– Дядя Петя! Родной! Не оставляйте!..
- Гравелот вступился за меня, - заявила Марта, утирая слезы стыда, - и я никогда не была так оскорблена, как сегодня.
- Хорошо. Он поступил благородно - я не спорю.. Но дуэли не будет. Тут что-то задумано против Граве-лота, если, едва мы приехали, Сногден пришел просить нас молчать и, собственно говоря, насильно заставил взять эти триста фунтов.
Легкий стук: это гордая мадам Кали упала на колени.
- Я не хотела ... - сказала Марта, крепко сжав губы, - хотя что сделано, то сделано. Я никогда не прощу себе.
От неожиданности старик вскочил. Получилось ловко, тело будто забыло о болезни. Правда, тело быстро спохватилось, потянуло назад, но Петр Леонидович успел схватиться безотказной левой за спинку кровати. Несколько секунд так и стояли – костлявый худой тирмен в казенном халате и женщина в дорогом платье, с аметистовым браслетом. Он – держась за кровать; она – на коленях, упираясь ладонью правой руки в линолеум пола.
- Отсчитай-ка сейчас же. Марта, восемьдесят семь фунтов, я оплачу вексель Томсону. Остальные надо перевести Платтеру на заказ эмалевых досок. Но это завтра.
– Люба! Да что вы, в самом… Встаньте! Немедленно!
- Оставь мне двадцать пять фунтов.
Тело капитулировало. Петр Леонидович неловко присел обратно, чуть не завалился набок. Любовь Васильевна мигом оказалась рядом. Протянула руку, кончиками пальцев коснулась халата:
- Это зачем?
– Аватар!..
- Затем... - сказала Марта, улыбаясь и застенчиво взглядывая на отца. Догадайся. Впрочем, я скажу: мне надо шить, готовиться: ведь скоро приедет мой жених.
В этот момент Петр Леонидович горько пожалел об Адмирале Канарисе, психе привычном, управляемом, почти ручном. Потом вспомнил бетонный «минус третий». Дурдом? Если бы! Наше кунг-фу ихнего посильнее будет. А он еще сетовал на Великую Даму! Помереть – и без такого цирка?
- Да, - ответил Баркет и прибавил уже о другом: - Самый ход дела отомстил за тебя: Ван-Конет трусит, замазывает скандал, боится газет, всего, тратится. Видишь, как он наказан!
…А если ушастая кусаться начнет? Тимура кликнуть, что ли? Со смирительной рубашкой?
Если Сногден не мог рассказать эту сцену Ван-Коне-ту, зато он представил и разработал в естественном диалоге несговорчивость, возмущение Баркета и его дочери; в конце Сногден показал счет, вычислявший расход денег, самые большие деньги, по его объяснению, пришлось заплатить мнимому Готлибу Вагнеру, темному лицу, согласному на многое ради многого. Затем, как бы припомнив несущественное, но интересное, Сногден сказал, что обстоятельства заставили его иметь объяснение с отцом Ван-Конета, чье вмешательство единственно могло погубить Гравелота, согласно тем незначительным уликам, какие подсылались в \"Сушу и море\" под видом ящиков старых книг.
– Аватар, – твердо и четко повторила Калинецкая, ничуть не смущаясь. – Давно поняла, просто сказать боялась. Теперь не боюсь! Вы – махатма Ашваткабр!
Не ожидавший такого признания, Ван-Конет с трудом удерживался от резкой брани, так как ему предстояло терпкое объяснение с отцом, человеком двужильной нравственности и тем не менее выше всего ставящим показное достоинство своего имени.
Петр Леонидович качнул седым «ежиком», указательным пальцем потянулся к носу. Привычка, оставшаяся в наследство от маленького Пьеро. Думать помогает. Только о чем тут думать? Махатма, значит, Ашваткабр. Макабр! И смешно, и грустно. «И обмануться страшно, и перечить жаль: небось не каждый день – вообразите кадр!..» Кто поет? Щербаков? Да, Михаил Щербаков. «Маячит рядом этакая флеш-рояль и приглашает на данс-макабр…»
- Однако, если на то пошло, - в бешенстве закричал Ван-Конет, - таким-то путем и я мог бы уладить все не хуже вас!
Эзотерики тетке захотелось!
Трагедия, повторяясь, превращалась в фарс.
- Нет! - Сногден резко схватил приятеля за руку, которую тот хотя вырвал немедленно, однако стал слушать. - Нет, Георг, нет и нет, - я вам говорю. Лишь я мог представить отцу вашему дело в том его значении, о котором мы говорили, в котором уверены, которое нужно рассудить холодно и тонко. Со мной ваш отец вынужден был говорить сдержанно, так как и он многим обязан мне. Дело касается не только ареста Гравелота, а главное, - как поступить с ним после ареста. Судебное разбирательство немыслимо, и я нашел выход, я дал совет, как прекратить все дело, но уже когда пройдет не меньше месяца и вы с женой будете в Покете. До сих пор я еще нажимаю все пружины, чтобы скорее состоялось ваше назначение директором акционерного общества сельскохозяйственных предприятий в Покете. Я работаю головой и языком, и вы, так страстно стремящийся получить это место, не можете отрицать...
– Не отставляйте меня, Петр Леонидович! Я… Я очень виновата. Пыталась вам угрожать, спорила… Но я же не знала, не могла знать! У меня и образования-то никакого нет, ПТУ не закончила…
- Я не могу отрицать, - перебил Ван-Конет, - что вы зарвались. Повторяю я сам мог уладить дело через отца.
Оставалось решать вопрос по отработанной методике – частями. Как слона в лифте подымают.
Он умолк, потому что отлично сознавал, как много сделал Сногден, как неизбежно его отец должен был обратиться к тому же Сногдену, чтобы осуществить эту интригу, при всей ее несложности требующую особых знакомств. Ван-Конету предстоял отвратительный разговор с отцом.
– Сядьте, Люба. Вот стул.
- Уверены вы, по крайней мере, что эта глупая история окончена?
Ушастая подчинилась без особой охоты. Кажется, на коленях ей было удобнее.
- Да, уверен, - ответил Сногден совершенно спокойно. - А, Вилли, дорогой мой! Что хочешь сказать?
– Допустим, аватар, – как можно мягче сказал старик. – Случается, хоть и редко. И что? Может, лучше про реактор? Про любимый… э-э… лунный трактор?
