- Все местные жители знают эту историю, - сказал он, - но вы, должно быть, издалека?
– Похоже, ты успел обосноваться здесь, – вместо ответа сказала Синтия, заметив в номере кое-какие вещи, которые явно не могли принадлежать отелю.
- Хотя я издалека, - ответил Галеран, с удовольствием усаживаясь на табурет и знаком приглашая подошедшего Груббе сесть рядом с ним, чтобы восстановить силы вином и жареным мясом, - хотя я издалека, - я знаю, почему исчез хозяин. Тут должны оставаться два человека.
- Так вот.... подождите, - начал объяснять торговец, не любивший торопиться. - Хотите выпить виски? А! Хорошо, я вам все расскажу. Гравелот скрылся от обыска, оставив хозяйство Фирсу. Фирс держал гостиницу открытой четыре дня, после того он с женщиной тайно исчезли, да еще захватили белье, лошадь, повозку и много других вещей, а потому полиция заперла гостиницу. Я согласился ее сторожить. Место глухое.
– Я приехал вчера поздно ночью и решил немного передохнуть здесь до встречи с тобой, – спокойно объяснил Рамон.
Конечно, торговать я имею право. Ко мне заходят, потому что дело Гравелота погибло или замерло на время; неизвестно, что будет с гостиницей, но пища и напитки всегда найдутся в моей палатке. Меня зовут Арум Пакко - к вашим услугам. Котлеты, если хотите, придется подождать, есть горячая свинина, колбаса, консервы.
Действительно, так это и было, как рассказал Пакко: деньги, оставленные Давенантом Фирсу, и случайные деньги Петронии расположили этих людей друг к другу скорее, чем затяжное ухаживание. Тяготясь тем, что на руках у них осталось исправное заведение, по делам которого им, может быть, пришлось бы дать отчет Гравелоту, Петрония с Фирсом, забрав вещи поценнее, скрылись и уехали на пароходе в Лисе, намереваясь открыть там табачную лавку.
Значит, вот почему Лэнс Торп спешил вчера в аэропорт к последнему рейсу из Балтимора! – догадалась Синтия. Она вежливо улыбнулась Рамону и принялась с деланным интересом осматриваться.
Груббе ничего не знал о планах Галерана, и это заурядное мошенничество рассмешило его, но, взглянув на озадаченного хозяина, он понял, что тот отнесся к делу серьезнее. Перестав смеяться, Груббе заметил:
- Экие прохвосты!
В напряженном молчании Синтия обошла весь номер. Она открывала шкафы, выдвигала ящики, заглядывала во все двери – и все время спиной чувствовала на себе взгляд Рамона.
- Да, Груббе, это - прохвосты, но они были мне очень нужны, - сказал Галеран, - искать их, разумеется бесполезно.
– Ну как, нашла что искала? – как бы невзначай спросил Рамон, прекрасно знавший, что она ищет.
Пакко, слыша этот разговор, начал стараться выведать цели путешественников, но Галеран уклонился от объяснений. Пока он с Груббе ел и пил, умолкший Пакко стоял к ним спиной у входа палатки и, засунув руки в карманы, насвистывал, разглядывая машину, как отвергнутый посторонний, имеющий право судить все, а о выводах умолчать. Эти выводы свелись, впрочем, к импровизированной надбавке платы за водку и кушанье.
Синтия убедилась, что в номере две спальни с отдельными ванными, и немного успокоилась: значит, можно сохранять относительную автономию.
– Да, нашла. – Она гордо вскинула подбородок и уставилась в окно, давая понять, что сарказм Рамона ее ничуть не задел.
Отдохнув, Галеран уехал, и Груббе через пятнадцать минут доставил его в Гертон, по адресу Баркета. Хозяина мастерской не было дома. Тогда Галеран попросил приказчика сообщить дочери Баркета, Марте, что приехавший из Покета Орт Галеран желает говорить с ней по делу ее отца.
