когда нарратив представляет собой цепочку плотно сжатых лингвистических пакетов, которые подобно семенам расцветают в человеческом мозге. Топогения распространена в таких разных и отдаленных друг от друга местах, как Аляска, Папуа-Новая Гвинея, остров Ванкувер, Индонезия и Филиппины. Список географических названий помогает прокручивать в голове будущий маршрут, передвигаясь от мнемонического колышка к мнемоническому колышку, от истории к истории. По словам антрополога Томаса Маскио, представители племени рауто из Папуа-Новой Гвинеи могли перечислять сотни географических названий подряд. «Старейшины говорили, что для того, чтобы запомнить названия этих мест, они „должны были ходить“ по различным тропам, – писал Маскио. – Когда я сидел со старейшинами в мужском церемониальном доме, они произносили названия мест в такой последовательности и с таким видом, что у меня создалось впечатление, будто они мысленно путешествуют по своей стране. Старейшины называли место, рассказывали мне его историю, а затем говорили, что теперь они „направляются в другое место“».

Топогения – это не просто перечисление географических названий; это восстановление в уме ментальных ландшафтов, состоящих из линий и направлений. Эта мысль пришла мне в голову, когда мы с Ламаром Маршаллом отправились следующим летом на прогулку вдоль ручья Браш-Крик, который протекает неподалеку от старого города чероки Алиджой, что находится в часе езды от Эшвилла. Время от времени он останавливался, чтобы собрать растения, которые местные чероки считали целебными: линдеру бензойную, беарграсс и желтокорень. Заметив на берегу ручья бобровую плотину, он сказал, что однажды ставил там капкан.

Плавно и ловко пробираясь сквозь кустарник и камыш, Маршалл тем не менее с трудом переводил дыхание. Он сказал, что теряет форму, поскольку слишком много времени проводит дома, изучая старые карты и документы. Его страсть к исследованиям, как мне показалось, граничила с одержимостью.

– Моя жена постоянно пилит меня за это, – сказал он. – Мы живем в одном из красивейших мест Америки: невероятное количество троп, прекрасных видов, рек. А сколько раз я ловил рыбу в этом году? Только один раз. Я плавал на каноэ всего четыре часа! Каждый год я говорю: «Этот год будет другим. Я буду ловить рыбу, я буду ходить в походы, я буду жить в палатке». А потом год проходит, и я думаю: «А ведь мне уже шестьдесят шесть!»

Однако время, проведенное дома за изучением старинных карт и древних преданий, как ни странно, только укрепило его связь с землей. С тех пор как он переехал в Северную Каролину прошло всего шесть лет, однако его познания в истории и географии этого региона стали поистине энциклопедическими. Больше всего меня поразило то, как он говорил об истории этих мест: его воспоминания почти всегда были связаны между собой в пространстве, а не во времени. Для него, как и для того ковбоя-апача и старейшин племени рауто, земля была покрыта сотнями мнемонических колышков.

– Люди удивляются, потому что я могу нарисовать карту всей западной части Северной Каролины, – сказал он. – Я могу нарисовать все водосборные бассейны. Я могу показать, где находится каждый из примерно шестидесяти городов чероки. Причем я не держу этот список в голове и не запоминаю названия в алфавитном порядке. Я просто представляю себе тропу, которая сначала поднимается в Рабун-Гэп, затем спускается к притокам реки Теннесси… Мой разум просто плывет над горами, спускается в долины, мчится вдоль троп и продирается сквозь непроходимые заросли…

Он закрыл глаза, откинул голову назад и представил места, которые я при всем желании не мог охватить своим взглядом.

«Итак: Эстато-Олд-Таун,

Кевош-Таун,

Тессенти-Таун…

Скина-Таун,

Экой-Таун,

Тасси-Таун…

Никваси.

Картугешайе.

Нови.

Ватауга.

Айори.

Коуи.

Юзарла.

Ковичи.

Алиджой.

Аларка…»



В то утро Маршалл привел меня к ручью Браш-Крик, чтобы мы могли осмотреть участок давно заброшенной проселочной дороги, которая была частью Тропы Слез. Он боролся за предоставление федеральной защиты для этого исторического места. Найти нетронутый участок Тропы Слез довольно сложно, поскольку большая часть этой тропы давно заасфальтирована и включена в современную дорожную сеть.

Тропа Слез никогда не была единой и неизменной дорогой. То, что мы называем «тропой», на самом деле представляло собой запутанную сеть тропинок и рек, по которым передвигались изгнанники. В 1987 году в честь сто пятидесятой годовщины Переселения президент Рейган объединил отдельные участки этих троп и назвал их Национальной Исторической Тропой. Каждый год около ста тысяч мотоциклистов, в знак солидарности с переселенными племенами проезжают по одному из ее сегментов – сейчас это серия хайвеев, – который начинается в городе Чаттануга, штат Теннесси, а заканчивается в городе Ватерлоо, штат Алабама.

Мы вылезли из машины и перешли по раскачивавшемуся во все стороны мосту через ручей Браш-Крик, затем добрались по гравийной дороге до безымянного притока, который перешли на цыпочках по бревну с прибитыми к нему деревянными опорами. («Реднековский мост», – с усмешкой сказал Маршалл.) Вдоль того берега ручья проходил всеми забытый сегмент Тропы Слез. Он был подтоплен темной водой, но несмотря на это довольно хорошо сохранился. Бесчисленные повозки прокатали широкую проселочную дорогу, которая появилась на месте старинной тропы чероки.

– По ней можно идти очень долго, – сказал Маршалл, всматриваясь в деревья, за которыми она исчезала.

Стоя там, я вдруг осознал, что по злой иронии судьбы Тропа Слез стала символом всех индейских троп. На протяжении тысячелетий коренные американцы создавали невероятно функциональную сеть троп, даже не догадываясь, что однажды крупнейшие мировые империи будут использовать эти тропы для захвата их земель. По этим тропам хлынул бесконечный поток землемеров, миссионеров, фермеров и солдат, которые принесли новые болезни, технологии и идеологию. А когда количество иностранцев достигло критической массы, именно по этим тропам коренные американцы навсегда уходили со своей земли. Мы обычно представляем себе колониализм в виде неудержимой волны или взвода танков, беспрепятственно движущихся по равнинам, тогда как на самом деле он больше похож на вирус, который, непрерывно размножаясь, разносится по кровеносной системе и уничтожает организм.

С первого дня своего появления в Новом Свете европейцы эксплуатировали мудрость, доброту и инфраструктуру индейцев. Многие из самых доступных горных перевалов стали известны белым людям только после того, как индейские проводники привели их туда. Генри Скулкрафт обнаружил исток Миссисипи только благодаря вождю племени оджибва. Путешествуя с местными проводниками по Нижней Калифорнии, исследователь по имени Джеймс Огайо Патти ложился ночью спать на краю их одеял, чтобы они не могли уйти, не разбудив его. («Если бы они решили уйти, – писал он, – мы бы все, несомненно, погибли».)

Один из самых ярких примеров того, насколько сильно европейцы полагались на знания местных жителей, нам дает довольно загадочный человек по имени Джон Ледерер. Мы почти ничего не знаем о жизни Ледерера до его прибытия в Джеймстаун в 1660-х годах, за исключением того, что он был врачом из Гамбурга. Он плохо говорил по-английски, однако свободно владел немецким, французским, итальянским и латынью (язык, на котором он позже описал свои приключения). Упрямый и амбициозный, он одинаково легко накапливал огромные долги и находил злейших врагов. До сих пор неизвестно, почему губернатор Вирджинии Уильям Беркли решил отправить его на поиски прохода через Аппалачи на Запад. Тем не менее, к марту 1669 года, возможно, менее чем через год или два после прибытия в Новый Свет, он нанял трех проводников-индейцев и отправился в свою первую экспедицию. Путешествие было трудным – по пути он едва не погиб в зыбучих песках, и постоянно боялся, что его лошадей сожрут волки, – но через пять дней его отряд достиг подножия «Апалатеанских гор». Когда Ледерер впервые увидел знаменитую гряду, он не понимал, горы это или облака, до тех пор, пока проводники не упали на колени и не выкрикнули, по словам самого Ледерера, фразу: «Бог близок». Достигнув подножия хребта, он захотел подняться на вершину верхом, однако лошадь заартачилась. Проводники Ледерера, судя по всему, тоже были незнакомы с этой местностью, потому что, не зная тропы, они попытались подняться на гору пешком и вскоре заплутали в густых зарослях. Дорога местами была настолько крутой, что когда Ледерер смотрел вниз, у него кружилась голова. Несмотря на то, что они отправились в путь с первыми лучами солнца, подняться на вершину и разбить лагерь среди темных валунов им удалось только за полночь. На рассвете Ледерер первым делом посмотрел на запад, ожидая увидеть сверкающие воды Индийского океана, однако, к его удивлению, там находились только еще более высокие вершины. В поисках перевала он шесть дней упрямо бродил по горам, пил из источников воду, которая имела алюминиевый привкус, мерз от холода, но в итоге сдался и вернулся домой.

Ко второй экспедиции, которая началась в мае 1670 года, Ледерер подготовился более основательно и отправился в путь с пятью индейцами-проводниками и двадцатью англичанами под командованием майора Уильяма Харриса. Самый важный урок, усвоенный Ледерером во время первой экспедиции, заключался в том, что в горах невозможно обойтись без помощи местных племен, которые знают все тропинки. Чтобы завоевать доверие индейцев, он захватил с собой множество товаров: прочные ткани, острые инструменты, разные безделушки и крепкие алкогольные напитки. Еще он научился путешествовать по чужому континенту с большим комфортом, чем раньше. Так, например, он отказался от спального мешка и начал спать в гамаке, который был «более прохладным и удобным, чем любая кровать на свете». Он охотился на оленей, индеек, голубей, куропаток и фазанов, а перед походом в горы, где дичи было мало, заранее запасался копченым мясом. Вместо сухарей он брал в дорогу сушеную кукурузную муку (то есть «индейскую пшеницу»), в которую добавлял немного соли. Англичане смеялись над его странной снедью, но только до тех пор, пока их сухари не заплесневели от влаги. Тогда они попытались выпросить у Ледерера кукурузную муку, но он, «серьезно настроившись на дальнейшие открытия», отказался делиться.

Через два дня после начала путешествия отряд пришел в деревню, в которой была построена пирамида из камней. Ледерер спросил у жителей деревни, как лучше пройти к горам. Старик нарисовал посохом на земле карту и две извилистые тропинки, одна из которых вела на север, а вторая – на юг. Однако компаньоны Ледерера пренебрегли советами старика и продолжили идти строго на запад, ориентируясь исключительно по компасу. Ледерер неохотно последовал за ними. Следующие девять дней они без остановки скакали по пересеченной местности и порядком измотали своих лошадей. Ледерер сравнивал себя с сухопутным крабом, который переползает через каждое растение на своем пути, вместо того чтобы просто обойти его, и поэтому за день покрывает не более двух футов. В конце концов экспедиция вышла к текущей на север реке, которую майор Харрис ошибочно (по другой версии умышленно) принял за приток сказочного «Канадского озера». Обнаружив столь важный ориентир, Харрис решил, что отряду пора возвращаться в Джеймстаун. Ледерер не согласился, после чего разразился серьезный конфликт. Люди Харриса, голодные и обессиленные, угрожали Ледереру расправой, но он предъявил им письмо от губернатора, в котором тот разрешил ему идти вперед настолько далеко, насколько посчитает нужным. Спор закончился тем, что Харрис и его люди повернули назад, оставив Ледерера с ружьем и единственным проводником – индейцем из племени саскуэхэннок по имени Джекзетавон. Харрис вернулся в колонию и, по словам Ледерера, начал «всячески превозносить свои заслуги и умалять мои, предполагая, что я уже не вернусь и не смогу опровергнуть его слова».