Вбежал мальчик лет семи, в бархатной курточке и темных локонах, милый и нежный, как девочка. Увидев Ван-Конета, он смутился и, нагнувшись, стал поправлять чулок; затем бросил на Сногдена выразительный взгляд и принялся водить пальцем по губам, не решаясь заговорить.
Язык мой – враг мой. Впрочем, Петру Леонидовичу до смерти надоело сохранять серьезность. Как там у оптимиста Брамса: «Весело схожу я в могилу»? Самое страшное осталось позади, среди бетонных стен подземелья-призрака. И славно! Ну что, ушастая, не слишком обиделась?
Сын губернатора с досадой и размышлением смотрел на мальчика; настроение Ван-Конета было нарушено этой сценой, и он с усмешкой взглянул на лицо Сногдена, выразившее непривычно мягкое для него движение сердца.
Вообще не обиделась. Кивнула на полном серьезе:
- Вилли, надо говорить, что случилось, или уйти, - сказал Сногден.
– Испытываете? Насмешкой проверяете искренность? Нет, я не сумасшедшая, как ваш… извините, наш Канарис. Знаете, я чуть не спятила – после вашего фокуса с люстрой, после того, как едва не умер Боба. Борис Григорьевич жив благодаря вам и Тому. Кто стоит за вами! Страшно представить, что рядом с тобой, внешне такой, как и остальные… смеется, страдает, болеет… Не стану говорить – «бог». Пусть будет аватар, Его воплощение. Только избранный, как вы, имеет доступ к тайным ритуалам Ассакры. В Маньчжурском Своде сказано: «Если и есть искусство победы, то это искусство – быть убитым». Правда? В этом искусстве ваша тайна? А Канарис, Андрей Канари? Он стал безумцем, когда попытался спорить с… с вашим шефом? Не отвечайте, бумаги Сектора сезонной статистики давно у меня. Семеро Сукиных Сыновей… Не думала, что у вас, у высших, такой непритязательный юмор.
- Хорошо! - вдруг заявил мальчик, подбегая к нему. - Скажите, что такое \"интри... гланы\" - \"интриганы\"? - поправился Вилли.
Насчет загадочной Ассакры и юмора старик спорить не стал, как и насчет бумаг. Предложить мадам Кали спуститься на «минус третий»? Его превосходительство генерал Иловайский определенно понравился бы ушастой.
Бровь Сногдена слегка дрогнула, и он хотел отослать мальчика с обещанием впоследствии объяснить это слово, но ироническое мычание Ван-Конета вызвало в его душе желание остаться самим собой, и у него хватило мужества побороть ложный стыд.
– Люба!..
- Как ты узнал это слово? - спросил Сногден, бесясь, что его руки дрожат от смущения.
Калинецкая подняла голову, и старику стало не по себе от ее взгляда. Вроде бы взрослый человек, в семи щелоках мытая… Махатма, понимаешь! Ассакра!.. Прав бородатый Боба – и насчет Блаватской, и насчет бетона.
- Я прочитал в книге, - сказал мальчик, осторожно осматривая Ван-Конета и, видимо, стесняясь его. - Там написано: \"Интри... ганы окружили короля Карла, и рыцарь Альфред.. и рыцарь Альфред... - быстро заговорил Вилли в надежде, что с разбега перескочит сопротивление памяти. - И ры... Альфред...\" Я не помню, - сокрушенно вздохнул он и начал толкать изнутри щеку языком. - А \"интри... ганы\" - я не понимаю.
– Люба! Бросьте вашу эзотерику. Ну, купили бумаги. Ну, узнали. И что? В какой банк пойдете? Я, Канари… Даниил Романович… – Он специально именовал Даньку при ушастой по имени-отчеству: чтоб надолго запомнила. – Обычные люди на обычной работе. Вы поймите: каждому работнику, что бы он ни делал, его работа кажется самой обычной.
- Сногдену задача, - не удержался Ван-Конет, зло присматриваясь к внутренне потерявшемуся приятелю.
Длинная фраза далась большой кровью, но старик справился. Говорить стало легче. И вообще – легче. Петр Леонидович твердо решил после разговора спуститься во двор. Хоть пехом, хоть брюхом, хоть рачьим способом. Май, теплынь, лепота – что нам, махатмам, в палате делать?
Прямой взгляд мальчика помог Сногдену открыть заветный угол своей души. Нисколько не задумываясь, он ответил воспитаннику:
– Обычный человек? Ничуть! – резко, со злостью возразила Любовь Васильевна. – Вы – часть Силы, вы слиты с Ней, без вас Она не полна. Ваш путь – путь Ассакры, дорога к абсолютному разрыву Духа. Для такого, как вы, нет невозможного. Дзэнский парадокс: «Секрет Смерти хранит человека». Поэтому вы, Петр Леонидович, никуда не уйдете – даже если ваше тело сожгут в Жихарском крематории. Ассакра говорит: «Совершенствоваться – значит самоуничтожаться, и это можно делать бесконечно». Вернетесь! Обязательно вернетесь! Я не гадаю, я знаю. Поэтому умоляю вас: не оставляйте вашей милостью! Все, что хотите, что пожелаете! В этом мире, в любом другом, в темной пропасти Ассакры…
- Интриган, Вилли, - это человек, который ради своей выгоды губит других людей. А подробнее я тебе объясню потом. Ты понял?
Петру Леонидовичу представилось, что их разговор слушают строгий товарищ Иловаев вместе… да хоть с Андреем Канари. Что подумают? «Всем парам парочка, хоть впрямь танцуй. Она Жорж Санд анфас, а я маркиз де Сад». Стыдоба – и полное ушей покраснение!
- О да! - сказал Вилли. - Теперь я пойду снова читать.
А насчет «части Силы» угадала, Кали Яростная, Кали Высочайшая, Кали Любознательная. Первый учитель, Пантелкин Леонид Семенович, в годы давние о том же толковал. «Раз мы – оружие, раз нами стреляют, значит, мы тоже – чья-то рука. Без нас этот «кто-то» неполон».
Он хмуро взглянул на сапоги Ван-Конета, медленно направился к двери и вдруг убежал.
Угадала – и что с того? Все, пора во двор. Цирк сгорел, клоуны разбежались.