- Если у вас неотложное дело, - сказала Марта, появляясь в мастерской и расположенная внешностью Галерана к обходительности, всегда руководящей промышленниками, когда, по их мнению, посещение обещает выгоду, - я проведу вас в нашу контору. Отец должен вернуться через двадцать минут, он отправился принимать заказы на электрическую рекламу.
Когда зазвонил телефон, она несказанно обрадовалась: можно хоть немного побыть одной! Рамон подошел к аппарату, а она тем временем открыла стеклянную дверь и вышла на просторный балкон. Синтия облокотилась на перила и несколько раз с удовольствием вдохнула полной грудью. Давно ей так свободно не дышалось!
Конторой Марта называла в известных случаях часть прохода из мастерской в квартиру, где находились телефон и письменный стол Баркета. Несколько медных, фаянсовых и эмалевых досок были прибиты к стене, привлекая внимание выразительной бессмыслицей случайного подбора этих образцов ремесла Баркета. Единственно удачно висели рядом: \"Родовспомогательная лечебница Грандиссона\" и \"Бюро похоронных процессий Байера\".
Оглушенный долгой ездой, не спав ночь, Галеран сел на предложенный ему стул и удержал Марту, хотевшую выйти.
Да, в последнее время я знаю только два состояния, которые сменяют друг друга, устало подумала она. Стресс и напряжение. Ничего другого. Для меня они, пожалуй, переплелись в тугой узел. Какой нормальный человек это выдержит?
- Пока ваш отец не вернулся, - сказал он, заключая по внешности девушки, что теперь будет положено начало борьбы за Давенанта, - мне хочется сказать о цели моего визита вам.
- Хорошо, - ответила Марта, поспешно садясь и что-то предчувствуя, отчего ей стало неловко дышать. Галеран назвал себя.
И как это я позволила уговорить себя уехать с ним? – укоряла себя Синтия. Теперь я целиком и полностью во власти этого человека. Какая непростительная глупость с моей стороны! Хотя нет, у меня ведь не было другого выхода – он один знает, кто я и что я. В его руках ключ к разгадке моих проблем.
- Ваша помощь необходима, - заговорил он. - Я сразу объясню дело. Джемс Гравелот заключен в тюрьму по обвинению в хранении контрабанды и сопротивлении береговой охране. Нет сомнения, что ему был подкинут запрещенный товар - сообразите сами - как раз вечером того дня, когда вы и отец ваш были свидетелями скандала в гостинице Гравелота.
Марта вспыхнула, затем опустила голову. Ее руки дрожали. Подняв лицо, она глядела на Галерана так беспомощно, что он отнес эти знаки волнения на счет ее сочувствия пострадавшему.
- Я.. - сказала Марта.
А может, он сам и есть моя проблема? От этого предположения Синтию прошиб холодный пот, словно сама судьба предлагала ей ответ. Мы муж и жена – он представил неоспоримые доказательства, – но почему тогда я не чувствую себя женой этого человека? Синтия посмотрела на палец, на котором обычно носят обручальное кольцо, – даже следа не осталось, будто его никогда и не было. Где же тогда ее кольцо? Было ли оно на пальце в момент аварии?
Галеран, помедлив и видя, что она умолкла, продолжал:
- Да, ваши чувства я понимаю. Размышляя так и этак, я вывел заключение, что спасти Гравелота можно лишь через Ван-Конетов, дав им выбирать или огласку пощечины, а также всех безобразных выходок Георга Ван-Конета, или же деятельное участие этих влиятельных лиц в спасении невинно запутавшегося Гравелота. Но, чтобы иметь успех, нужны свидетели. Я уверен, что вы не откажетесь свидетельствовать против негодяя. Гравелот, в сущности, заступался за вас. Я прошу о том вас и намерен просить вашего отца.
– Мне нужно уйти ненадолго, – услышала она низкий голос Рамона и обернулась.