Ледерер и Джекзетавон продолжили свой путь, переходя из деревни в деревню и часто останавливаясь, чтобы спросить дорогу у местных вождей. Надо понимать, что собранная Ледерером информация была довольна сильно искажена бесчисленными переводами с неизвестного количества языков и приправлена колониальными фантазиями о человеческих жертвоприношениях и ломящихся от жемчуга храмах. Одни племена, по его словам, были воинственными и богатыми, другие – ленивыми либо женоподобными. В одних царила демократия, в других – абсолютная монархия, а в третьих все было общим («кроме жен», – чопорно уточнил Ледерер). В одной деревне Ледерер своими глазами видел, как некий мужчина босиком ступил на раскаленные угли и целый час стоял на одном месте, корчась от боли и пуская пену изо рта, после чего, так и не получив сколь-нибудь заметных ожогов, спокойно спрыгнул с углей. Временами Ледерера поражала невероятная изобретательность индейцев: например, они обжаривали желуди и давили из них масло янтарного цвета, после чего пропитывали им кукурузный хлеб, который становился «необыкновенным лакомством». В тоже время его приводила в ужас невероятная жестокость индейцев. Например, он был свидетелем того, как группа молодых воинов, вернувшихся из набега, с гордостью показала своему вождю «кожу, снятую с голов и лиц трех молодых девушек».

Несмотря на свифтианский стиль изложения, Ледерер, в отличие от других исследователей своего времени, производит впечатление довольно миролюбивого, почтительного и щепетильного человека. Его вторая экспедиция длилась около тридцати дней. Благополучно вернувшись домой, он вскоре отправился в третью, уже неудачную экспедицию, в которой всего через шесть дней его укусил в плечо паук. Ледереру удалось выжить только благодаря индейцу, который высосал яд из раны.

Вернувшись домой в Мэриленд, Ледерер написал на основе своих заметок книгу и нарисовал карту с пройденными маршрутами. Одно время его тексты считались слишком фантастическими и не вызывали доверия, однако впоследствии ученые сочли их удивительно точными, с поправкой на известные для того времени пробелы в знаниях. Следует иметь в виду, что белые люди тогда плохо представляли себе размеры континента. Многие вообще считали, что Индийский океан лежит всего в одной-двух сотнях миль к западу от восточного побережья, однако Ледерер не оставил камня на камне от этой теории. Отчеты Ледерера содержали много полезной информации, включая сведения о двух наиболее доступных перевалах, достоверность которых были позднее подтверждена многими другими исследователями. Об одном из этих перевалов он узнал благодаря местным коренным американцам, а второй ему показал Джекзетавон. Возможно, это были те же самые две тропинки, которые старик-индеец нарисовал палкой на земле и которые майор Харрис высокомерно проигнорировал.

Судьбу Ледерера и Харриса повторили почти все следовавшие за ними колонисты: все, кто игнорировал совет местных жителей и пренебрегал их тропами, в конце концов терялись в зарослях и увязали в болотах, а те, кто доверял знаниям индейцев, беспрепятственно добирались до цели. Столетие спустя после Ледерера, следуя по индейским тропам, знаменитый альпинист Дэниел Бун и его команда из тридцати пяти лесорубов преодолели Аппалачи по Камберлендскому перевалу, открыв тем самым континент для дальнейшей экспансии колонистов на Запад.

* * *

Индейцев-проводников иногда называли «следопытами». Это слово имело два значения: в диких и отдаленных районах работа этих людей действительно заключалась в прокладывании новых и поиске старых троп, однако в более густонаселенных районах – там, где, по словам первооткрывателей, уже существовали «лабиринты» троп, следопыты должны были прокладывать путь, то и дело выбирая одну из множества существующих троп. Один знакомый ученый из Северной Каролины рассказал мне, что недавно прочитал книгу по истории Хиллсборо, которая начиналась с сомнительного утверждения, что к моменту своего основания графство было «глухим бездорожьем».

– Это полная чушь! – воскликнул он. – Проблема заключалась не в бездорожье, а в огромном количестве троп. Вы не могли обойтись без проводника-индейца, потому что только он мог сказать, по какой тропе надо идти.

В отсутствие надежного проводника, проще всего ориентироваться по знакам. Задолго до появления туристических троп и удобных указателей, люди делали зарубки, помечали деревья яркой краской, покрывали их сложной резьбой или рисунками, нарисованными смесью из медвежьего жира и угля. На северо-востоке Онтарио местные жители втыкали в снег на одинаковом расстоянии друг от друга еловые ветки, чтобы сделать более заметными протоптанные в сугробах дорожки. В самых разных местах – от Монтаны до Боливии – люди складывали из камней пирамиды, которые выполняли одновременно религиозную и навигационную функцию. Когда я пас овец у навахо, я часто натыкался на большие каменные пирамиды, рядом с которыми люди молились, и которые помогали нам – пастухам, найти дорогу домой.

Возможно, самыми распространенными, однако более сложными для обнаружения и документирования были едва заметные знаки, которые оставлялись прямо на ходу. Например, повсеместно использовалась практика сгибания или поломки веток для обозначения маршрута либо передачи тайных сообщений. В своей книге с не самым удачным названием «Первый человек на Западе» Александр Маккензи писал, что его проводники-индейцы помечали тропу, «ломая на ходу ветви деревьев». Охотники на африканских слонов обычно выделяли нужную тропу с помощью палки, которую клали поперек отходящей в сторону тропы, таким образом перекрывая ее, словно шлагбаумом. В языке племени рауто, что обитает в Папуа-Новой Гвинее, есть слово «накаланг», которое означает палку, перекрывающую неверный путь. Также это слово означает смерть, которая словно палка отделяет завершившийся жизненный путь умершего от путей живых людей.

Несколько лет назад я отправился в поход по джунглям острова Борнео в компании с Хеннесоном Буджангом, представителем племени пенан, и двумя его сыновьями. Пока мы шли по едва заметным тропинкам, они показывали мне, как правильно сгибать или ломать ветки, чтобы оставить кому-то сообщение. По словам Буджанга, он знает десятки способов передать с помощью веток даже конкретные сообщения, как «избегайте этой тропы – здесь осиное гнездо» или «вы слишком сильно отстали, я пошел вперед». Писатель Том Хенли описал множество таких знаков: палка о четырех концах, воткнутая в землю, указывала на захоронение, тогда как три палки, расположенные вертикально, как раскрытый веер, отмечали границы участка. Один особенно замысловатый знак, обнаруженный им на берегу реки Мелинау, наглядно показывает, насколько много информации иногда зашифровывалось в этих знаках:

Большой лист в верхней части палки говорил о том, что она была поставлена вождем. Три вырванных с корнем саженца указывали на то, что на этом участке жили три семьи. Сложенный лист говорил о том, что эти люди голодны и сейчас охотятся на дичь. Узлы на ветке ротанга давали информацию о примерной продолжительности путешествия, а две маленькие палочки одинаковой длины, закрепленные поперек основной палки, сообщали, что там есть что-то нужное для всех членов племени пенан. Палочки и стружка, лежащие в основании знака, идентифицировали группу этих людей и указывали направление движения.


Жизнь – это постоянная борьба за осмысление непостижимо сложного мира. Знания добываются с огромным трудом, поэтому мы используем устную речь и письмо для того, чтобы закреплять и передавать их. Мы привыкли резко противопоставлять устные и письменные культуры, однако такие средства передачи информации, как сломанные ветки, пирамиды из камней, рисунки и карты довольно сильно размывают кажущиеся незыблемыми границы. Возможно, самая простая и в то же время самая неочевидная из всех знаковых систем, которая появилась даже раньше, чем устная речь и тем более письменность – это тропа.

* * *

У Хеннесона Буджанга и Ламара Маршалла есть что-то общее. В то время как Маршалл боролся в Алабаме со сплошными вырубками в Бэнкхедском лесу, Буджанг вместе с небольшой группой единомышленников всячески саботировал попытки лесозаготовительных компаний вырубить вековые тропические леса. Как это ни странно, но несмотря на огромное давление и призрачные шансы, оба в конечном счете преуспели.

Хотя некоторые пенаны до сих пор ведут традиционный образ жизни охотников и собирателей, Буджанг успел привыкнуть к европейскому комфорту, оцинкованным крышам и дробовикам. И тем не менее он продолжает упорно бороться с вырубками (и отказываться от крупных взяток) по причинам как практического, так и культурного рода: почти всю свою пищу пенаны по-прежнему добывают в джунглях. Два дня, проведенных в походе, мы питались дикими бородатыми свиньями, мышиными оленями, рыбой, мелкими птицами, папоротником, местным рисом, зеленым перцем чили и огурцами, – все это было поймано и найдено в радиусе трех миль от нас. На птиц охотились с помощью духовой трубки, из которой Буджанг стрелял со снайперской точностью, попадая в прятавшихся в кронах деревьев птиц-носорогов с расстояния до двухсот футов. Также он умел вырезать чаши из железного дерева, плести корзины из ротанга и строить бамбуковые укрытия, которые немного возвышались над землей и поэтому в них было сухо в любую погоду. Во время похода Буд-жанг и его сыновья показывали мне, каких насекомых можно есть, какими листьями можно обеззаразить рану, какие растения могут вылечить головную боль, и из каких гигантских папоротников можно сделать импровизированный зонтик. «Дождевой червь может голодать, мышиный олень – заблудиться в лесу, но нам, пенанам, это не грозит никогда», – любят повторять пенаны.

Когда дети из племени пенан вырастают своим родителям по пояс, они традиционно отправляются в долгое путешествие по джунглям, чтобы изучить свою землю. Всего одно поколение назад родители забирали своих детей из школы на недели и даже месяцы, чтобы они познали историю своего народа и приобрели необходимые для жизни в джунглях навыки. Но в последние годы дети настолько сильно перегружены в школе, что им некогда запоминать, сохранять и передавать знания своих предков. Беседуя с Буджангом, я пришел к выводу, что самую большую опасность для их культуры представляют не сами лесозаготовительные компании (с которыми можно бороться, перекрывая и дороги, и деревья), а образ жизни и взгляды лесорубов.

Буджанг однажды поделился своими опасениями относительно этой культурной эрозии, пока мы сидели за обеденным столом и ели короткие почерневшие бананы. Его сыновья играли на полу со своими домашними животными – неугомонным детенышем макаки и ленивым лупоглазым панголином. Буджанг сказал, что хотя его сыновья стали неплохими охотниками, у них так и не выработалось безошибочное чувство направления, которое позволяло ему идти много миль по густым, непроходимым зарослям и не сбиваться с пути – этот навык появляется только у тех, кто постоянно живет в джунглях. Он переживал, что его внуки и правнуки будут знать еще меньше и потому попадут в еще большую зависимость от государства.

Мы, жители индустриально-развитых стран, привыкли считать, что все охотники и собиратели по умолчанию хотят «перейти» к оседлому образу жизни, начать заниматься сельским хозяйством и интегрироваться в систему глобального капитализма, но, как показывает пример Буджанга и многих других представителей коренных народов, далеко не все человечество мечтает жить в так называемом современном мире. Некоторые племена охотников-собирателей, скажем, шайены, предпочли отказаться от оседлой жизни и вернулись к охоте и собирательству. Многие другие, как тот же Буджанг и члены его семьи, приняли лишь отдельные элементы западного образа жизни: на диких свиней они охотятся с дробовиком, а на птиц – с духовыми трубками. Пути развития человечества постоянно разбегаются в разные стороны. Далеко не все дороги должны вести на Таймс-Сквер.

Однако, как я узнал от Буджанга, тропа современного потребительского капитализма – с его бесконечными (и бесконечно продвигаемыми) удобствами, чудесной медициной и волшебными технологиями, – как магнитом притягивает к себе представителей коренных народов. С приходом западного капитализма жизнь охотников-собирателей быстро становится невыносимой – их земли сокращаются, государственное вмешательство усиливается, традиции разрушаются, знания исчезают, а ассимиляция ускоряется. В таких условиях переход к оседлому западному образу жизни является ничем иным, как выбором пути наименьшего сопротивления.

Когда коренная община принимает ценности доминирующей культуры, неважно, под угрозой физического насилия, добровольно или из страха «навсегда отстать» (угроза, которой часто злоупотребляет правительство Малайзии), неизбежно разрываются все нити, что связывают эту общину в единое целое: язык, знания, религиозные практики, связь с малой родиной, семейные отношения и ценности. По сути, проблема, стоящая перед коренными общинами, является сугубо мнемонической; культура, долго хранившаяся в коллективной памяти и закодированная в их землях, постепенно просто забывается.