- Однако ... - заметил Ван-Конет, потешаясь смущением Сногдена, лицо которого, утратив острую собранность, прыгало каждым мускулом. - Однако у вас есть мужество\" или нахальство. Вы так всегда объясняете мальчику?
Встал тирмен Кондратьев: по-здоровому, на руку не опираясь.
- Всегда, - нервно рассмеявшись, неохотно сказал Сногден.
Усмехнулся кривым ртом:
- А зачем?
– Оставь эту ерунду, Люба. Все будет хорошо. Вот увидишь!
- Так. Это мое дело, - ответил тот, уже овладевая собой и сжимая двумя пальцами нижнюю губу.
Сказал – и сам себе поверил.
- Магдалина... - тихо процедил Ван-Конет.
Макабр!
- Поэтому, - начал Сногден, овладевая прежним тоном, уже начавшим звучать в быстрых, внушительных словах его, - ваш отец подготовлен. Этим все будет кончено.
Ван-Конет встал и, презрительно напевая, удалился из квартиры.
Он не любил толчков чувств, издавна отброшенных им, как цветы носком сапога, между тем Гравелот, Консуэло и Сногден толкнули его хорошими чувствами, каждый по-своему. Он мог отдохнуть на объяснении со своим отцом. В этом он был уверен.
5
Месть губернатора выразилась замкнутой улыбкой и любопытным выражением бескровного лица; его старые черные глаза смотрели так, как смотрит женщина с большим опытом на девицу, утратившую без особой нужды первую букву своего алфавита.
Такси Данька поймал за воротами. Автомобили с шашечками обосновались тут с незапамятных времен, организовав постоянное стойбище. Или пастбище.
- Адский день! - сказал молодой Ван-Конет, уныло наблюдая отца. - Вы уже все знаете?
– На Ольминского.
- Меньше всего я знаю вас, - ответил старик Ван-Конет. - Но бесполезно говорить с вами, так как вы способны наделать еще худших дел накануне свадьбы.
Молодой блондин в клетчатой рубашке коротко зыркнул на пассажира. «Кредитоспособен. И не жлоб», – читалось на круглом лице. Поэтому блондин не задал обычный в таких случаях вопрос: «Сколько даешь?»
- Нет гарантии от нападения сумасшедшего.
– Поехали.
- Не то, милый. Вы вели себя, как пройдоха.
В переговорнике рычало, шипело и хрюкало, словно там собрался целый зоопарк. Сквозь шумы, как с другого края планеты, прорвался далекий мужской голос:
- Счастье ваше, что вы мой отец ... - начал Ван-Конет, бледнея и делая движение, чтобы встать.
– Восемь-одиннадцать. На Веснина авария, движение перекрыто. Как поняли, Стрела?
- Счастье? - иронически перебил губернатор. - Думайте о своих словах.
– Вас поняла, восемь-одиннадцать, – отозвалась женщина. – Всем машинам: на Веснина авария…
- Отлично. Ругайтесь. Я буду сидеть и слушать.
– Поедем по Сумской, – заключил водитель, выруливая на Деревянко. – Свернем на Петровского…
- Я признаю трудность положения, - сказал отец с плохо скрываемым раздражением, - и, черт возьми, приходится иногда стерпеть даже пощечину, если она стоит того. Однако не надо было подсылать ко мне этого Сногдена. Вы должны были немедленно прийти ко мне, - я в некотором роде значу не меньше Сногдена.
– На Петровского пробка, – сообщил все тот же «заокеанский» голос. Наверное, его обладатель ехал впереди них по тому же маршруту.
- Кто подсылал Сногдена! - вскричал Георг. - Он явился к вам, ничего мне не говоря. Я только недавно узнал это!
– Всем машинам…
- Так или не так, я провел несколько приятных минут, слушая повесть о кабаке и ударе.
– Блин, е-пэ-рэ-сэ-тэ!.. На Иванова, возле обладминистрации, я сворачивать не стану, – прокомментировал блондин. – Там регулировщик, мы с ним на ножах. Значит, на следующем, возле памятника. Крюк небольшой.
- Дело произошло...
– Годится, – кивнул Данька.
- Представьте, Сногден был до умиления искренен, так что вам нет надобности ни в какой иной версии. Ван-Конет покраснел.
Величина «крюка» его, по большому счету, не волновала. Даньке было хорошо. Он улыбался. Час назад точно так же ехал в такси – а какая огромная разница! С дядей Петей все обойдется, жизнь прекрасна, на улице весна, серебристая «Daewoo» идет мягко, потому что новая… А заваленная командировка – «пустяки, дело житейское», как сказал бы Карлсон с мишени.
- Думайте что хотите, - сказал он, нагло зевнув. - А также скорее выразите свое презрение мне, и кончим, ради бога, сцену нравоучения.
Наплевать и забыть.
- Вы должны знать, как наши враги страстно желают расстроить ваш брак, заговорил старый Ван-Конет. - Если Консуэло Хуарец ничего не говорит вам, то я отлично знаю зато, какие средства пускались в ход, чтобы ее смутить. Сплетни и анонимные письма - вещь обычная. Пытались подкупить вашу Лауру, чтобы она явилась к часу подписания брачного контракта и афишировала, во французском вкусе, ваше знакомство с ней. Но эта умная женщина была у меня и добилась более положительных обещаний.
На площади Свободы пестрела шатрами и палатками очередная ярмарка. Толпы народу, из динамиков на столбах лихо «колбасит» забойный рок-н-ролл: «Мы будэм пыты пыво тилько з варэнымы ракамы – ни з девкамы, ни з тьоткамы, ни з якымы собакамы…» Остановив машину перед мигающим светофором нелюбимого перекрестка, блондин начал в ритм мотать головой. Впереди кто-то нервно сигналил, пытаясь свернуть налево.
- Хорошо, что так, - усмехнулся жених.
Регулировщик судорожно махал полосатым жезлом.