Марта успела подавить замешательство. Взяв со стола линейку, она притронулась ее концом к нижней губе и, не отнимая линейку, смотрела на Галерана круглыми, очень светлыми глазами.
- Вот что ... - сказала она. - Вы меня страшно удивили. Ни о каком скандале мы ничего не знаем. Я, право, не знаю, что подумать. К тому же вы говорите, что Гравелот арестован. Вот ужас! Мы знаем Гравелота. Уверяю вас, все это - сплошное недоразумение.
Он смотрел на Синтию из-под полуопущенных густых ресниц. Его крепкая фигура заполняла все пространство дверного проема. Синтия скользнула взглядом по его блестящим черным волосам, по лицу с правильными чертами, по дорогой одежде, которая смотрелась на нем естественно и непринужденно, словно он был в простом джинсовом костюме. Вполне нормальное лицо, хорошая фигура, и все же что-то в Рамоне Милворде не нравилось Синтии. Скорее всего, его внутренний мир, решила она после некоторого колебания. Его внешность немного раздражает меня, а сущность вызывает какое-то смутное беспокойство.
Опустив взгляд, она прикусила конец линейки и с силой выдернула ее из зубов, затем, робко взглянув на Галерана, медленно положила линейку и выпрямилась.
– Мне необходимо отлучиться по делу, через пару часов я вернусь, – пояснил Рамон, не сводя с Синтии глаз. – Я заказал для тебя ланч в номер и рекомендую хорошенько отдохнуть. Лэнс доложил мне, что в «Трентоне» тебе пришлось вечерами простаивать за стойкой бара – с больным-то коленом!
- Вы испугали меня, - сказала Марта. - Как понять? Галеран откинулся, болезненно переведя замкнувшееся дыхание. Сердце его начало стучать и тяжело.
– Мое колено в порядке, – холодно ответила Синтия.
- Вы должны это сделать.
- Но я ничего не могу, я ничего, ничего не знаю! Вы, может быть, спутали! Идет отец! - облегченно воскликнула девушка, стремясь удалиться.
Толкнув стеклянную дверь, вошел раскрасневшийся от жары Баркет с готовой любезной улыбкой, обращенной к посетителю.
– По вечерам ты дежурила в баре, днем работала на регистрации – неудивительно, что ты похожа на выжатый лимон, – продолжал Рамон, словно не слыша ее.
Вид дочери осадил его.
- Ты что? - быстро спросил он.
- Отец, вот.. - Марта взглянула на Галерана, - вот это к тебе, о Гравелоте, - добавила она, запоздало пожав плечом и тотчас уходя в комнаты.
Синтия выразительно усмехнулась.
Баркет медленно, думающим движением снял шляпу и посмотрел на Галерана светло раскрытым, напряженным взглядом лжеца.
- Да, да, - забормотал он, - как же! Я Гравелота знаю очень хорошо. Должно быть, месяц назад я заезжал к нему с Мартой последний раз.
– Не забывай, мне надо было на что-то жить.
Галеран вторично назвал себя и объяснил:
- Я - друг Гравелота. Баркет, вы были у него в тот день, когда он ударил Ван-Конета за издевательство над вашей дочерью.
Рамон услышал в этих словах явный укор, и лицо его пошло красными пятнами. Однако он сдержался и больше ничем не выразил своих эмоций.
Баркет увел голову в плечи и вытаращил глаза.
- Да что вы! - вскричал он. - О чем вы говорите? Объясните, ради бога, я страшно встревожился!
- Гравелот не будет лгать, - сказал Галеран. - Неужели это так трудно: сказать правду ради хотя бы спасения человека, которому вы прямо обязаны?
– И потом, мне даже нравилась моя работа, – добавила Синтия. – Я очень благодарна управляющему «Трентоном», что он дал мне место, несмотря на состояние моего здоровья. К тому же, благодаря его хорошему отношению, я имела возможность посещать больницу для необходимых процедур.
- Если вы объясните, в чем дело ... Поймите, что я поражен! Не однажды я останавливался в \"Суше и море\", но я не могу понять, о чем речь!