Современные чероки хорошо знакомы с этой проблемой, однако они сумели найти свой способ борьбы с эрозией культуры. В отличие от Буджанга или чистокровных навахо Бесси и Гарри Бегей, которые сохранили большую часть своей культуры, поскольку жили вдали от цивилизации, почти полностью отказались от использования современных технологий и никогда не изучали английский язык, чероки пытались найти баланс между ассимиляцией и сохранением традиционного образа жизни. Практически с первого дня колонизации Америки чероки начали учить английский язык, активно осваивать новые технологии и перенимать европейские методы ведения сельского хозяйства и торговли, не забывая при этом яростно бороться за сохранение своего наследия.

Эта борьба продолжается и по сей день. Поскольку язык жизненно необходим для сохранения культуры, в последние годы чероки, как и многие другие племена, основали множество школ «полного языкового погружения», которые помогают детям начать свободно говорить на родном языке, даже если их родители им не владеют. Я посетил одну из таких школ – «Академию Китува» в Северной Каролине. Школой руководил человек по имени Гиллиам Джексон. Из примерно четырнадцати тысяч восточных чероки Джексон был одним из немногих, кто все еще свободно говорит на языке чероки.

В Китуве все мероприятия – уроки, игры, трапезы, пение, – проводились на языке чероки. Над входом в школу висел плакат: «Английский заканчивается на этом месте». В одном классе я увидел разноцветные деревянные кубики, которые можно найти в любом детском саду, однако вместо знакомых букв латинского алфавита на них были напечатаны непонятные закорючки, похожие на буквы, придуманные самим Толкином. Это был, как объяснил Джексон, алфавит чероки или, точнее говоря, слоговая азбука чероки. Большинство взрослых носителей языка чероки не умеют ни читать, ни писать эти знаки, однако в школе детей учили и тому и другому.

Письменность чероки была изобретена в начале девятнадцатого века кузнецом из племени чероки по имени Секвойя, также известным как Джордж Гист. Не умея говорить по-английски, Секвойя по достоинству оценил преимущества письменности, которая позволяла белым людям общаться на больших расстояниях и, что самое важное, сохранять знания в неизменном виде, в то время как устная традиция предполагает импровизацию, в следствие чего знания меняются из поколения в поколение. Как сообщалось в одном из выпусков «Миссионерского Вестника» от 1828 года Секвойя был уверен, что «если бы он умел быстро писать на бумаге, это можно было бы сравнить с умением ловить и приручать диких животных».

Видя все преимущества письменности, Секвойя приступил к разработке своего собственного кода. Сначала он придумывал сложные иероглифы, каждому из которых соответствовало определенное слово, однако они получились слишком сложными для рисования и запоминания, поэтому позже он заменил их более простыми символами. Когда список слов перевалил за тысячу, даже эти символы оказались слишком трудными для запоминания. В конце концов, после долгих экспериментов, Секвойя разбил язык на восемьдесят шесть слогов, каждому из которых был присвоен свой знак. Ему потребовалось двенадцать лет на то, чтобы создать работоспособную систему.

Как только алфавит был готов, Секвойя первым делом научил свою шестилетнюю дочь читать. Затем они вместе начали демонстрировать соседям возможности новой системы: Секвойя просил знакомого произнести какую-нибудь фразу и записывал ее на клочке бумаги, а затем просил другого человека отнести бумажку его дочери, которая находилась вне пределов слышимости. Читая по бумажке, маленькая девочка слово в слово повторяла фразу, чем неизменно шокировала всех присутствующих.

Слоговое письмо Секвойи быстро завоевало популярность. Вскоре его начали использовать для записи текстов священных песен и рецептов целебных снадобий. В 1828 году вышел первый номер первой двуязычной газеты «Чероки Феникс». В 1980-х годах была изобретена первая пишущая машинка, на которой можно было печатать тексты на языке чероки, а позже были предприняты попытки создать соответствующую клавиатуру. Однако из-за технических и финансовых проблем набор текста с использованием алфавита Секвойи оставался слишком сложным вплоть до 2009 года, когда появилось первое удобное приложение для айпадов, в котором стало очень просто набирать тексты на языке чероки.

Джексон сказал, что дети в его школе учатся печатать на планшетах с поразительной легкостью. «Мы действительно далеко продвинулись в технологиях, – сказал он. – Все эти дети могут писать сообщения, они могут пользоваться айпадами, они могут пользоваться компьютерами, или как вы их там называете. Они гораздо более продвинутые, чем я. Но с точки зрения способности идентифицировать растения, лекарства и съедобную пищу в лесу, им далеко до меня, потому что они утратили связи».

Джексон понял, что книги, в которых европейские культуры увековечивают полученные знания, не могут должным образом сохранить знания, которые передается устно и кодируются в земле. Для выживания индейским культурам нужны и язык, и земля.

* * *

Люди, которые борются за сохранение культур коренных народов, как правило, делятся на два противоборствующих лагеря. Одни считают, что технологии (будучи гибкими и непредвзятыми) продолжат развиваться и тем самым не только помогут сохранить отдельные элементы местной культуры (как, например, клавиатура с алфавитом чероки), но и найдут им место в современной реальности (на цифровых картах). Другие, как например, Джексон, утверждают, что если люди не будут жить на своей земле, то никакие технологии не помогут им спасти свои культуры от исчезновения.

По иронии судьбы, учитывая его общее отвращение к технологиям, Ламара Маршалла можно считать истинным техноевангелистом. Он загружает тысячи миль старинных троп в программу для работы с картами местности – вместе с индейскими преданиями, а также описаниями животных и полезных растений, которые встречаются на этих тропах, – с тем, чтобы в один прекрасный день к этим данным получили доступ будущие поколения чероки.

На следующий день после нашего подъема на Большой Штамп, Маршалл пригласил меня в офис «Дикого Юга», чтобы показать плоды своих трудов. Используя программу Google Earth, он нанес на карту тропу, которая соединяла тропы Рейвен-Форк-Трейл и Соко-Крик-Трейл. На современной спутниковой карте желтая линия иногда проходила не только по зеленым склонам гор, но и по асфальтированным парковкам. Эти несуразности поначалу раздражали Маршалла, и он даже собирался использовать Photoshop, чтобы нарисовать леса поверх серых пятен, но в конечном итоге отказался от этой затеи. Программа, рассуждал он, должна показывать мир таким, какой он есть на самом деле.

В эти цифровые ландшафты Маршалл вставлял все то, что древние чероки могли увидеть на тропе: листья женьшеня, лосей, бизонов, деревья с зарубками и другими отметками, пересечения со старинными торговыми путями. На одном из холмов под названием Гора Гремучей Змеи я даже нашел изображение Уктены – рогатого змея из мифов чероки.

В свое время Джеймсу Муни рассказали, что чудовище Уктена скрывается в темных, глухих ущельях Великих Дымящихся Гор. Однажды местный знахарь по имени Агануници отправился на охоту за великим змеем, надеясь забрать алмаз, который был воткнут в лоб чудовища. Он шел на юг через земли чероки, встречая по пути мифических змей, лягушек и ящериц, пока, наконец, не достиг вершины горы Гахути, где увидел спящую Уктену. Знахарь спустился к подножию горы и сложил большой круг из сосновых шишек. Внутри круга по периметру он выкопал глубокую траншею, оставив таким образом небольшой островок в центре. Затем знахарь поджег сосновые шишки, подкрался к змее и пустил стрелу ей прямо в сердце. Змея проснулась и бросилась за знахарем. Человек был готов к погоне; он сбежал с холма и прыгнул в огненный круг. Змея плевалась ядом, но он без следа сгорал в пламени. Пока человек спокойно стоял внутри огненного кольца, раненая змея извивалась в агонии и крушила все вокруг. Черная кровь стекала вниз по склону, заполняя круглую траншею. Знахарь стоял на маленьком островке до тех пор, пока зверь наконец не обмяк. Спустя семь дней он подошел к лежбищу змея, и хотя птицы почти полностью растерзали плоть чудовища, одна вещь осталась нетронутой: светящийся алмаз. Заполучив этот камень, знахарь вскоре стал самым могущественным человеком в своем племени.

В мифе об Уктене, который я значительно сократил, зашифрован огромный объем как фактической, так и мифологической информации, собранной в тугую нарративную нить. Даже на страницах этой книги вы видите, как все вокруг пылает и грохочет. Представляю, насколько более яркой и живой станет эта история, если прослушать ее стоя на склоне горы, разглядывая безлесные просторы, расчищенные хвостом змеи, и озеро, наполненное ее черной кровью.

Программа Маршалла была небольшой, но важной попыткой расставить все по своим местам и показать что где происходило, однако ей не хватало наглядности и интерактивности terra ёrma (лат. – «твердая земля»). Маршалл понимал это и собирался создать приложение, которое включало бы технологию дополненной реальности с историями и картами, для того чтобы дети могли подняться на Гору Гремучей Змеи и, надев очки виртуальной реальности, своими глазами увидеть схватку человека с Уткеной, или же посетить священный курган Китува и увидеть, как выглядело это место четыре столетия тому назад в свете священного огня.

* * *

Ходьба создает тропы. Тропы, в свою очередь, формируют ландшафты, которые со временем наполняются знаниями и смыслами. Таким образом, все те культуры, которые я до сих пор называл «коренными» либо «аборигенными», возможно, правильнее было бы называть «культурами, идущими по тропе» или «тропиночными культурами». Исходя из этой логики, жители Запада создали «культуру, передвигающуюся по дорогам» или «дорожную культуру». Колонизация Нового Света была бы невозможна, если бы европейцы не научились запрягать одомашненных животных и ездить сначала на повозках, а позднее на поездах и автомобилях. Машины позволяют нам перемещаться в пространстве с невиданной ранее скоростью, причем нередко по тем же самым маршрутам, которыми некогда пользовались коренные американцы. При этом мы не чувствуем природную связь между ногами и землей[13].

Культура североамериканских черноногих индейцев – это классический пример тропиночной культуры. Согласно их верованиям, мир был создан квазибожественной фигурой по имени Напи, или Старик, за то время, пока он шел на север по стране черноногих. Сначала он сотворил реки, залежи красной глины и дал жизнь животным. Он создал растения, чтобы накормить животных. Затем он создал людей для охоты на животных и сбора растений. Он показал людям, как выкапывать съедобные корни, как собирать лекарственные травы, как охотиться с луком и стрелами, как загонять бизонов, как пользоваться каменным молотком, как разводить огонь, как делать посуду, как готовить мясо. Кочуя с места на место, совершая ритуалы, рассказывая предания и распевая песни в священных местах, они воспроизводили путешествие Напи.

«Важно отметить, – писал Джеральд Этелаар, – что ландшафт необходим для того, чтобы рассказать всю историю, завершить ежегодный ритуальный цикл, установить социальную и идеологическую преемственность группы и обеспечить возобновление ресурсов».

– Ты должен понять, что ландшафт – это их архив, – объяснил мне Этелаар. – Эти места остаются живыми только до тех пор, пока люди посещают их, помнят все названия, помнят истории, помнят ритуалы, помнят песни.

Представители тропиночных культур часто воспринимают мир в контексте тропы. Западные апачи верят, что цель жизни состоит в том, чтобы идти по «тропе мудрости» и искать три атрибута, которые Бассо переводит как «ровность ума», «упругость ума» и «устойчивость ума». Сами по себе эти словосочетания звучат довольно странно, однако все сразу встает на свои места, если вы представите себе человека, который просто шагает (ровно, упруго и устойчиво) по тропе. Идеальная жизнь, с точки зрения индейцев племени кри, похожа на «сладкотравую тропу», в то время как для навахо высшее благо – это состояние покоя и равновесия, которое они называют «путем красоты». Миф индейцев племени крик о сотворении мира рассказывает о том, как их воинственные предки шли по горам по «белой тропе» – тропе, заросшей белой травой, – которая привела их на новую родину, где они встретили племя миролюбивых людей, о которых говорили, что у них белые сердца. Крики так и не смогли полностью отказаться от насилия, но тем не менее они стремились идти по белой тропе.