- Хорошо и дорого, дорого и утомительно, - продолжал губернатор. - Вам нет смысла напоминать ей об этом. Получив деньги, она уедет. Такое было условие. Теперь выслушайте о другом. Умерьте, сократите вашу неистовую жажду разгула! Какой-нибудь месяц приличной жизни - смотрите на эту необходимость, как на жертву, если хотите, - и у вас будут в руках неограниченные возможности. Дайте мне разделаться с правительственным контролем, разбросать взятки, основать собственную газету, и вы тогда свободны делать, что вам заблагорассудится. Но если ваша свадьба сорвется, - не миновать ни мне, ни вам горьких минут! Берегите свадьбу, Георг! Вы своим нетерпением жить напоминаете кошку в мясной лавке. Amen.
– Оп-па! – Таксист проскочил мимо заклятого врага, гоня машину дальше.
- Все ли улажено? - вставая, хмуро спросил Георг.
Данька слушал, как гаснет за спиной этнический рок-н-ролл, как колеса рокочут по брусчатке. Вот и знакомый памятник работы скульптора Манизера. Чистенький, отмытый от голубиного помета. Место его первого «целевого выезда», под кураторством дяди Пети. Кажется, целая вечность прошла. А на самом деле – несчастных семь лет.
- Все. Я надеюсь, что до послезавтра вы не успеете получить еще одну пощечину, как по малому времени. так и ради своего будущего.
Здесь таксист и свернул, как обещал. Миновав «площадь пяти улиц», вырулил на Пушкинскую. Вскоре повернул еще раз: направо.
- Так вы не сердитесь больше?
– Приехали.
- Нет. Но чувства мне не подвластны. Несколько дней вы будете мне противны, затем это пройдет.
Рассчитавшись, Данька выбрался из машины и огляделся.
Ван-Конет вышел от отца с окончательно дурным настроением и провел остальной день в обществе Лауры Мульдвей, на ее квартире, куда вскоре явился Сногден, а через день в одиннадцать утра подвел к двери торжественно убранной залы губернаторского дома молодую девушку, которой обещал всю жизнь быть другом и мужем. С глубокой верой в силу любви шла с ним Консуэло, улыбаясь всем взглядам и поздравлениям. Она была так спокойна, как отражение зеленой травы в тихой воде. И, искусно притворясь, что охвачен высоким чувством, серьезно, мягко смотрел на нее Ван-Конет, выглядевший еще красивее и благороднее от близости к нему великодушной девушки с белыми цветами на темной прическе.
Ага, вот и табличка: «Ольминского, 3». Второй дом от угла.
Улыбка не покидала ее. Отвечая нотариусу, Консуэло произнесла \"да\" так важно и нежно, что, поддавшись очарованию ее существа, приглашенные гости и свидетели на несколько минут поверили в Георга Ван-Конета, хотя очень хорошо знали его.
Подъезд, зажатый между магазинчиком «Second Hand» и Интернет-клубом, оказался незаперт, код набирать не понадобилось. В парадном было на удивление чисто. Пахло дезодорантом. За порядком тут явно следили. Ни окурков под ногами, ни вони кошачьей мочи, ни надписей на стенах.
Гражданский и церковный обряды прошли благополучно, без осложнений. Новобрачные провели три дня в имении Хуареца, отца Консуэло, а затем уехали в По-кет, где Ван-Конету предстояли дела по назначению его директором сельскохозяйственной акционерной компании; он мог теперь приобрести необходимое количество акций.
Третий этаж. Квартира номер девять.
Через неделю, по тайному уговору со своим любовником, туда же приехала Лаура Мульдвей, а затем явился и Сногден, без которого Ван-Конету было бы трудно продолжать жить согласно своим привычкам.
Ключ провернулся в замке с едва слышным щелчком.
Глава VI
В прихожей царили сумерки. Данька начал искать выключатель и вдруг услышал шорох, донесшийся из глубины квартиры. Домработница? Вряд ли… Он стоял, затаив дыхание, и смотрел на полоску света, падавшую на пол из приоткрытой двери в комнату.
Захватом \"Медведицы\" таможня обязана была не Никльсу, как одно время думал Тергенс, имея на то свои соображения, а контрабандисту, чьи подкуп и имя стали скоро известны, так что он не успел выехать и был убит в одну из темных ночей под видимостью пьяной драки.
Звук повторился. Теперь Данька отчетливо различил, что это шелест бумаги. Рука сама поползла под куртку, легла на рукоятку «Беретты». Он снял оружие с предохранителя. Стараясь ступать как можно тише – хорошо, паркет под ногами не скрипел! – двинулся на звук.
На первом допросе Давенант назвался \"Гантрей\", не желая интересовать кого-нибудь из старых знакомых ни именем \"Тиррей Давенант\", которое могло стать известно по газетной статье, ни именем \"Гравелот\", опасным благодаря Ван-Конету. Однако на \"Медведице\" Тергенс несколько раз случайно назвал его Гравелот, а потому в официальных бумагах он именовался двояко Гантрей-Гравелот; так что по связи улик - бегства хозяина \"Суши и моря\", убийственной меткости человека, оказавшегося почему-то среди контрабандистов \"Медведицы\", его наружности и ясно начертанного, хотя и условного, имени Гравелот - Ван-Конет, зная от отца своего все, тотчас позаботился принять меры. Ему помогал губернатор, а потому дальнейший рассказ коснется этих предварительных замечаний подробнее - всем развитием действия.
У окна, склонившись над письменным столом, стоял человек. Стильный, песочного цвета пиджак, черные брюки, мягкие туфли из дорогой кожи. Франт рылся в бумагах, вываленных на стол.
Ствол «Беретты» уставился человеку в спину.
– К стене! Руки за голову!