В течение по крайней мере минуты оба они молчали. Баркет выдерживал красноречивый взгляд Галерана с трудом и наконец опустил глаза.
– Думаю, не он тебя, а, наоборот, ты его осчастливила, – с усмешкой возразил Рамон. – Вы оба понятия не имели, насколько ему повезло заполучить такого опытного специалиста в отельном бизнесе, как ты. И все это за сущие гроши.
- Если вы засвидетельствуете столкновение. Граве-лот будет спасен. Он арестован. Подробности я уже рассказал вашей дочери. Она вам передаст их. Мне тяжко их повторять.
- Уверяю вас, что вы поддались какой-то сплетне., - заговорил Баркет, но Галеран его перебил:
Синтия удивилась, услышав столь лестную для себя характеристику. Правда, иногда ей приходила в голову шальная мысль, что она могла быть связана с гостиничным бизнесом, в прошлой жизни, поскольку она очень легко и быстро освоилась в «Трентоне».
- Так вы настойчиво отрицаете?
- Отрицаю. Это мое последнее слово. Но я бы хотел все-таки...
Галеран не дослушал его. Покачав головой, он взял шляпу и вышел, бросив на ходу:
– Теперь тебе нет необходимости думать о хлебе насущном, – продолжал Рамон. – И свою первейшую задачу я вижу в обеспечении тебе достойного гардероба. Вспомни, Синтия, ведь ты всегда носила дорогие вещи, а не убогое барахло с распродажи.
- Стыдно, Баркет.
Он уселся в автомобиль, нисколько не упрекая себя за так кратко и решительно оборванный разговор. Бесполезно было далее убеждать этих что-то обдумавших и решивших людей в низости их молчания. Галеран еще не отчаивался. У него возникла мысль говорить с Лаурой Мульдвей и Сногденом. По характеру событий, как они были кратко выражены Тирреем в его письме, Галеран отчасти представлял этих людей, их роль около Ван-Конета; он знал, что даже человек резко порочный, если к нему обращаются в надежде на проявление его лучших чувств, скорее может проговориться или изменить себе, чем Баркеты. Однако точного плана не было. Только случайность или минутное настроение - род благородной слабости - могли помочь Галерану в его неблагодарном труде - вырвать из естественно развившегося заговора клок шерсти таинственного животного, именуемого уликой. Отбросив размышления относительно еще не создавшихся сцен, веря в наитие и надеясь лишь на не оставлявшую его силу надежды, Галеран поехал в гостиницу, где занял большой номер. Не зная, что будет дальше, он хотел иметь помещение для приема и сна.
– Что еще тебе не нравится во мне? – саркастически осведомилась она, оскорбленная его замечанием.
- Будьте наготове, - сказал Галеран Груббе, - я должен говорить в телефон и, может быть, тотчас опять поеду. Если же этого не случится, вы займете номер 304-й, как я условился с управляющим гостиницей, а машину отведете в гараж. Я вас извещу.
Терпеливый, безмерно усталый, но преданный Гале-рану человек, видя, что его хозяин расстроен, молча кивнул и вытащил из ящика для инструментов бутылку виски. Выпив столько, чтобы согнать болезненное отупение бессонной ночи, Груббе облокотился на дверцу и стал рассматривать прохожих. Было жарко. Он ослабел, склонился и задремал.
– Твоя прическа, – невозмутимо сообщил Рамон. – Этот дурацкий пучок делает тебя похожей на синий чулок, хотя на самом деле ты совсем не такая. К чему вводить в заблуждение окружающих? В данном случае это совсем ни к чему.