Должное состояние отдельно взятого индивидуума чероки называют оси (osi), а идеальное состояние всего вообще – тохи (tohi). По словам Тома Белта, слова оси и тохи не имеют прямого перевода на английский язык. Оси описывает состояние человека, который идеально сбалансирован, стоит прямо, ровно и смотрит вперед. Тохи означает нечто или все, что абсолютно спокойно движется со своей собственной скоростью. Старик, бредущий по тротуару, может быть точно таким же тохи, как и бегущий сломя голову молодой воин. Белт сравнивал тохи с потоком воды, который в зависимости от рельефа в одно мгновение бежит быстро, а в следующее – медленно. Соединение оси и тохи рождает идеальный образ: держащийся прямо, хорошо сбалансированный человек, который идет естественной походкой. Такой человек находится на том, что чероки называют «Правильный путь» или ду ю ко дв и (du yu ko dv i).

Я спросил Белта, каким образом физические тропы, по которым люди на самом деле ходят, проникли и идеально вписались в этот метафорический фреймфорк? Белт ответил, что, когда они с отцом ходили в лес на охоту, отец всегда находил время, чтобы рассказать, какие события происходили в том или ином месте.

– Здесь кто-то жил. Здесь кто-то убил оленя. И так далее, и тому подобное, – сказал он. – Всегда найдется какая-нибудь история о некоем месте, которая свяжет тебя с ним и сделает его твоим.

Что в конечном счете связывает нас с землей? Полагаю, что для большинства животных место становится своим после того, как они его хорошо изучили и оставили достаточно много меток. Олень спотыкается, оказавшись на незнакомом поле. Он начинает исследовать его, делая медленные шаги и часто останавливаясь, чтобы принюхаться, присмотреться и прислушаться. Со временем он начинает ориентироваться на местности. Он выясняет, где растет больше хорошей травы. Он помечает определенные участки феромонами, которые выполняют роль химических указателей. Он начинает двигаться все более плавно и уверенно, потому что находит все больше путей наименьшего сопротивления, которые вскоре становятся тропинками, если олень продолжает регулярно ходить по ним.

Обживаясь на новом месте, люди поначалу ведут себя почти точно так же, как олени – они ищут ресурсы, изучают маршруты и оставляют знаки, – однако со временем это поле переходит на новый уровень значимости. Земля становится не только ресурсом, но и хранительницей мифов, духов, святынь и костей предков. Одновременно люди начинают все лучше понимать, что их жизнь во многом зависит от того, что живет и растет на их землях. Люди и земля настолько сильно переплетаются, что становятся единым целым: неслучайно в самых разных и никак не связанных между собой культурах существует миф о сотворении человека из грязи или глины. Одна из версий мифа индейцев хопи о сотворении мира рассказывает, что люди были созданы двумя богами по имени Тава и Женщина-Паук; Таве пришла в голову мысль создать первого мужчину и женщину, а Женщина-Паук со словами «Пусть мысль живет» вылепила их из грязи.

Тропинки, которые мы протаптываем на земле, также рождаются из грязи и мыслей. Со временем мыслей, как и следов, становится все больше, в результате чего неизбежно формируются все новые и новые пласты смыслов. Тропы стали не просто удобными дорожками, а скорее культурным феноменом, который соединяет людей, места и предания, то есть делает мир человека, идущего по тропе, более целостным и оттого полноценным.

Александр Степанович Грин

Далекий путь

I. ПРИЮТ

Пятая глава

Современные туристические тропы – это что-то невероятное. Мы, хайкеры, привыкли считать, что они появились сами по себе и вообще стары как мир. Но на самом деле пешие прогулки были придуманы изголодавшимися по природе горожанами максимум триста лет тому назад, а сами тропы обрели новые формы, чтобы удовлетворить их потребности. Чтобы правильно понять природу туристической тропы, необходимо найти истоки этой потребности и изучить запущенные далекими предками первых хайкеров процессы, как инновационные, так и деструктивные, которые постепенно отдалили людей от породившей их планеты.

Однажды, путешествуя в горах и достаточное количество раз скатившись на одеялах по гладкому как стекло, кварцу, я, разбитый усталостью, остановился в маленьком горном кабаке-гостинице, так как эти учреждения пустынных мест обыкновенно соединяют приятное с полезным. Мой проводник, Хозе Чусито, давно уже, завязав шею платком, жаловался на кашель и выразительно смотрел на меня, делая как бы невзначай губами сосущие движения. Так как эта манера намекать вошла у него в привычку и действовала раздражающе, я, посмотрев на него благосклонно, сказал:

Однажды я спросил молодую женщину из племени чероки по имени Иоланда Сонук, которая работает в фонде «EBCI» (эта организация занимается сохранением исторического и культурного наследия восточных чероки, а также повышением качества жизни чероки), есть ли среди ее знакомых хайкеры. Она на мгновение задумалась, а затем ответила, что в детстве часто бегала по лесу с друзьями. «Только не знаю, можно ли считать хайкингом игры на своей земле, хотя она и довольно гористая…» – ответила она. Фраза «на своей земле» застряла у меня в мозгу. Можно ли отправиться в поход по своей земле? Если да, то чем тогда отличается поход от очень долгой прогулки?

Я задал этот вопрос своим знакомым хайкерам, и все они пришли к выводу, что хайкинг на своей земле мало чем отличается от отдыха во дворе своего дома, то есть это своего рода пантомима реального опыта. Для настоящего похода нужна дикая природа, глухомань, которая по определению находится за пределами твоей земли[14]. Подходящие для хайкинга земли должны соответствовать определенным критериям: они должны быть одновременно удаленными и доступными; там не должно быть врагов и бандитов, а также слишком большого количества туристов или технологий; и, самое главное, они должны быть достойны внимания, – иначе говоря, люди сначала должны научиться извлекать из них выгоду в виде аэробных нагрузок или эстетического удовольствия. Все эти условия могли совпасть только в современную эпоху, когда индустриализация предоставила нам больше возможностей для доступа к дикой природе и сделала из нее исчезающий, а значит – дефицитный и потому особенно желанный товар.

— Хозе, нам надо переночевать и поужинать.

Неудивительно, что английский глагол to hike (хайк) в значении «гулять для удовольствия по открытой сельской местности» начал использоваться всего лишь двести лет назад, а соответствующее значение у герундия hiking («хайкинг») появилось только в двадцатом веке. До этого глагол to hike означал что-то среднее между «красться» и «болтаться». В идиоме take a hike («уходи, убирайся, проваливай») используется как раз более старое значение этого слова. У слов и тропинок есть много общего: и те и другие со временем меняются до неузнаваемости, причём иногда, как в этом случае, синхронно.

* * *

Он перестал кашлять. Одолев еще несколько винтообразных тропинок, иногда падающих почти отвесно к головокружительным выступам, очерченным седым туманом провалов, мы вышли на плоское расширение почвы, и в наступающих сумерках блеснуло нашим утомленным глазам несколько тусклых огней, равных по силе впечатления коронационной иллюминации. Сняв ружья, мы подошли к настежь распахнутой двери небольшого, сложенного из дикого камня здания, и запах жилья радушно защекотал наши носы, чрезмерно облагороженные возвышенными ароматами горных трав и снегов.

За несколько недель, проведенных в стране чероки, я встретил только одного хайкера-чероки: Гиллиама Джексона, (я уже рассказывал о нем выше) администратора Академии Китува. Ламар Маршалл познакомил нас, заранее предупредив, что Джексон известен тем, что «совершал самые безумные переходы через Дымящиеся горы, о которых вы когда-либо слышали». Это не было преувеличением. Джексон сказал, что за один день он проходит пешком до сорока восьми миль, а в год, по его подсчетам, выходит в среднем около тысячи миль.

В день нашего знакомства он сообщил, что собирается в поход по Аппалачской тропе, чтобы отметить свой выход на пенсию. Он считает, что в случае успеха станет первым чистокровным чероки, прошедшим всю тропу от начала до конца[15].

У грубо сделанного гигантского очага сидело большое общество. Это были, как мог я определить, бегло осмотрев всех, охотники, пастухи, рабочие с соседних имений и случайные посетители, подобные нам. Пестрые, вызывающие костюмы этих людей состояли из полосатых шерстяных одеял, перекинутых через плечо или лежащих на коленях владельцев, сорочек из бумажной ткани, широких поясов и брюк, обшитых во всю длину бахромчатыми лампасами из перьев или конского волоса. Широкополые зонтики-шляпы делали все лица похожими друг на друга неуловимой общностью выражения, придаваемого им именно таким головным убором. У некоторых, оттягивая пояса, висели на бедре в кожаных кобурах револьверы, но были и старинные пистолеты; обладатели этого рода оружия, как я убеждался неоднократно, — превосходнейшие стрелки. Всего было четырнадцать человек, без нас; трое из них лежали на животах, головами к огню, изредка нагибая голову, чтобы хлебнуть из стоящего перед губами стакана; двое беседовали у стойки; остальные, сидя на табуретах, вернее, обрубках дерева, усердно молчали, скрестив на груди руки и дымя папиросами.

Однажды я спросил Джексона, почему мало кто из чероки ходит в походы. Немного подумав, он ответил: «Думаю, потому что жизнь в резервации – это постоянная борьба за существование. Само выживание там – это уже большое достижение». Джексон вырос в маленькой хижине – обычной «коробке», – у подножия гор Сноу-бёрд, в сорока милях к западу от резервации. Его предкам удалось избежать Переселения, спрятавшись в этих горах. Джексон был третьим по старшинству из семи братьев и сестер: Уильяма, Лу, Ширли, Джейкоба, Этель и Эстер. Вся семья спала в одной комнате, причем половина детей спала с одним родителем, а вторая половина – с другим. (Джексон пошутил, что понятия не имеет, когда его родители успевали делать детей). Он с братьями и сестрами все лето бегал босиком по лесу. Каждый день после обеда ему приходилось собирать хворост для печки. Питались они бобами, хлебом, тушеными белками, олениной, грибами, диким луком, рудбекией, фитолаккой и стеблями селезеночника американского. По ночам они насаживали сосновые шишки на палки и использовали их в качестве факелов. «Вся моя жизнь прошла в лесу», – сказал он.

Очаг жарко пылал, призрачно освещая сухие, полудикие лица и пристальные глаза; кирки и лопаты, брошенные в углу, сверкали железом; на стене, за стойкой, над головой погруженного в бухгалтерию хозяина — человека невзрачного, с толстыми губами и серьгой в ухе — висели ружья. Хозяин старательно муслил карандаш и чесал за ухом. Хозе остался с мулами за порогом, и я слышал, как нетерпеливо звенели бубенчики голодной скотины, без сомнения, в данный момент равной нам по сходству желаний. Обратив на себя общее внимание, так как я был одет по-своему, я подошел к стойке и спросил о ночлеге.

В подростковом возрасте Джексон начал исследовать окрестности. Собираясь в очередной поход, он брал у своего дяди машину и отправлялся в дорогу с одним рюкзаком, в котором лежало шерстяное одеяло и небольшой запас еды. Он не помнил, что заставляло его ходить в походы в то время, когда большинство других чероки этого не делали; ему просто нравилось идти по тропе. В колледже он познакомился с компанией белых ребят и стал ходить с ними в еще более дальние походы, чем раньше. За всю жизнь он пробежал семь марафонов, выиграл национальные соревнования по гребле на байдарках и каноэ, а также помог основать лагерь приключений для проблемных подростков-чероки, который работал в течение двадцати лет до тех пор, пока не прекратилось финансирование.

Цена оказалась высокой, что, по-видимому, целиком определялось фантазией содержателя этой гостиницы. Кивнув головой, но отомстив толстым его губам взглядом великодушного снисхождения, я вышел, сопровождаемый конюхом. Устроив и накормив мулов, мы возвратились под крышу нашего монрепо.