Тюрьма Покета стояла на окраине города, где за последние годы возникло начало улицы, переходящее после нескольких зданий в холмистый пустырь с прилегающими к этому началу улицы началами двух переулков, заканчивающихся: один - оврагом, второй - шоссейной насыпью, так что на плане города все, взятое вместе, напоминало отдельно торчащую ветку с боковыми прутиками. Ворота и передний фасад тюрьмы были обращены к лежащему напротив нее длинному одноэтажному зданию, заселенному тюремными служащими и конвойными; через дом от казармы ряд зданий замыкала бакалейная лавка с двумя окнами и дверью меж ними, имевшая клиентурой почти единственно узников и тюремщиков. Утром сторожа по особым спискам закупали в лавке на деньги арестованных, хранящиеся в конторе тюрьмы, различные продукты, дозволяемые тюремной инструкцией. Случалось, что в булке оказывался пакетик кокаина, опия, в хлебе - колода карт, в дыне - флакон спирта, но сторожа, обдумывавшие доставку этих запрещенных вещей, действовали согласно, а потому никто не тянул в суд ни хозяина лавки, ни надзирателей. Две камеры, отведенные для контрабандистов, были всегда полны. Эта публика, располагавшая приличными средствами, не отказывала себе в удовольствиях. Кроме того, контрабандные главари, составляющие нечто вроде несменяемого министерства, всегда имели среди надзирателей преданного человека, педанта тюремного режима в отношении всех заключенных, кроме своих. Если человек этот попадался при выносе писем или устройстве побега, - его немедленно заменяли другим, действуя как подкупом, так и шантажом или протекцией различных знакомств. Такая тайная жизнь тюрьмы ничем на взгляд не отражалась на официальной стороне дела; смена дежурств, караулов, часы прогулок, канцелярская отчетность и связь следственных властей с тюремной администрацией текли с отчетливостью военной службы, и арестант, лишенный полезных связей в тюрьме или вне ее, даже не подозревал, какие дела может вести человек, сидящий с ним рядом, в соседней камере.
Человек дернулся как ужаленный и, вместо того чтобы исполнить приказ, обернулся.
Вид на тюрьму сверху представлял квадрат стен, посредине которого стоял меньший квадрат. Он был вдвое выше стены. Этот четырехэтажный корпус охватывал внутренний двор, куда были обращены окна всех камер. Снаружи корпуса, кроме окон канцелярии в нижнем этаже, не было по стенам здания ни окон и никаких отверстий. Тюрьма напоминала более форт, чем дом. К наружной стороне, справа от ворот, примыкало изнутри ограды одноэтажное здание лазарета; налево от ворот находился дом начальника тюрьмы, окруженный газоном, клумбами и тенистыми деревьями; кроме того, живая изгородь вьющихся роз украшала дом, делая его особым миром тихой семейной жизни на территории ада.
– Кто… кто вы такой?! – взвизгнул он.
– К стене, я сказал! Руки!
За то время, что \"Медведица\" шла в Покет, нога Давенанта распухла, и его после несложных формальностей заперли в лазарет. Остальных увели в корпус. Расставаясь с Гравелотом, контрабандисты так выразительно кивнули ему, что он понял их мнение о своей участи и желание его ободрить, - в их руках были возможности устроить ему если не побег, то связь с внешним миром. Было уже утро - десять часов. В амбулатории тюремный врач перевязал Давенанту ногу, простреленную насквозь, с контузией сухожилий, и он был помещен в одиночную камеру, где грубая больничная обстановка, бледно озаряемая закрашенным белой краской окном, пахла лекарствами. Решетка, толщиной годная для тигра, закрывала окно. Давенант, сбросив свою одежду, оделся в тюремный бушлат и лег; его мысли упали. Он был в самом сердце остановки движения жизни, в мертвой точке оси бешено вращающегося колеса бытия. Сторож принес молоко и хлеб. Курить было запрещено, однако на вопрос Давенанта о курении надзиратель сказал:
– Да что вы себе…
- Обождите немного, потом переговорим. От этих пустых слов, значащих, быть может, не больше, как разрешение курить, пуская дым в какую-нибудь отдушину, Давенант немного развеселился и при появлении военного следователя, ведающего делами контрабанды, уселся на койке, готовый бороться ответами против вопросов.
Данька поднял пистолет. Вор, кажется, только сейчас заметил, что гость вооружен. Он хотел попятиться, но уперся в стол.
– Руки, я сказал!
Войдя в камеру, следователь с любопытством взглянул на Давенанта, ожидая, согласно предварительным сведениям, увидеть свирепого, каторжного типа бойца, и был озадачен наружностью заключенного. Этот светло, задумчиво смотрящий на него человек менее всего подходил к стенам печального места. Однако за его располагающей внешностью стояло ночное дело, еще небывалое по количеству жертв. И так как оставшиеся в живых солдаты были изумлены его меткостью, забыв, что стрелял не он один, то главным образом обвиняли его. Следователь положил портфель на больничный стол и, придвинув табурет, сел, приготовляя механическое перо. Это был плотный, коренастый человек с ускользающим взглядом серых глаз, иногда полуприкрытых, иногда раскрытых широко, ярко и устремленных с вызывающей силой, рассчитанной на смущение. Таким приемом следователь как бы хотел сказать: \"Запирательство бесполезно. Смотреть так, прямо и строго, могу только я, прозревающий всякое движение мысли\". Среди утех, доставляемых себе специалистами разного рода, немалую роль играет прием позы - забава, нужная им как в целях самоуважения, так и из эстетических побуждений; все это большей частью невинно, однако в обстановке допроса для умного заключенного путем токов, излучаемых мелочами, дает часто указание, как надо себя вести.
– Да-да, хорошо…
Напряженный разговор звучит естественнее всего, если испытуемое лицо занято чем-либо посторонним допросу. Давенант взял кружку с молоком, стал есть хлеб и пить молоко, в то же время отвечая чиновнику.
Вор неуверенно поднял руки.
– К стене. Руки на стену, ноги расставь.
- Приступим к допросу, - начал следователь, занося перо над бумагой и смотря на руку с кружкой. - Отвечайте, ничего не скрывая, не старайтесь замять какое-нибудь обстоятельство. Если виновны, немедленно сознайтесь во всем, этим вы облегчите вашу участь. Как вас зовут?
Незнакомец подчинился без разговоров.
- Джемс Гантрей.
– Попался, ворюга?
- Возраст?
– Я не вор! – вдвое громче завизжал франт.
- Двадцать шесть лет.
– Ага, в милиции это расскажешь, – злорадно ухмыльнулся Данька.
- Ваша профессия? Контрабандист?
Он впервые держал под прицелом живого человека. Ощущение было… странное. Чувствовать собственную власть над чужой жизнью – не на «плюс первом», а на обыденной «нулевке»… «Вор должен сидеть в тюрьме!» – говорил в кино капитан Жеглов. Вот мы сейчас наберем «02»…
- Вы ошибаетесь. Я не контрабандист. Следователь значительно посмотрел на Тиррея, схватил пальцами подбородок, напрягся и, неожиданно встав, приблизился к двери на носках. Затем он кивнул сам себе, успокоенно двинул рукой и вернулся с улыбкой.