Как сказано ранее, Лаура Мульдвей и Сногден отправились в Покет, продолжая давние отношения с Ван-Конетом, и скоро Галеран узнал, что его хлопоты безрезультатно оканчивались. По-видимому, ничего другого ему не оставалось, как возвратиться. Он был отчасти рад, что эти лица в Покете, на месте действия; не поздно было попытаться, так или этак, говорить с ними по возвращении. Внутренне остановясь, Галеран сел в кресло и принялся курить, задерживая трубку в зубах, если размышление бессодержательно повторялось, или вынимая ее, когда мелькали черты возможного действия. Хотя самые важные свидетели отошли, он пересматривал заново группу людей, чья память хранила драгоценные для него сведения, и ждал намека, могущего образовать трещину в сопротивляющемся материале несчастия. Решение задачи не приходило. Единственный человек, к которому мог еще обратиться Галеран, не покидая Гертона, был Август Ван-Ко-нет. Ничего не зная ни о нем, ни об отношении его к сыну, Галеран думал о его существовании как о факте, и только. Однако эта мысль возвращалась. При умении представить дело так, как если бы свидетели налицо и готовы развязать языки, попытка могла кое-что дать. Галеран выколотил из трубки пепел и вызвал телефонную станцию - соединить его с канцелярией Ван-Конета.
Синтия насторожилась.
Должно быть, телефонные служащие работали усерднее, если им называли номера небольших цифр, но только утомленный глухой голос очень скоро произнес в ухо Галерана:
- Да. Кто?
– Что ты имеешь в виду?
Август Ван-Конет был один, измучен ночным припадком подагры, в одном из тех рассеянных и пустых состояний, когда старики чувствуют хрип тела, напоминающий о холоде склепа. Ван-Конет осматривал минувшие десятилетия, спрашивая себя: \"Ради чего?\" В таком состоянии упадка задумавшийся губернатор, не вызывая из соседней комнаты секретаря, сам взял трубку телефона. Эта краткая прихоть выражала смирение.
Разговор начался его словами: \"Да. Кто?\"
– Понимай, как хочешь. Каждый волен иметь свое мнение. А теперь мне пора идти. Я вернусь, как только…
- За недостатком времени, - сказал Галеран, - имея на руках осень важное и грустное дело, прошу сообщить, может ли губернатор сегодня меня принять? Я - Элиас Фергюсон из Покета.
- Губернатор у телефона, - мягко сообщил Ван-Конет, все еще охваченный желанием простоты и доступности. - Не можете ли вы коротко передать суть вашего обращения?
– Ты сказал, что мне больше не надо беспокоиться о куске хлеба, – перебила его Синтия, кипя от негодования. – Означает ли это, что я буду полностью зависеть от тебя, или у меня есть собственные средства?
- Милорд, - сказал Галеран, поддавшись смутному чувству, вызванному терпеливым рокотом печально звучащего голоса, - одному человеку в Покетской тюрьме угрожает военный суд и смертная казнь. Ваше милостивое вмешательство могло бы облегчить его участь.
- Кто он?
- Джемс Гравелот, хозяин гостиницы на Тахенбакской дороге.
– Ты имеешь довольно приличный счет в «Бэнк оф Америка».
Ван-Конет понял, что слух кинулся стороной, вызвав неожиданное вмешательство человека, говорящего теперь с губернатором тем бесстрастно почтительным голосом, какой подчеркивает боязнь случайных интонаций, могущих оскорбить слушающего. Но состояние прострации еще не покинуло Ван-Конета, и ехидный смешок при мысли о незавидной истории сына, вырвавшийся из желтых зубов старика, был в этот день последней данью его подагрической философии.
- Дело \"Медведицы\", - сказал Ван-Конет. - Я хорошо знаю это дело, и может быть...
– Значит, имея на руках соответствующий документ, я могу снять нужную мне сумму?
\"Не все ли равно?\" - подумал он, одновременно решая, как закончить обнадеживающую фразу, и дополняя мысль о \"все равно\" равнодушием к судьбе всех людей. \"Не все ли равно - умрет этот Гравелот теперь или лет через двадцать?\" Легкая ненормальность минуты тянула губернатора сделать что-нибудь для Фергюсона. \"Жизнь состоит из жилища, одежды, еды, женщин, лошадей и сигар. Это глупо\".