Каждый раз, когда я возвращался в горы Северной Каролины, я обязательно выделял один день на то, чтобы прогуляться с Джексоном. Мне нравилось с ним ходить. Он шел быстрым шагом, но часто останавливался, чтобы показать растения, которые я скорее всего сам бы не заметил: дикий ирис, вертляницу и странный странный цветок под названием пипсисева, который был похож на печальное глазное яблоко, уставившееся на свои корни. Он мог оторвать листик уксусного дерева, чтобы я попробовал его на вкус, или выдернуть корень сассафраса, который имел запах корневого пива. Во время одного из походов он заметил лесной гриб, похожий на мозг кита: огромный, серый и похожий на лабиринт. Он аккуратно срезал его и принес домой, после чего вымочил гриб в соленой воде, чтобы избавиться от насекомых, и поджарил его на сковородке.

Насколько остро было привлечено внимание всех моей особой минут десять назад, настолько же теперь оно улетучилось, и каждый как бы отсутствовал. Мои скитания приучили меня к сдержанности. Я и Хозе, взяв бутылку вина, сели, разостлав плащи, к стене; вино, кусок жареной свинины и грубый хлеб заставили нас повеселеть, а Чусито, набив рот, пустился в длинное рассуждение о высоте Сениара, уверяя, что это величайшая гора в мире, и дух ее, некий Педро-ди-Сантуаро, родственник богатого скотопромышленника, украл из горы все золото с целью выкупить душу своей жены, осужденную томиться в геенне за продажу распятия прощелыге-язычнику.

Легенду эту я слушал в полудремоте, разнеженный едой и вином, думая, в свою очередь, о пылком воображении Хозе, готового за бутылку вина лгать целую ночь. «Педро-ди-Сантуаро, — повторял он, не забывая свой стакан ни на одну минуту, — отправил сто кораблей с золотом в ад, но сатана потребовал больше во столько раз, во сколько Сениар больше ванильного зернышка. Тогда Педро…»

Во время прогулок мы много говорили об Аппалачской тропе. У Джексона было бесчисленное множество вопросов вопрос относительно логистики похода. Я предупредил, что мнения у всех разные, однако я могу дать несколько проверенных временем советов: берите с собой минимум вещей, питайтесь здоровой пищей и отправляйтесь в поход с юга на север. (Начинать поход на скалистой горе Катадин и заканчивать его на зеленых холмах Джорджии, по моему мнению, это все равно что возвращаться в Шир с Роковой горы). Напоследок, я посоветовал ему договориться с друзьями и организовать с ними несколько встреч в разных точках тропы. Когда первый восторг уже прошел, а вы вдруг понимаете, что не прошли и половину пути; когда из-за листопада возникает ощущение, что вы оказались в бесконечном зеленом пищеварительном тракте; когда ваши бедра покрываются струпьями, а ступни становятся таким же непропорционально большими, как у Фреда Флинстоуна; когда вы изо всех сил пытаетесь поскорее покинуть Пенсильванию только для того, чтобы оказаться, скажем, в Нью-Джерси; когда вы перестаете понимать, зачем вообще отправились в этот безумный поход и просто хотите побыстрее попасть домой – встреча со старыми друзьями всегда помогает поднять настроение и забыть о проблемах.

Он продолжал дальше, но здесь человек, вошедший одновременно с произнесенным Хозе именем Педро, как бы окликнутый, повернулся и внимательно осмотрел нас с готовностью отвечать. Я невольно рассмотрел его пристальнее, чем других, как будто раньше видел его и говорил с ним. Таково во многих случаях впечатление национального типа, хорошо изученного, но встреченного среди чуждого национальности этой яркого и утомительного разнообразия.

* * *

Через два года после нашей первой встречи Джексон объявил на своей странице в Фейсбук, что в марте он наконец отправляется на гору Спрингер, чтобы начать оттуда долгожданный поход по Аппалачской тропе. Я написал ему сообщение с поздравлениями и спросил, не хочет ли он, чтобы я составил ему компанию на одном из участков тропы.

Я заранее описываю наружность этого человека, хотя он и не занимает еще в рассказе своего места. Лицо, изрытое оспой, с глазами, на первый взгляд подслеповатыми, могло потягаться мужественностью и резкостью выражения с любым из присутствующих: что касается глаз, то они были малы, далеко поставлены друг от друга и почти лишены бровей; это-то и делало их как бы слабыми в выражении. Спустя секунду я нашел их живыми и ясными. Круглая русая борода скрадывала подбородок; небольшие усы, открывая край верхней губы, странно, как и борода, выделялись светлым своим цветом на кофейном загаре лица. Он был в пестрой грубой одежде, вооружен короткоствольным штуцером, двигался лениво и мягко.

Дождливым июньским днем я вышел из автобуса в городе Ганновер, штат Нью-Гэмпшир. Джексон ждал меня под карнизом соседнего университетского здания и выглядел совершенно обычно для шестидесятипятилетнего мужчины, прошедшего тысячу семьсот миль: похудел фунтов на тридцать, под глазами появились круги, щеки впали. На нем были грязные треккинговые полуботинки, синтетические шорты-карго, рубашка из мериносовой шерсти на молнии с дыркой на локте (мышь прогрызла, сказал он), прозрачное пластиковое пончо и потрепанная бейсболка, украшенная булавками, которые он собрал на тропе. В течение трех последующих часов он трижды вспоминал про бесплатный обед, которым его угостили в тот день в местной пиццерии. Чрезмерная благодарность за бесплатную еду – верный признак того, что человек стал настоящим сквозным хайкером.

Я встал, так как отсидел ногу, и сделал несколько шагов к очагу; нога, как неживая, подвертывалась и ныла. Я выругался по-русски, растирая колено. В тот же момент неизвестный с улыбкой сильного удивления стукнул ружьем о пол и, значительно смотря на меня, повторил слова, произнесенные мной, прибавив: «Кто вы?» Это он сказал тоже по-русски, без малейшего иностранного акцента.

Он забрал свой сотовый телефон, который заряжался от электрической розетки на стене, а я, быстро вспомнив старую хайкерскую привычку невозмутимо брать все, что плохо лежит, незаметно вытащил из пустого контейнера для бытовых отходов большой мешок для мусора, чтобы дополнительно защитить им от дождя свой спальник. Джексон спросил, какое у меня было прозвище на Аппалачской тропе в 2009 году. Я ответил, что представлялся «Космонавтом». Он сказал, что дал себе имя «Дойи», что на языке чероки буквально означает «снаружи». Я сразу вспомнил его двухлетнего внука Джейкоба, который тоже любил природу. Если Джейкоб слишком долго возился с одеждой и никак не мог одеться, Джексону достаточно было один раз сказать «дойи», чтобы мальчик пулей вылетал к нему на улицу.

— Я русский, — ответил я, вытаращив глаза, и назвал себя.

С этого момента и до конца похода я был Космонавтом, а Джексон – Дойи.

Мы вышли на затопленные дождем улицы. Вода в ботинках начала хлюпать задолго до того, как мы добрались до тропы. Дойи сказал, что этот год выдался дождливым. Примерно такой же погода была, когда я путешествовал по Аппалачской тропе: на один погожий день приходилось два промозглых.

Он продолжал пристально смотреть мне в глаза, затем нахмурился и громко сказал:

– Я устал, – признался Дойи. – Устал надевать мокрые носки и мокрые ботинки.

— Я — здешний и не понимаю вас.

После недолгих поисков мы нашли тропу, которая привела нас к спортивной площадке, а затем вывела в темный лес. Поначалу я боялся, что не смогу угнаться за ним. Я чувствовал, что нахожусь не в лучшей форме – мои ноги были слишком мягкими и слабыми после долгой жизни в городе, в то время как Дойи делал в среднем двадцать миль в день – впечатляющий темп, особенно для человека его возраста.

Сказав это, он отошел и скрылся; тотчас же отошли от меня и любопытные, привлеченные звуками неизвестного языка.

Однако, пройдя всего одну милю, я понял, что постоянное недоедание и перенапряжение сделали своё дело; Дойи тяжело дышал на подъемах и прихрамывал на спусках, поддерживая правое колено. Я шел за ним и смотрел на его голые и худые икры. Его тело явно поедало само себя. В какой-то момент, поднимаясь по довольно крутому склону, он обернулся, посмотрел на меня и, задыхаясь от усталости, спросил: «Как тебе удаётся не сбивать дыхание?»

«Это русский», — сказал я себе, интересуясь соотечественником в данный момент более, чем новым видом птицы ара, открытым мною две недели назад.

Через час нас догнала и перегнала группа других хайкеров, которые шли споро и легко, как встревоженные олени. Все они были белыми молодыми людьми с длинными каштановыми бородами, стройными ногами и небольшими рюкзаками, закрытыми чехлами от дождя: типичные американские сквозные хайкеры. Дойи на их фоне заметно выделялся: у него была более темная кожа, он не носил бороду, был старше на несколько десятков лет и тащил гораздо больше вещей.

Хозе дернул меня за плащ.

— Еще одну бутылку — и спать? — вопросительно заявил он нежным, как флейта, голосом.

Дождь вскоре прекратился, однако нас не переставало время от времени заливать водой, скопившейся на крыше навеса. Стало тихо и тепло. Земля, устланная коричневыми листьями и оранжевыми сосновыми иглами, источала приятный аромат. Повсюду запели дрозды. Характерные звуки начала издавать пестрая неясыть: «оо – оо – оо-ООО».

Я разрешил ему делать все, что он хочет. Затем, выйдя из гостиницы, осмотрелся и подле дверей увидел сидящего на каменистом выступе почвы неизвестного русского.

Вдоль тропы тянулся посеревший от времени каменный забор, за которым стояла пара толстых белых сосен с причудливо раскинувшимися во все стороны ветвями. Одинаково незаметные в глухом лесу, эти два дерева и забор были немыми свидетелями проводившихся в далеком прошлом почти тотальных вырубок. Расчищая леса, фермеры Новой Англии в восемнадцатом и девятнадцатом веках часто оставляли несколько больших деревьев на границах своих участков, чтобы домашний скот мог спрятаться в их тени от солнца. Одиноко стоящие деревья получали много света и потому отличались густыми раскидистыми кронами. Некоторые из них, как, например, эти две белые сосны, были заражены долгоносиками, которые деформировали их ветви. (Такие деревья прозвали «волчьими деревьями» – очевидно, потому, что они жадно, словно волки, пожирающие домашний скот, поглощали солнечный свет, необходимый молодым деревьям.)

Он был, казалось, в глубокой задумчивости, но, услышав мои шаги, обернулся с поспешностью человека, привыкшего быть настороже в этих опасных природою и людьми местах. Я сказал:

Каменный забор также говорил о том, на месте этого леса в прошлым находились фермерские угодья. Большие плоские камни, вырванные плугом из земли, были дешевым, распространенным и долговечным строительным материалом. Однако работа с ними требовала большой усидчивости, поэтому каменные заборы получили широкую популярность только в девятнадцатом веке, когда прочная древесина стала непомерно дорогой. В Нью-Гэмпшире – долгое время там велись самые интенсивные лесозаготовительные работы в стране, – каменные заборы одно время появлялись как грибы после дождя.

— Встретить мне вас и вам меня тут — это не совсем то же, что на углу Дворянской и Спасской. Я думаю, мы могли бы поговорить с интересом.

Однако, начиная с 1920-х годов, в связи с упадком мелких фермерских хозяйств и стремительным развитием промышленности (соответственно, подъемом консервационизма), большая часть лесов начала восстанавливаться; сегодня 90 % Нью-Гэмпшира снова покрыто лесами. В этих лесах по-прежнему стоят каменные заборы и растут волчьи деревья, напоминая об эпохе, когда дикая природа едва полностью не исчезла в этом штате.

— Я совсем не стал бы говорить с вами, — возразил он, помедлив (и страннее седых волос у юноши мне было слышать подлинную русскую речь из уст туземца темной профессии), — если бы не подумал наедине кой о чем.

— Вы эмигрант?