Или лучше позвонить Зинченко? Пусть тряхнут этого типа по-свойски…
- Никто не подслушивает, - сказал следователь, усаживаясь и приветливо взглядывая на удивленного Давенанта. - Не бойтесь меня. Я - член вашей организации. Изложите самым подробным образом историю стычки, чтобы я имел возможность взвесить улики, выдвигаемые таможней, и, вместе с вами, обсудить характер защиты.
– Повторяю вам: я не вор!
- Откровенность за откровенность, - сказал Давенант. - Вы - не следователь, а я - не контрабандист; кроме того, у меня в руках даже не было оружия, когда пограничники захватили \"Медведицу\".
– А кто же ты тогда? Домработница Клава? Электрик? Свидетель Иеговы?
- Вы не стреляли?
– Я внук Петра Леонидовича, хозяина этой квартиры!
- Конечно. Я не умею стрелять.
– Ага, а я его двоюродный племянник…
- Странно, что вы не верите моим словам, - сказал следователь. - Время идет, и Тергенс прямо поручил мне помочь вам.
– Я – Петр Михайлович Кондратьев!
- Ладно, - печально рассмеялся Давенант, - забудем о плохой игре. Прошу вас, продолжайте допрос.
– Врешь!
Следователь прищурился, усмехнувшись надменно и самолюбиво, как плохой артист, ставящий свое мнение о себе выше толпы, и переменил тон.
– У меня паспорт с собой! Могу показать.
– Хорошо, показывай. Только не вздумай делать резких движений! В случае чего стреляю без предупреждения…
- Заключенный, именующий себя \"Джемс Гантрей\", вы обвиняетесь в вооруженном сопротивлении таможенному надзору, следствием чего было нанесение смертельных огнестрельных ранений следующим должностным лицам...
Черт, неужели правда? Внук дяди Пети, а Данька на него – с пистолетом…
Он перечислил убитых, приводя имя каждого, затем продолжал:
- Кроме того, вы обвиняетесь в провозе контрабанды и в попытке реализовать груз на территории порта, состоящей под охраной и действием законов военного времени, что подлежит компетенции и разбирательству военного суда в городе Покете. Признаете ли вы себя виновным?
– Вот, пожалуйста.
При упоминании о военном суде Давенант понял, что ему угрожает смертная казнь. Опасаясь Ван-Конета, он решил утаить истину и раскрыть ее только на суде, что, по его мнению, привело бы к пересмотру дела относительно него; теперь было преждевременно говорить о происшествиях в \"Суше и море\". Несколько подумав, Давенант ответил следователю так, чтобы заручиться расположением суда в свою пользу:
Приставив ствол «Беретты» к затылку подозрительного внука – чтоб не вздумал рыпаться! – Данька взял документ. Вновь разорвал дистанцию, отойдя на три шага. Раскрыл паспорт. «Кондратьєв Петро Михайлович… 17 березня 1969 року…»
Фотография.
- Потребуется немного арифметики. Я не отрицаю, что стрелял, не отрицаю, что был на судне \"Медведица\", хотя по причинам, не относящимся к контрабанде. Я стрелял... У меня было семь патронов в револьвере и девять винтовочных патронов; я знаю это потому, что, взяв винтовку Утлендера, немедленно зарядил магазин, вмещающий, как вам известно, девять патронов, их мне дал сосед по лодке. Итак, я помню, что бросил один оставшийся патрон в воду, - он мне мешал. Таким образом, девять и семь - ровно шестнадцать. Я могу взять на свою ответственность шестнадцать таможенников, но никак не двадцать четыре.
– А ну-ка, повернись. Медленно!
- По-видимому, вы хороший стрелок, - заметил следователь, оканчивая записывать показания. - Что было причиной вашего участия в вооруженном столкновении?
Давенант ничего не ответил.
Франт повернулся не просто медленно, а очень медленно. Черепаха бы обзавидовалась. Не опуская пистолета, Данька дотошно сличил его лицо с фотографией. Русые жиденькие волосы зачесаны назад, щурятся водянистые глаза, губы нервно подергиваются. Рыхлый, пористый нос, под носом – жалкая поросль, которую язык не поворачивается назвать усами. То ли дело у дяди Пети усы!.. Но, к сожалению, семейное сходство налицо. И роста высокого, как дед. А вот брюха такого у дяди Пети никогда на было. Брюхо оттопыривало дорогую темно-синюю рубашку, натягивало кожаный ремень-«плетенку», грозило выскочить из штанов и удрать подальше от грозного пистолета.
– Убедились?
- Теперь объясните, - сказал следователь, весьма довольный точностью ответа о стрельбе, - объясните, какие причины заставили вас присоединиться к контрабандистам?
– Убедился. Держи свой паспорт.
- Об этом я скажу на суде.
Данька протянул документ Кондратьеву-младшему. Убирать пистолет он, однако, не спешил. Не нравился ему этот человек. И на «вы», несмотря на заметную разницу в возрасте, обращаться к внуку не хотелось.
Следователь попытался выведать причины отказа говорить, но Давенант решительно воспротивился и только прибавил:
– Как ты здесь оказался, Петр Михайлович?
- На суде станет известно, почему я не могу сказать ничего об этом теперь.
«Стреляли!» – услужливо подсказала память голосом Спартака Мишулина из «Белого солнца пустыни».
Чиновник окончил допрос. Давенант подписал свои признания, и следователь удалился, чрезвычайно заинтересованный личностью арестанта, так не похожего ни на контрабандиста, ни на преступника.
– Это не ваше дело!.. – Внук вспыхнул и погас, косясь на ствол «Беретты». – У меня есть ключи!.. Петр Леонидович дал, на всякий случай. А сегодня мне позвонили, сказали, от какого-то Бориса Григорьевича… Сообщили, что деда с инсультом забрала «скорая». Я сразу сюда…
Надзиратель, выпустивший следователя, запер камеру, но через несколько минут опять вставил в замок ключ и, сунув Тиррею небольшой сверток, сказал:
– Сюда? – Даньке очень захотелось выстрелить. – Почему сюда, а не в больницу?
- Курите в форточку.
– В больницу? Я вам что – доктор?!