Он повторил:
Рамон кивнул, и Синтия торжествующе улыбнулась.
- Может быть, я... Но я хочу говорить с вами подробно. Итак...
Внезапно появившийся секретарь сказал:
– Тогда смотри, – злорадно сказала она. – Раз я стерва на самом деле – кажется, ты намекнул именно на это? – то я вполне могу снова исчезнуть. Интересно, при таком варианте развития событий у тебя возникнет ощущение дежа вю?
- Извините мое проворство: акции Сахарной компании проданы по семьсот шесть и реализованная сумма - двадцать семь тысяч фунтов - переведена банкам Рамона Барроха.
Это означало, что Август Ван-Конет мог сделать теперь выбор среди трех молодых женщин, давно пленявших его, и дать годовой банкет без участия ростовщиков. Вискам Вач-Конета стало тепло, упадок прошел, осмеянная жизнь приблизилась с пением и тамбуринами, дело Гравелота сверкнуло угрозой, и губернатор отдал секретарю трубку телефона, сказав обычным резким тоном:
Рамон молча смотрел на жену, пока до него наконец не дошел смысл ее слов.
- Сообщите просителю Фергюсону, что мотивы и существо его обращения он может заявить в канцелярии по установленной форме.
Секретарь сказал Галерану:
- За отъездом господина губернатора в Сан-Фуэго я, личный секретарь, имею передать вам, что ходатайства всякого рода, начиная с первого числа текущего месяца, должны быть изложены письменно и переданы в личную канцелярию.
– Только попробуй, – угрожающе прорычал он. – Обещаю, что в этом случае я тебя из-под земли достану!
- Хорошо, - сказал Галеран, все поняв и не решаясь даже малейшим проявлением настойчивости колебать шаткие обстоятельства Давенанта.
Но разговор этот внушил ему сознание необходимости торопиться.
Галеран сошел вниз, заплатил конторщику суточную цену номера и разыскал глазами автомобиль.
– Почему же ты не поступил так в первый раз? – ничуть не испугавшись, спросила Синтия.
Груббе спал, потный и закостеневший в забвении. Его голова упиралась лбом о сгиб локтя. Галеран, сев рядом, толкнул Груббе, но шофер помраченно спал. Тогда Галеран сам вывел автомобиль из города на шоссе и покатил с быстротой ветра. Вдруг Груббе проснулся.
- Держи вора! - закричал он, хватая Галерана, без всякого соображения о том, где и почему неизвестный человек похищает автомобиль.
- Груббе, очнитесь, - сказал Галеран, - и быстро следуйте по этой дороге: она ведет обратно, в Покет.
– Чем ты можешь доказать, что я этого не делал? – парировал Рамон.
Глава Х
Поздно вечером следующего дня Стомадор ждал Галерана, играя сам с собой в \"палочки\" - тюремную игру, род бирюлек.
– Тебя почти месяц не было в стране, когда я попала в беду. Одно это говорит о многом, разве не так?
Весь день Галеран спал. Очнувшись в тяжелом состоянии, он выпил несколько чашек крепкого кофе и отправился на окраину города. Около тюрьмы он задержался, всматриваясь в ее массив с сомнением и решимостью. Денег унего было довольно. Оставалось придумать, как дать им наиболее разумное употребление.
Спотыкаясь о ящики в маленьком дворе лавки, Галеран разыскал заднюю дверь, постучав именно три раза. Мелочам тайных дел он придавал значение дисциплины, отлично зная, что пустяковая неосторожность начала может увести далеко от благополучного конца, как расхождение линий угла.
– Да, меня не было в стране, – огрызнулся Рамон, – но по какой причине – уж это предстоит разгадать тебе самой. Именно этот эпизод, по всей видимости, блокирует… – Рамон прикоснулся пальцем к ее левому виску, рассеченному шрамом, – твоя память.