Некоторые хайкеры считают, что эти следы сельскохозяйственной деятельности не дают им в полной мере насладиться дикой природой; они предпочитают ходить по как можно более старым лесам. Действительно, мало что может сравниться с величием и сложностью экосистемы первобытного леса, однако вид молодого деревца, ветви которого пробиваются сквозь трещины в старом заборе, тоже не может не восхищать. Это деревцо наглядно показывает, насколько природа берет свое, если ей просто не мешать. «Создание новой дикой природы в полном смысле этого слова невозможно», – заявил Альдо Леопольд в 1949 году. Однако леса Новой Англии доказывают обратное. Прогуливаясь по ним и разглядывая «волчьи деревья», стены и все остальное, начинаешь понимать, что прекраснее древней дикой природы может быть только новая дикая природа.

— Нет.

Чтобы понять, как и почему появилась Аппалачская тропа, важно знать историю появления каменных заборов и деформированных деревьев. Звучит парадоксально, но расчистка полей была первым шагом к сохранению лесов. Эта странная трансформация – от борьбы за покорение дикой природы до борьбы за ее сохранение, – началась задолго до прибытия первых европейских поселенцев в Северную Америку.

Я помолчал, ожидая, в свою очередь, известных вопросов. Неизвестный молчал тоже, и молчание наше, поглощенное сонной тишиной колоссальной громады гор, тучами окружавших ночную долину, приняло неприятный оттенок. Тогда, желая из самолюбия поставить на своем, я сделал на завтра предсказание погоды самое пустое в смысле дождя и бури. Он возразил мне, основываясь на местных приметах, совершенно противное. Я согласился, прибавив, что местное вино плохо. Он обошел этот вопрос молчанием и похвалил лошадей. Я сделал скачок к туземным нравам и женщинам. Он выразил надежду, что они лучше, чем кажутся. Я коснулся политики. Он заметил вскользь, что люди наивны. Я заговорил о Европе, он — о России. Здесь я тихо подкрался в обход и нанес ему подлый удар сзади, сказав, что он не похож на русского.

Европейцы колонизировали Америку, преследуя сразу три цели: отправить куда подальше как можно больше людей, чтобы тем самым снизить нагрузку на собственные перенаселенные и загрязненные земли; добыть и отправить домой невиданные доселе богатства; освоить земли, которые они считали дикими, дьявольскими и запущенными. Захват принадлежащих индейцам земель оправдывался тем, как это ни странно звучит, что коренное население не смогло «улучшить» землю с помощью сельского хозяйства и потому утратило право собственности на нее. Тот факт, что коренные американцы тысячелетиями развивали и приспосабливали земли под собственные нужды, никого особо не интересовал.

И лишь только после того, как весь этот, совершенно в русском духе и вкусе, разговор привел нас окольными путями к особе неизвестного человека, получил я возможность, все еще добивая его слегка искусными репликами, выслушать глубоко-человеческую повесть об одной из немногих побед, побед блестящих и бескорыстных, подобных войне мысли с телом, и беглые заметки мои впоследствии превратились в этот рассказ, переданный отрывочно и скупо, но с теми моментами, для которых и растут уши на голове слышащих.

Результаты археологических исследований говорят, что первые люди, в том числе предки чероки, пришли в Северную Америку пешком более двадцати тысяч лет назад по Беренгийскому мосту – перешейку, на месте которого позднее появился Берингов пролив. Они шли на юг по лугам (обходя гигантский ледник, покрывавший большую часть современной Канады), передвигаясь от лагеря к лагерю, охотясь на гигантских медлительных травоядных животных – мамонтов, мастодонтов, гигантских бизонов и бобров, размером с современного медведя, – и не встречая особых препятствий на своём пути. Они постоянно изучали новые ландшафты, растения, животных и погоду (не только сезонные изменения, но также годовые и даже десятилетние циклы). Вероятно, они успели нанести непоправимый ущерб окружающей среде – некоторые археологические данные свидетельствуют о том, что палеоиндейцы были частично ответственны за вымирание многих видов мегафауны, – однако в конечном итоге они выбрали идеально подходящий к новым условиям образ жизни, который включал охоту, собирательство и (по мере продвижения на юг) земледелие.

II. ЧИНОВНИК

Плотность населения на северо-востоке была невысока, поэтому местные племена постоянно кочевали. Их земли никогда не были огорожены заборами. Они жгли подлесок, чтобы обеспечить комфортную среду обитания оленям, лосям и бизонам. Они сажали кукурузу рядом с бобами и сквошем, чтобы создать тень и пополнить землю питательными веществами. Земля и культура индейцев тесно переплелись и перемешались; в отличие от европейцев, заполнивших свой календарь названиями древних обрядов (февраль) и именами умерших императоров (июль и август) и античных богов (январь и март), они назвали свои месяцы в честь экологических циклов: времени, когда лосось идет на нерест, когда гуси линяют, когда откладываются яйца, когда медведи впадают в спячку или когда пора сажать кукурузу.

Я служил столоначальником в Казенной Палате. Меня звали Петр Шильдеров. Город, в котором я жил с семьей, был страшен и тих. Он состоял из длинного ряда домов мертвенной, унылой наружности — казенных учреждений, тянувшихся по берегу реки от белого, с золотыми луковками, монастыря до губернской тюрьмы; два собора стояли в центре базарных площадей, замкнутых четырехугольниками старинных торговых рядов с замками весом до двадцати фунтов. На дворах выли цепные псы. Малолюдные мостовые кое-где проросли травкой. Деревянные дома, выкрашенные в серую и желтую краску, напоминали бараки умалишенных. Осенью мы тонули в грязи, зимой — в сугробах, летом — в пыли. Вокруг города тянулись выгоны — сухое болото.

Прибывшие на этот континент в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцы имели совершенно иные взгляды на жизнь. Северная Америка была для первых колонистов «Новым светом», а сами они больше всего напоминали инопланетян. Бог этих бледнолицых пришельцев сказал им, что жизнь на Земле была создана для них, и велел им «наполнять землю и покорять ее». Земля, на которой не пасли домашних животных, не выращивали хлеб, не вырубали леса и не добывали полезные, по умолчанию считалась «бесхозной». Право собственности на землю, с их точки зрения, может возникнуть только у того, кто ее трансформирует. Коренные американцы, с их общими правами на землю и методами медленной и тонкой экосистемной инженерии (слишком медленной и тонкой, по мнению европейцев), в этом смысле имели не больше прав на свои земли, чем любые другие обитатели лесов. «Их земля обширны и пусты, – заметил один пуританский миссионер, – а самих их мало. Они только и делают, что бегают по траве, словно лисы и дикие звери».

Я прослужил в этом городе пять лет и на шестом запил. Иногда, сидя в так называемом на губернском языке «присутствии», т.е. находясь на службе, я замечал, что монотонный шелест бумаги и скрип перьев, постепенно согласуя звуки и паузы, сливаются в заунывную мелодию, напоминающую татарскую песню или те неуловимые, но гармонические мотивы, которыми так богат рельсовый путь под колесами идущего поезда. Тогда, разрушая унылое очарование, я шел к архивариусу и в полутемном подвале пил с ним водку, стоявшую постоянно за шкапом. Жена прихварывала. Возвращаясь со службы, я часто заставал ее с уксусным компрессом на лбу, читающей лежа старинные бытовые романы, в которых, как выражалась она, нравятся ей «правда, подлинность, настоящая жизнь». Мои дети, мальчик и девочка, робкие и сварливые существа, хныкали и жаловались друг на друга так часто, что я почти не замечал их присутствия. По вечерам, если это было летом или весной, я сидел на бульваре, смотрел на молодых чиновников, бросающих с обрыва в реку камешки, и думал.

Первые английские колонизаторы вели себя как подростки, попавшие в тихий и уютный особняк. Обнаружив несметные богатства (золото, древесину, меха), они приступили к переустройству нового места жительства. Они расчищали леса и огораживали поля для того, чтобы заниматься земледелием на английский манер, строили дома в английском стиле, мельницы и церкви, давали английские названия географическим объектам и населенным пунктам (часто используя чисто английские топонимы – например, тот же Гэмпшир). Они признавали богатство и красоту этой земли, но даже не представляли, каких трудов это стоило коренным американцам; родившись в местах, где почти не осталось деревьев, они восхищались величественными лесами, не понимая, что они стали таковыми благодаря индейцам; они радовались изобилию диких оленей, не подозревая, что оно было достигнуто благодаря профилактическим выжиганиям и осмысленной охоте. В отличие от коренных американцев, британские фермеры быстро истощили почву; тогда они начали тоннами вылавливать речную и морскую рыбу, чтобы использовать ее в качестве удобрения (что привело, по словам одного путешественника, к появлению «почти невыносимого запаха»). Они по-варварски охотились на оленей и лосей из своих ружей и едва их полностью не истребили. Используя железные пилы, они безжалостно валили леса, а из особенно больших и прямых сосен делали мачты для кораблей, которые, в свою очередь, доставляли из-за океана еще больше людей.

Когда я спросил себя в первый раз — «что я такое — животное или человек?» — меня охватил ужас. Вопрос требовал ответа прямого и беспощадного, со всеми вытекающими отсюда заключениями. Мысль буйствовала, как бык на бойне, и я отдался ее возмущенной власти. Я провел две недели в сказочном состоянии цыпленка, вылезающего из скорлупы. Я думал на ходу, во сне, за обедом, на службе, в гостях. Результатом этого огромного напряжения души явился в один прекрасный день вывод. «Я должен стать другим человеком и жить другой жизнью».

Чтобы определить вполне и точно, что именно для меня прекрасно и ценно, что безобразно и совершенно не нужно, — я взял противоположности, вернее, контрасты, приняв как истину, что все, составляющее мою жизнь теперь, плохо. Разумеется, я сделал частное определение каждой стороны действительности, так как в целом сила желаний, когда я старался представить новую жизнь, являла воображению моему лишь светлый круг горизонта, полного призраков. Закон контраста равно помог как моей мысли, так и воле, и исполнению мною задуманного.

Тем временем сама Англия пребывала в плачевном состоянии. По иронии судьбы, именно заборы и двуручные пилы довели ее до упадка. В конце семнадцатого века, в то самое время, когда король Карл активно продавал королевские леса богатым землевладельцам, аристократы запустили процесс «огораживания» – ограждения некогда общинных полей и пастбищ. Огораживания повысили урожайность, но сделали тысячи крестьян бездомными; за период с 1530 по 1630 годы около половины сельских жителей была вынуждена покинуть свои земли. Беженцы стекались в города, а затем отправлялись за океан, окончательно разрывая все связи с землями своих предков.

Итак, я находился во власти непреодолимого желания, лишенного яркой цели. Мне следовало узнать, чего я хочу. Я взял окружающее и, как уже сказал выше, противопоставил каждой стороне его мыслимый, возможный в действительности же, контраст.

В то же время стоимость дров в Англии взлетела до небес, поэтому людям пришлось отапливать свои дома дешевым топливом, которое называли «морским углем». В результате перенаселенные города Англии накрыло, как писал один писатель того времени, «адским и зловещим облаком». Роджер Уильямс, основатель колонии, которая впоследствии станет штатом Род-Айленд, говорил, что «туземцы» (скорее всего это были наррагансетты либо вампаноаги) часто спрашивали его: «Зачем англичане сюда приходят?» Коренные американцы были уверены в том, что англичане сожгли все хорошие дрова у себя дома и поэтому пересекли океан в поисках новых. Они были недалеки от истины.

Согласно этому порядку исследования душевного своего состояния, я выяснил следующее. Моя жизнь протекала в сфере однообразия — ее следовало сделать разнообразной и пестрой. Я жил принудительными занятиями. Полное отсутствие принуждения или, в крайнем случае, работа случайная, разная — были мне более по душе. Вместо унылого сожительства с нелюбимой семьей я хотел милого одиночества или такого напряжения страстной любви, когда немыслимо бодрствовать без любимого человека. Общество, доступное мне, состояло из людей-моллюсков, косных, косноязычных, серых и трусливых мужчин; их всех радостно променял бы я на одного, с неожиданными поступками и речами и психологией, столь отличной от знакомых моих, даже соотечественников, как юг разен северу.