Он поспешно вышел, отрицательно качая головой в знак, что некогда говорить. Тиррей увидел пять фунтов денег, трубку и горсть табаку. Спрятав под подушку табак, он отвинтил мундштук. В канале ствола была всунута записка от Тергенса: \"Держитесь, начал осматриваться, сделаем, что будет возможно. Торг.\"
– Это хорошо, что ты не доктор… ты бы налечил…
Глава VII
– А теперь позвольте узнать – вы кто такой! – перешел в наступление внук, плотнее вжимаясь в стену. – И по какому праву…
– Я – сменщик Петра Леонидовича. Мы вместе работаем в тире. Я только что из больницы. И здесь не по праву, а по просьбе Петра Леонидовича. Он дал мне ключи и попросил привезти ему кое-какие вещи.
С наступлением ночи лавочник закрыл дверь изнутри на болт, после чего вышел черным ходом через маленький двор, загроможденный пустыми ящиками и бочонками, и повесил на дверь снаружи замок, но не повернул ключа. К лавочнику подошел высокий человек в соломенной шляпе и накинутом на плечи коломянковом пиджаке. Из-за кожаного пояса этого человека торчала медная рукоятка ножа. Человек был худой, рябой, с суровым взглядом и в отличном расположении духа, так как выпил уже две бутылки местного желтого вина у инфернальной женщины по имени Катрин Рыжая, жившей неподалеку; теперь он хотел угостить Катрин на свой счет.
– Вещи? Знаем мы эти вещи… Это какие же именно?
- Дядюшка Стомадор, - сказал контрабандист, нежно почесывая лавочника за ухом, а затем бесцеремонно кладя локоть ему на плечо и подбоченясь, как делал это в сценах с Катрин, - повремените считать кассу.
– Пижаму. Тапочки…
- От вас невыносимо пахнет луком, Ботредж. Отойдите без поцелуев.
– Ну да, конечно! Тапочки! Сейчас это называют тапочками! Ворвались в чужую квартиру с корыстными целями, наставили пистолет на законного наследника…
- Что? А как мне быть, если я роковым образом люблю лук! - возразил Ботредж, однако освободил плечо Стомадора. - У вас найдется для меня лук и две бутылки перцовки? Луком я ее закусываю.
– С корыстными целями?
- А не пора ли спать? - в раздумье спросил лавочник. - Еще я думал переварить варенье, которое засахарилось.
Кровь бросилась Даньке в лицо. Однако Петр Михайлович, увлеченный ролью наследника, не понял, чем рискует.
- Нет, старый отравитель, спать вредно. Войдем, я выпью с вами. Клянусь этим зданием, что напротив вашей лавки, и душой бедняги Тергенса, - мне нравится ваше таинственное, широкое лицо.
– Да, с корыстными! Мы еще посмотрим! Проверим! Извольте предъявить документы!
Стомадор взглянул на Ботреджа, трогательно улыбнулся, как улыбаются люди, любящие выпить в компании, если подвернется случай, и решительно щелкнул ключом.
Паспорт Данька всегда носил с собой, как и разрешение на «Беретту», выправленное через Зинченко. Но предъявлять документы сволочному внуку он не собирался.
- Зайдем со двора, - сказал Стомадор. - Вас, верно, ждет Катрин?
– Прекрати истерику, наследник.
- Подождет, - ответил Ботредж, следуя за Стома-дором через проход среди ящиков к светящейся дверной щели. - У меня с Катрин прочные отношения. Приятно выпить с мужчиной, особенно с таким умным человеком, как вы.
– Ах, так?! Тогда я немедленно звоню в милицию!
– Ты что, идиот? – вкрадчиво осведомился Данька, изобразив в воздухе «Береттой» вопросительный знак. Внук, уже набрав в грудь воздуха для очередной тирады, мигом осекся. – Хоть бы для приличия поинтересовался, как там дед…
Они вошли под низкий потолок задней комнаты лавки, где Стомадор жил. В ногах кровати стоял стол, накрытый клеенкой; несколько тяжелых стульев, ружье на стене, мешки в углах, ящики с конфетами и макаронами у стены и старинная картина, изображающая охоту на тигра, составляли обстановку этого полусарая, неровно мощенного плитами желтого кирпича.
Он поставил оружие на предохранитель и спрятал в наплечную кобуру.
- Но только, - предупредил Стомадор, - луком закусывать я запрещаю: очень воняет. Найдем что-нибудь получше.
– Ну да! Конечно! Это первое, что я должен был спросить у незнакомого человека, направившего на меня пистолет! Ну и как, позвольте поинтересоваться, чувствует себя мой дед?
Лавочник пошел в темную лавку и вернулся оттуда, ударившись головой о притолоку, с двумя бутылками красной перцовки, коробкой сушеной рыбы и тминным хлебцем; затем, сложив принесенное на стол, вынул из стенного шкафчика нож, два узких стакана с толстым дном и сел против Ботреджа, дымя первосортной сигарой, каких много покупал за небольшие деньги у своих приятелей контрабандистов.
– В порядке. Врач сказал – микроинсульт, опасности для жизни нет. Ему уже лучше. С кровати встает, просил семечек привезти. – Данька не выдержал и злорадно подвел итог: – Не дождешься, наследничек!
Красный с голубыми кружочками платок, которым Стомадор имел привычку обвязывать дома голову, одним утлом свешивался на ухо, придавая широкому, бледному от духоты лицу старика розовый оттенок. Серые глаза, толстые, с лукавым выражением губы, круглый, двойной подбородок и тупой нос составляли, в общем, внешность дородного монаха, как на картинах, где монах сидит около бочки с кружкой пива. Передник, завязанный под мышками, засученные рукава серой блузы, короткие темные штаны и кожаные туфли - все было уместно на Стомадоре, все - кстати его лицу. Единственно огромные кулаки этого человека казались отдельными голыми существами, по причине своей величины. Стомадор говорил громко, чуть хрипловато, договаривая фразу до конца, как заклятие, и не путал слов.
– Что вы себе позволяете?! Берите, за чем пришли, и убирайтесь вон!
Когда первые два стаканчика пролились в разинутые белозубые рты, Стомадор пожевал рыбку и заявил:
– Да уж лишнего не возьму. И не задержусь.
- Если бы вы знали, Ботредж, как я жалею, что не сделался контрабандистом! Такой промысел мне по душе, клянусь ростбифом и подливкой из шампиньонов!