Стомадор бросил игру и открыл дверь.
- Вернувшись на рассвете, - сказал Галеран, - я так устал, что сразу лег спать. Ничего дельного не дала эта поездка. Нет даже скважины, которую можно было бы расширить, все наглухо закрыто со всех сторон. Гостиница на замке, люди Гравелота обокрали его и исчезли. Баркет с дочерью отказались - они твердят, что не были в \"Суше и море\". Имеете ли вы сведения?
Неожиданная реакция Синтии одинаково поразила их обоих. Она так резко отпрянула, что чуть не упала. Рамон едва успел подхватить ее, но Синтия снова отшатнулась от него и с содроганием процедила:
- Никаких, кроме того, что ноге Гравелота легче. Гравелот, Тергенс и другие ждут со дня на день обвинительного акта. Я вынул из камня деньги. Бедный Джемс! Даже слуги общипали его. Что касается меня, я обыскал все камни. Их было одиннадцать, таких, которые подходили к описанию. Уже смеркалось, зловеще шумел прибой... И вдруг моя рука нащупала в глубине боковой трещины самого большого камня нечто острое! Я вытащил серебряного оленя. Буря и выстрел! Остальное было там же. Вот оно, все тут, считайте.
Внимательно посмотрев на Стомадора, Галеран сдержал улыбку и рассмотрел находку лавочника. Пересчитав деньги, он отдал половину их Стомадору, говоря:
– Н-ненавижу, когда ты прикасаешься ко мне…
- В дальнейшем у вас будут расходы. Они могут быть значительными, а потому спрячьте деньги эти у себя.
Глаза Рамона потемнели от гнева.
Серебряный олень стоял возле руки Галерана. Взяв вещицу, Стомадор повертел ее:
– Значит, ненавидишь? – повторил он так вкрадчиво, что Синтия на миг перестала дышать. – Давай-ка для проверки проведем небольшой эксперимент.
- Да, это что такое, по вашему мнению? Я, признаюсь, долго ломал голову над вопросом - зачем Джемс таскал эту штуку с собой? Стоит она немного.
- Вероятно, память о чем-то или подарок, - ответил Галеран, рассматривая оленя. - Олень, видимо, дорог ему. Тогда сохраним его и мы. Спрячьте оленя, он, может быть, стоит дороже денег.
В следующее мгновение Синтия оказалась в объятиях его больших сильных рук, и Рамон прильнул к ее губам. Мысли Синтии смешались, она задрожала всем телом, а потом… потом к ней пришло ощущение чего-то до жути знакомого.
Лавочник убрал деньги и фигурку в стенной шкаф, откуда, кстати, вытащил бутылку портвейна.
Синтия вспомнила этот рот, эти губы, вкус их поцелуя и то, как возбуждающе он на нее действовал. Когда язык Рамона коснулся ее плотно сжатых губ, Синтия узнала это приятное влажное прикосновение и, разомкнув губы, впустила его.
- О нет! - сказал Галеран, видя его гостеприимные движения с стаканчиками и темной бутылкой.
Забрав счета Давенанта, квитанции и записную книжку в свой карман, Галеран продолжал:
Но ужаснее всего для Синтии оказалось то, что она желала этого поцелуя, жаждала ответить на него. Она отчаянно сопротивлялась и самому поцелую, и охватившему ее возбуждению. Нет, это слишком, я не вынесу… – мелькнуло в воспаленном мозгу Синтии.
- Я выпью с вами, но только по окончании важного разговора. Голова должна быть свежа.
Ее палка со стуком упала на пол. В исступлении Синтия уперлась руками в грудь Рамона, собираясь оттолкнуть его, но ее ладони, будто сами собой, мягко скользнули ему на плечи. Горячие волны узнавания накатывали на Синтию одна за другой. Синтия вспомнила, как Рамон возвышался над ней, вспомнила эти широкие плечи и знакомое ощущение мощи, исходившей от его крепкого тела.