Колонизаторы принесли с собой сложную форму торговли (сейчас мы называем ее капитализмом), суть которой сводилась к созданию, обмену и накоплению абстрактной денежной стоимости. Вещи и действия могут быть конвертированы в деньги, которые, в свою очередь, могут быть обменены на другие вещи и действия – срубленный лес мог стать мешком, полным монет, которые в свою очередь могли превратиться в годовой запас зерна. Эта хитроумная система позволяла создавать глобальные торговые сети. Строились корабли, собирались и продавались ресурсы, возникали империи. Отношение людей к земле понемногу менялось. Земля перестала быть просто местом проживания и источником жизни. Она превратилась в товар, стоимость которого могла и должна была быть максимизирована.

Разнообразие земных форм вместо глухой русской равнины казалось мне издавна законным достоянием всякого, желающего видеть так, а не иначе. Я не люблю свинцовых болот, хвойных лесов, снега, рек в плоских, как иззубренные линейки, берегах; не люблю серого простора, скрывающего под беспредельностью своей скудость и скуку. Против известного, обычного для меня с момента рождения, следовало поставить неизвестность и неизведанное во всем, даже в природе, устранив все лишения чувств.

Исконное население Северной Америки не было чуждо торговле. Задолго до прибытия европейцев континент был покрыт сетью торговых путей, по которым перевозилось огромное количество самых разных товаров: соль, морские раковины, перья, кремень, красители, шкуры, меха, серебро, медь и жемчуг. Однако с приходом капитализма товарооборот значительно вырос благодаря деньгам, точнее говоря, нанизанным на шнур раковинам, которые назывались вампумпеаг и популяризировались колонизаторами в качестве универсальной валюты. Внезапно казалось бы бесконечные ресурсы континента стали доступны ненасытной Европе. Безумная страсть чужаков к определенным товарам животного происхождения – бобровым, оленьим и бизоньим шкурам, – взвинтила на них цены, побудив коренных американцев (заполучивших к тому моменту европейские ружья и капканы) убивать диких животных в немыслимых ранее количествах. По мере снижения зависимости от местной экосистемы неизбежно снижалось и стремление коренных народов тщательно заботиться о ней; если индейцы истребляли всех индеек, бизонов или оленей в округе, они всегда могли купить курицу или говядину в городе. Некоторые племена покинули леса, чтобы поселиться на побережье и собирать раковины, необходимые для изготовления вампумпеага.

Размыслив над всем этим, я увидел, что решил первую треть задачи, ответив на вопрос «что?», следующий — «как?» — должен был находиться в строгом соответствии с необычностью мной задуманного; отсутствие смягчающих переходов и всего, что может ослабить впечатление конечного результата, являлось необходимостью. Сеть, опутавшую меня, я должен был не распутать, а разорвать. Если к арестованному будет ходить каждый день начальник тюрьмы, твердя: «Скоро вас мы отпустим», — несчастный лишится доброй половины грядущего удовольствия — выбежать из клетки на улицу. Таким образом, я хотел стремительного и резкого, по контрасту, освобождения.

Постепенно строгая земельная этика коренных американцев начала размываться. Кроме того, многие племена были обращены в христианство, что также способствовало быстрому уничтожению традиции бережного отношения к растениям и животным. Этот культурный сдвиг в сочетании с агрессивными военными кампаниями, нечестными договорами и новыми болезнями породил то, что историк окружающей среды Уильям Кронон назвал катастрофической смесью «экономического и экологического империализма». Образовался порочный круг: индейцы теряли земли и лишались традиционных пищевых ресурсов, при этом постоянно усиливалось навязывание европейского образа жизни, для поддержания которого требовалось расширять территории и потреблять все больше и больше ресурсов. В то же время европейцы внезапно начали фетишизировать исчезающее туземное население, причём исключительно в европейских терминах, называя их «благородными дикарями», «детьми Эдема», а позднее, с легкой руки Шепарда Креча III, даже «экологическими индейцами»: исконными обитателями дикой природы, физическим и духовным воплощением всего того, что многие европейцы боялись ненароком полностью уничтожить.

Теперь — это, может быть, самое главное — вы узнаете, почему я живу здесь. Мальчик, мой сын, принес книжку из школьной библиотеки — то были охотничьи рассказы, написанные языком невыразительным, но простым, в расчете на самостоятельную работу воображения юных читателей. Жена моя сидела в другой комнате, занимаясь выводкой пятен на шерстяной кофте. Я был один. Скучая и утомясь овладевшими мною мыслями, я присел к столу, где лежала забытая уснувшим мальчиком книга, и стал ее перелистывать, рассматривая старые раскрашенные картинки, оттиснутые грубо, так, что смешивались узенькими полосами границы красок, и вскоре задумался над одной из этих картинок так, как задумываются после высказанной кем-либо случайно фразы, имеющей однако для вас известный смысл наведения.

Индейцы постепенно вымирали и ассимилировались, а англичане продолжали наводнять страну. Новый свет становился все более похожим на Старый; в сельской местности появились огороженные заборами поля, на которых росли английские культуры с английскими травами (а также, разумеется, английскими сорняками) и паслись английские коровы, английские овцы и английские свиньи. Земля была застроена фермами, в лесах кишмя кишели лесорубы, в океанах ставились рыболовные сети. Нерентабельные пространства превращались в прибыльные: осушались болота, орошались засушливые земли, истреблялись хищники. Фермы превратились в плантации. Мастерские превратились в фабрики. Металлы добывались, нефть выкачивалась. Благодаря несметным природным богатствам – часто добытым с использованием рабского труда, – жители разрозненных колоний создали самое богатое и могущественное государство на планете, ставшее центром капиталистического мира.

Знакомо ли вам очарование старинных рисунков? Секрет их особого впечатления заключается в спокойной простоте линий, выведенных рукой твердой, лишенной сомнений; рисующий был уверен, что изображаемое подлинно таково; с наивностью, действующей заразительно, руководясь лишь главными зрительными впечатлениями, как рисуют до сих пор японцы, художник изображал листву деревьев всегда зеленой, стволы — коричневыми, голую землю — желтой, камни — серой, а небо — голубой краской; такое проявление творчества, данное человеком, по-видимому, бесхитростным и спокойным, действует убедительно. Несокрушимая ясность линий почти трогательна; прежде всего вы видите, что рисунок сделан с любовью.

* * *

Единственным местом, экономическая ценность которого не сразу была установлена, оставались горы. На самом деле, историю американского альпинизма можно назвать историей людей, занятых поиском новых ценных ресурсов. Первыми пришли искатели сокровищ, которых интересовали драгоценные камни и металлы. Они вернулись домой с пустыми руками, а горы снова опустели. Затем туда направились ученые, которых влекли новые знания, художники и писатели, искавшие в горах вдохновение, туристы, которые просто хотели отдохнуть и получить удовольствие, пешеходы, мечтавшие о железном здоровье и, наконец, современные любители активного отдыха, которым было нужно все это и сразу.

То, что рассматривал я, было иллюстрацией к одному рассказу, с подписью: «Горные пастухи в Андах». В темно-коричневом с одной стороны и светло-желтом — с другой, горном проходе, в голубом воздухе, под синим небом, по крутой горной тропинке, поросшей ярко-зеленой травой, спускалось к тоже очень зеленому лугу стадо лам, а за ними, верхом на мулах, в красных плащах, лиловых жилетах и желтых шляпах ехали всадники с ружьями за спиной. На заднем плане, нарисованная голубым и белым, виднелась снеговая гора. На сером уступе скалы сидел красно-синий кондор.

В сотне миль к северу от нас с Дойи находилась гора Вашингтон – самая высокая гора на северо-востоке страны. Белые люди поднимались на «Белый холм» едва ли не с первого дня своего появления на континенте. Первое официальное зарегистрированное восхождение произошло в 1642 году, всего через два десятилетия после высадки первых колонистов у Плимутского камня. Восхождение возглавил неграмотный иммигрант по имени Дарби Филд, истинные намерения которого нам до сих пор неизвестны. Можно только предположить, что покорил он ее отнюдь не ради удовольствия, поскольку почти все колонисты считали горы неприступными и боялись их.

Я остановился на этом рисунке долее, чем на остальных. Именно смутное очарование представлений о загадочном, грандиозном и недостижимом владело мной; рисунок этот как бы перебрасывал мост к огромному миру неизведанного, давая в скупом и грубом намеке простор мысли. Кроме того, в раскрашенном кусочке бумаги было нечто, говорящее мне безмолвной речью ассоциаций. Так же, как человек, остановивший, например, внимание свое на слове «кукушка», неизбежно представит в той или иной последовательности крик этой птицы «ку-ку!», лесную тишину, обычай загадывания, подумает о суеверном чувстве и суевериях, — я мысленно перенесся к загадочной для меня стране, размышляя о роскошной растительности, покрывающей склоны гор, о малой населенности тех мест, о неожиданностях природы, вечном горном молчании, опасностях и лишениях, неизвестном языке жителей, обычаях их и характере, и скоро увидел, что здесь для меня нет ничего известного, что я в размышлениях и ассоциациях своих отрезан от этой страны полной невозможностью представить себе что-либо наглядно. Я был здесь в области общих слов и понятий: гора, лес, человек, река, зверь, дерево, дом и т.п. Таким образом, я нашел неизвестное по всем направлениям и в той мере, в какой это возможно, вообще на земле, в условиях трех измерений. Мне предстояло наполнить отвлеченные мои представления содержанием живым, ясным и ощутительным.

Многие коренные жители северо-востока (в отличие от некоторых племен, живших к югу и западу от них) также избегали горных вершин, считая их обителью могущественных духов. В рамках анимистической культуры это убеждение выглядело вполне разумно: кто еще, кроме злых духов, может обитать в этих потусторонних местах? По словам топонимиста Филиппа Шарланда, задолго до того, как европейцы окрестили самую высокую вершину региона горой Вашингтон, абенаки называли ее Кодаакваджо, или «Скрытая гора», потому что ее вершина часто терялась в облаках. По-видимому, в разное время самые любопытные абенаки все-таки поднимались в это туманное царство и, если им удавалось вернуться оттуда живыми, они, конечно, рассказывали своим соплеменникам о свирепых бурях, разрушительных ветрах и ослепительно-белом снеге. (На самом деле ученые зафиксировали рекордное значение скорости ветра, если не считать ураганы и торнадо, на вершине именно этой горы.) Так зачем же надо было с риском для жизни покорять гору Вашингтон?

Я встал и начал ходить по комнате, продолжая мысленно смотреть на рисунок. Он вскоре исчез; я видел полное вечерней прохлады ущелье, игру света на выщербленном камне откосов, глубокую пасть долины, сверкающий обрез ледника, похожий на серп луны, тени огромных птиц, скользящие под ногами, и всадников. Они проезжали узкой тропой. Лиц я не видел, но чувствовал их суровыми и спокойными. Мулы шли тихо, позванивая бубенчиками; этот отчетливый в тишине звон был ясен и чист. Из-под копыт, шурша, скользили камешки и падали, подскакивая, в долину. «Скоро наступит ночь, — подумал я, — но долго еще в тишине и прохладе будут звенеть бубенчики, фыркать мулы и шуршать камни». Невыразимая тоска овладела мной, как будто чудесной силой был вырван я и брошен из этих мест, полных красоты, величия и свободы, в рабство и нищету.

Ученый Николас Хоу предположил, что восхождение Филда на вершину должно было показать местным индейцам абенаки, что белые люди, в отличие от коренных американцев, не подчиняются законам природы. Другими словами, это был один из методов ведения психологической войны.

Отныне я находился в плену своего желания быть там, куда потянуло меня всей душой и где я нашел вторую, настоящую родину. У человека их две, но не у всякого; те же, у кого две, знают, что вторую нужно завоевать, тогда как первая сама требует защиты и подчинения.