Он окинул взглядом комнату. Старый письменный стол с резными ножками. Диван, кресло, полки с книгами. Это явно не спальня. Данька вернулся в прихожую, толкнул дверь в другую комнату. Хмурый внук следовал за ним по пятам: видно, опасался, что сменщик утащит что-нибудь ценное, кроме заявленных пижамы и тапочек.
- Да, у нас бывают удачные дни, - ответил, старательно очищая рыбку, Ботредж, - зато как пойдут несчастья, тогда дело дрянь. Вот хотя бы с \"Медведицей\". Семь человек убито, остальные сидят против вашей лавки и рассуждают сами с собой: родит в день суда жена военного прокурора или это дело затянется. Говорят, всякий такой счастливый отец ходит на цыпочках добрый и всем шепчет: \"Агу!\" Я не знаю, я отцом не был.
Спальня оказалась маленькой. Аккуратно застеленная кровать, тумбочка и отлично сохранившийся шкаф из карельской березы – больше здесь ничего не было. Пижама нашлась в шкафу – легкая, клетчатая, как и говорил дядя Петя. Данька уложил ее в хрустящий полиэтиленовый кулек, который по привычке таскал в заднем кармане джинсов. Лерка вечно звонит на мобильник: купи на обратном пути хлеба, молока…
- Действительно, с \"Медведицей\" у вас крах. Я слышал, что какой-то человек, который ехал на \"Медведице\" из Гертона, перестрелял чуть ли не всю таможню.
Внук бдил на пороге.
- Да, также и сам он ранен, но не опасно. Это - знаете кто? Чужой. Содержатель гостиницы на Тахенбакской дороге. Джемс Гравелот.
«Здесь глаз да глаз нужен! – ясно читалось на его одутловатом вспотевшем лице. – Только отвернись – шкаф, и тот вынесут!»
Стомадор от удивления повалился грудью на край стола. Стол двинулся и толкнул Ботреджа, который удивленно отставил свой стул.
– Что вы копаетесь?! Попрошу покинуть квартиру. И отдайте ключи!
- Как это вы красиво скакнули! - произнес Ботредж, придерживая закачавшуюся бутылку.
– Ключи я отдам Петру Леонидовичу. Иначе вернется домой, а любимый внук деда в собственную квартиру не пустит.
- Джемс Гравелот?! - вскричал Стомадор. - Бледный, лет семнадцати, похожий на серьезную девочку? Клянусь громом и ромом, ваш ответ нужен мне раньше, чем вы прожуете рыбку!
– Да как вы смеете?! Оставьте ваши грязные намеки при себе!..
- Если бы я не знал Гравелота, - возразил опешивший Ботредж, - то я подумал бы, что у Гравелота есть сын. С какой стороны он похож на девочку? Можете вы мне сказать? Или не можете? Позвольте спросить: могут быть у девочки усы в четыре дюйма длины, цвета сырой пеньки?
Не обращая внимания на вопли наследника, Данька закрыл шкаф. Прежде чем идти в прихожую, искать тапочки, зачем-то откинул штору. Глянул в окно, представляя, как по утрам в это же окно смотрел проснувшийся дядя Петя.
- Вы правы! - закричал Стомадор. - Я забыл, что прошло девять лет. \"Суша и море\"?
– Вы уйдете наконец?! Нет, это просто безобразие…
- Да, ведь я в ней бывал.
Он не слушал. Он смотрел. И не мог отвести взгляд.
- Ботредж, - сказал после напряженного раздумья взволнованный Стомадор, хотя мы недавно знакомы, но если у вас есть память на кой-какие одолжения с моей стороны, вашей Катрин сегодня придется ждать вас дольше, чем всегда.
Вон вход в стоматологический кабинет «Иней». Желтая дверь, над ней – вывеска с радостным коренным зубом. Занавески на окнах – чтоб не подглядывали снаружи за страданиями пациентов в кресле. Вот знакомая беседка. Сейчас в ней пила пиво компания шумных студентов. Утром беседка дала приют молодому тирмену, который зашел сюда с другой стороны, дворами, от улицы Гуданова.
Он налил, в помощь соображению, по стакану перцовки себе и контрабандисту, который, отхлебнув, спросил:
А тирмен взял и завалил «целевой выезд».
- Вы тревожитесь?
Недострелил.
- Я отдам лавку, отдам доход, какой получил с тюрьмы, сам, наконец, готов сесть в тюрьму, - сказал Стомадор, - если за эти мои жертвы Гравелот будет спасен. Как впутался он в ваши дела?
– …на долю в наследстве надеетесь? Думаете, дед вам златые горы оставит? Тир на вас перепишет?! Так вот, ничего вам не обломится. Слышите: ни-че-го! И не рассчитывайте. Я наследник! Я!..
- Это мне неизвестно, а впрочем, можно узнать. Что вас подхлестнуло, отец?
Очень хотелось плюнуть. Прямо в эту противную физиономию.
- Я всегда ожидаю всяких таких вещей, - таинственно сказал Стомадор. - Я жду их. Я ждал их на Тахенбакской дороге и ждал здесь. Не думаете ли вы, что я купил эту лавчонку ради одной наживы?
Еще больше хотелось застрелиться самому.
- Как я могу думать что-нибудь, - дипломатично возразил заинтересованный Ботредж, - если всем давно известно, что вы Стомадор, - человек бывалый и, так сказать, высшего ума человек?!
– Стервятник ты, а не наследник, – тихо сказал Данька, поворачиваясь к побелевшему от ужаса, замолчавшему внуку. – Мародер. Мне твой дед такое наследство оставил, что тебе и не снилось. И моли бога, чтоб не приснилось никогда.
- Вот это я и говорю. Есть высшие цели, - серьезно ответил Стомадор. - Я передал девять лет назад дрянную хижину юному бродяге. И он справился с этим делом. Вы думаете, я не знал, что в скором времени откроются рудники? Но я бросил гостиницу, так как имел другие планы.
«Главное, тапочки не забыть, – думал он, выходя в прихожую. – Главное, тапочки…»
Говоря так, Стомадор лгал: не только он, но и никто в окрестности не мог знать тогда, какое открытие будет сделано в горах случайной разведкой. Но, одолеваемый жаждой интриги, творящей чудаков и героев, лавочник часто обращался с фактами по-дружески.