Филд отправился в путь, когда на вершинах гор еще лежал снег. В сопровождении нескольких индейцев-проводников он покинул свой дом на побережье и направился вдоль реки Сако к подножию Белого холма. Там он обнаружил деревню, в которой жило около двухсот индейцев из неустановленного племени. Он попытался найти среди них горного проводника, однако желающих присоединиться к нему не нашлось. Впоследствии экспедицию покинули все, кроме одного или двух его первоначальных спутников. В конце концов бесстрашный Филд все-таки поднялся на вершину, где, согласно одному рассказу, трясясь от страха, просидел пять часов: «Облака, проплывавшие под ним, задевали горы и издавали ужасный шум». Там он нашёл самоцветы, которые, по его мнению, были алмазами. Месяц спустя Филд вернулся на вершину вместе с группой белых поселенцев, которые привезли домой образцы кристаллов и вскоре выяснили, что это был обычный кварц и слюда.

III. РАЗРЫВ

Судя по имеющимся сведениям, в течение следующих почти ста пятидесяти лет на Белый холм больше никто не поднимался. Со временем горами начали интересоваться небольшие группы ученых, которые рассматривали горы в качестве потенциального источника новых данных и знаний. В 1784 году на гору поднялась компания ученых, возглавляемая священником-ботаником Манассе Катлером и священником-историком Джереми Белкнапом. Вскоре после этого вершина получил свое современное название (вероятно, его придумал Белкнап) и приобрела славу самой «величественной» горы в стране.

Два дня спустя я сидел у ворот на лавочке. Был теплый июльский вечер. Против нашего дома возвышалось здание арестантских рот, из его решетчатых окон пахло кислой капустой, кашей и постным маслом. В соседнем переулке мальчишки играли в бабки. С поля показалось стадо коров; мыча, махая хвостами, в клубах сухой пыли лениво двигались искусанные оводами животные, распространяя терпкий запах навоза и молока. Коровы сами заходили в дворы, стадо их постепенно таяло, а пастух на ходу без всякой надобности трубил в рожок, проворно шлепая босыми ногами.

В 1790-х годах через перевал в Белых горах вдоль западного склона горы Вашингтон была проложена небольшая проселочная дорога. Появилась она, разумеется, на месте старой индейской тропы. Это была самая короткая дорога из южной части Новой Англии в штаты Нью-Гэмпшир и Мэн – «большая артерия, – писал Натаниэль Готорн, – в которой непрерывно пульсировала живая кровь внутренней торговли».

Солнце село, но было еще светло. Наступил час, когда жители Косой улицы выходили к воротам и, сидя на лавочках, грызли в идиллическом настроении семечки, или репу, или же «жали масло», т.е. сидящие по краям старались стиснуть одного из средних так, чтобы у него затрещали кости и он, не снеся маслобойства, выскочил. Хорошее настроение, созданное кротким вечером и теплом, достигало зенита, почти умиления, в тот момент, когда после поверки арестанты в исправительном заведении становились на молитву. Они пели «Достойно», «Отче наш» и другое сильными, хорошо спевшимися голосами двухсот крепких мужчин. Торжественные звуки молитвенного пения создавали в тишине вечера настроение благости и покоя.

На рубеже девятнадцатого века молодой лесник по имени Абель Кроуфорд открыл на этой дороге гостиницу и начал водить любопытных искателей приключений в горы, где они могли насладиться открывавшимися оттуда видами. Чтобы облегчить подъем на вершину, Авель вместе со своим сыном Итаном прокладывал новые тропы. Первая из них, которая так и называется – Тропа Кроуфорда, вполне может претендовать на звание самой старой из постоянно используемых пешеходных дорожек в стране. Эта бесконечно длинная тропа постоянно петляет вперёд-назад по горе, «словно не желая приближаться к августейшей особе по прямой», – писали Лора и Гай Уотерман в книге «Forest and crag»[16], посвящённой истории хайкинга на северо-востоке страны. Поначалу эта тропа была совсем неприметной – один из первых хайкеров писал, что она «едва заметна и часто обозначена только пометками на деревьях, некоторые из которых мог заметить разве что „старина Кроуфорд“», – однако со временем она была расчищена и расширена. Спустя более чем столетие последний отрезок этого пути станет частью Аппалачской тропы.

Когда арестанты пропели все и внутри мрачного здания раздались зычные выкрики надзирателей, я, вернувшись к постоянным своим мыслям, почувствовал недовольство собой. Мне показалось, что я всегда буду жить так, как теперь, и ни на что не осмелюсь, но тут же представил, как, не медля ни одного мгновения, встаю и ухожу навсегда. Я так ясно вообразил это, что взволновался. Мною овладел нервный трепет, предвестник решений. Прошло еще несколько минут подземной работы мысли — и тут как бы повязка упала с моих глаз: я увидел, что я свободен, ничем не связан и волен распоряжаться собой.

Люди начали интересоваться и восхищаться горами, поэтому гора Вашингтон довольно быстро получила известность. Вершину покоряли Эмерсон, Готорн и Торо (дважды). Все они, казалось, видели в ней что-то божественное. Готорн находил ее «величественной и даже пугающей» – не страшной, а вызывающей благоговейный трепет. Торо писал своему другу, недавно поднявшемуся на эту вершину: «Хождение в полном одиночестве по этим горам должно было вас обогатить. Полагаю, что, стоя на вершине я испытываю то же благоговение, которое многие испытывают, входя в церковь».

Я встал и более не колебался. Жена с детьми ушла к знакомым «подомовничать» — обычай нашего города. Это значит, что хозяева где-нибудь в гостях и просят знакомых побыть в их квартире, присматривая за детьми и прислугой. В сумеречных комнатах было тихо и грустно. Я открыл комод, взял сто рублей, испорченные золотые часы, паспорт и вышел на улицу.

В 1830-м годах горами восхищались по тем же самым причинам, по которым их прежде не любили: людям понравились умопомрачительные высоты, непредсказуемая погода и, возможно, самое главное – удаленность гор от суеты и цивилизации. Вокруг гор стремительно, словно грозовые облака, сформировалась своя эстетика. «Любой энергичный общественный деятель Новой Англии в те годы просто обязан был совершить восхождение на гору Вашингтон», – писали Уотерманы. Похоже, что этот тренд был задан городскими жителями, для которых горы были экзотикой. Люди, жившие у подножия этих вершин и думавшие только об извлечении прибыли, вряд ли когда-либо поднимались на них. Один фермер сказал пастору Томасу Старру Кингу, что хотел бы, чтобы Белые горы были плоскими.

Разумеется, все это были еще приготовления. Ничто не мешало мне вернуться и положить деньги на место. Еще не был отрезан путь отступления. Даже от пароходной пристани я мог повернуть назад. Сознание этого доставило мне несколько унылых минут. Я боялся внезапной слабости, малодушных и казуистических размышлений, но, к счастью, увидел, что нахожусь в лихорадочном состоянии беглеца, в азарте. Первые шаги мои были медленны и тревожны, со стороны я мог показаться человеком, гуляющим от безделья.

Многие городские туристы мечтали увидеть горы, но не могли или не хотели подниматься на них пешком. Поэтому в 1840 году Кроуфорды расширили свою тропу, чтобы сделать ее пригодной для лошадей; Абель, которому тогда было семьдесят четыре года, стал первым человеком, проехавшим весь путь до вершины в седле. К 1850-м годам подняться на гору Вашингтон верхом можно было уже по любой из пяти троп. Спустя десять лет была расчищена дорога, пригодная для проезда повозок, и примерно в то же время на месте одной из протоптанных Кроуфордами троп появилась зубчатая железная дорога. У жителей Бостона появилась возможность попасть из любого уголка своего города на вершину горы Вашингтон, сделав всего несколько шагов. Один известный писатель рекомендовал своим читателям сесть на поезд до Горэма, затем прокатиться в экипаже по «первобытным лесам» до отеля «Глен-Хаус», и уже оттуда подняться на гору на пони. «Это de rigeur»[17], – настаивал он. Гора Вашингтон стала доступной как никогда, и на неё начали подниматься до пяти тысяч человек в год.

Да, первая сотня шагов по направлению к пристани оказалась самым трудным и больным делом. Я знал уже, что не возвращусь. Чувство оторванности я изведал тотчас, как вышел на улицу, но было в нем нечто окрыляющее и безразличное. На углу я остановился и обернулся. За черемухой серела крыша оставленного мной дома. И я пошел далее, ускоряя шаги, к вечернему пароходу.

За три следующих месяца я испытал, видел и пережил столько, что иному хватило бы на всю жизнь. Через границу я перебрался удачно, хотя и слышал как свистят пули линейных винтовок. Я тщательно берег деньги, но их было так мало, что скоро не стало совсем. Я помню долгие дни лишений, голода ночлеги в трущобах и под открытым небом, томительные пешие переходы в знойные дни, полицейские участки, милостыню, окурки, подобранные на тротуарах, краденые плоды, случайную работу на виноградниках. Все это мне мило и радостно. Наконец я увидел светлые земли юга, в цветах и торжественной тишине синего неба, и славную даль морей; услышал, как стучит винт корабля, как звенит летний прибой, гудит мистраль и гулко воет сирена, струя белый пар содрогающихся от безделья котлов.

В прежние времена, если кто-нибудь из клиентов хотел провести ночь на склоне горы, Кроуфорды сооружали для них шалаш, а внутри устраивали ложе из лапника. К 1850-м годам прямо на вершине появились два каменных отеля – «Тип-Топ Хаус» и «Саммит Хаус». Если в горах по всему северо-востоку, как грибы после дождя, появлялись гостиницы, хижины, торговые киоски и даже небольшой офис местной газеты, то в долинах строились огромные курорты. Так, например, один отель, построенный в Катскильских горах, мог похвастаться тысячей номеров. Гости часто проводили в этих «гранд-отелях» все лето, совершая короткие однодневные вылазки в горы, чтобы развлечься. Вокруг отелей петляли пешеходные дорожки, многие из которых были оборудованы зонами отдыха, деревянными лестницами и смотровыми площадками.

Я поступил матросом, но рассчитался, как только пароход бросил якорь в устье величайшей реки мира. Искатели каучука на специальном промышленном пароходе увезли меня далеко от океана. Я работал с неграми, подсекая в ядовитых болотах стволы, чтобы извлечь несколько капель драгоценного сока, быстро твердеющего на воздухе. В этих сырых лесах царят вечные сумерки, опасности и болезни: растут без солнца бледные молочайники, яркие цветы паразитов, гигантские папоротники и все, что незнакомо нашему взгляду: растительность странных, капризных форм чудовищной силой размножения глушит отравленную перегноем землю.

Гражданская война привела к многолетнему застою в горном туризме. Интерес к хайкингу возродился только с появлением на рубеже веков доступных автомобилей, которые позволили людям без труда приезжать в ранее недоступные горы. Начали появляться бесчисленные хайкерские клубы, занимавшиеся восстановлением и обслуживанием старых троп и прокладыванием новых. Кроме того, после реконструкции дороги не желавшие ходить пешком люди получили возможность заехать на своей машине прямо на вершину горы. Вскоре там был открыт большой сувенирный магазин и кафетерий. По сей день на вершине этого легендарного пика водители с гордостью покупают наклейки на бампер с надписью: «Эта машина покорила гору Вашингтон».

Поднявшись в 2009 году на гору Вашингтон, я, к своему ужасу, обнаружил там все возможные признаки цивилизации. Уже на подходе к вершине в поле моего зрения появилась сначала красно-белая радиоантенна, а затем – каменная башня, зубчатая железная дорога, кафетерий и переполненная парковка. Стояла ясная, теплая июльская суббота, и пик кишел туристами. После четырех месяцев хождения по более или менее безлюдным вершинам у меня появилось ощущение, что я оказался в торговом центре.

Я заболел лихорадкой, валяясь среди негров в изнеможении и бреду. Каждый день, после захода солнца, на огненных от костра полянах прыгали, сверкая белками, под звуки ужасной музыки, мои чернокожие приятели; неизменное их добродушие и веселость были воистину удивительны. В часы просветления я внимательно смотрел на их дикие па, вспоминая подсмотренный мною однажды хорошенький танец кроликов, черных, как пуговицы. Но тусклый день снова приносил жар и бред, и незаслуженные человеком мучения, и тысячи огненных солнц преследовали меня, в кайме оранжевых змей, плотных и жирных, касающихся воспаленного моего лица тяжелой болью озноба. Я умирал, но не умер.