- А! Хорошо... Но бутылка может стоять на столе, я думаю, - осведомился Стомадор. - Так как-то живописнее. Мы все-таки сидим \"за бутылкой\".
Она с удовольствием ощутила себя хрупкой и слабой женщиной в этих сильных мужских объятиях, ей вспомнилось знакомое чувство защищенности…
- Безусловно. Итак, сядьте, Стомадор. Может ли кто-нибудь нам помешать?
Должно быть, Рамон понял, какие чувства обуревают ее, он не забыл язык ее тела. Синтия тихонько застонала от наслаждения, когда Рамон очень крепко прижал ее к себе, и она, к своему удивлению, даже не воспротивилась этому. Синтия полностью проиграла это сражение.
- Нет, я никого не жду и никому не назначил прийти в этот вечер. Я знаю, о чем хотите вы говорить.
Неожиданно для Синтии Рамон отстранился и, увидев ее растерянное лицо, торжествующе спросил:
- Если так, ваша проницательность окажется вообще полезной.
- Бегство?
– Ну, убедилась? Можешь думать что хочешь, дорогая, – что ты ненавидишь меня и все такое, – но ты не можешь устоять перед моим поцелуем. Так что о какой ненависти ты толкуешь? – И он снова легонько коснулся пальцем шрама на ее виске.
- Да.
Как раз в этот момент ощущение дежа вю улетучилось, и Синтии показалось, что она видит перед собой совершенно чужого человека, который испепеляет ее горящим взглядом. По губам, только что страстно целовавшим ее, блуждала недобрая усмешка, и Синтии стало неприятно.
Достаточно помолчав, чтобы ожидаемое мнение прозвучало авторитетно, Стомадор пожал плечами и начал катать ладонью на столе круглые палочки.
– Только не вздумай снова упасть в обморок, – презрительно бросил Рамон и отступил на шаг.
- Это невозможно, - сказал он медленно и уныло, как человек вполне убежденный. - Два года назад бежали через стену, обращенную к пустырю, шесть воров. Они проломали стену нижнего этажа и вылезли из двора по веревочной лестнице, которую закинули им снаружи их доброхоты. После этого - а это был пятый случай в году, хотя все случаи разного рода, - гребень стены обведен тройным рядом проволоки электрической сигнализации; вокруг тюрьмы, с трех ее сторон, значит - по пустырю и двум переулкам, дежурит надзиратель, расхаживающий от конца до конца своего маршрута. Что касается четвертой стены - там наблюдает дежурный у ворот; ему хорошо видно влево и вправо. А так как стены освещены электричеством, как это вы видели, пробираясь ко мне, то побег возможен двумя способами: отбить арестанта у конвоиров автомобиля, когда увозят в суд, или научить арестанта перелетать стену наподобие петуха. Но и петуху не взлететь, потому что стена будет ему не по зубам: она шести метров высоты, как хотите, так и думайте. А от вооруженного нападения нам, я думаю лучше воздержаться.
– Негодяй! – с ненавистью выдохнула Синтия.
- Да, я тоже так думаю. Однако ваши слова меня не обескуражили.
Стомадор, наморщив лоб и выпятив губы, размышлял. Ничего дельного он придумать не мог.
Демонстрируя полное безразличие, Рамон недоуменно пожал плечами и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел прочь.
- Так близко от нас Гравелот, - сказал Галеран, указывая рукой к тюрьме, - что, если идти к нему по прямой линии, надо будет сделать не более тридцати шагов.
– Я вернусь через пару часов, – небрежно бросил он через плечо. – А ты обязательно отдохни, тебе это необходимо.
- Да. А между тем все равно, что от Земли до Луны.
- Так и не так, - ответил Галеран. - Скорее - не так, чем так. Вам очень дорога ваша лавка?
Синтия остановившимся взглядом смотрела ему вслед. Только теперь до нее начал доходить смысл проведенного Рамоном «небольшого эксперимента». Он поцеловал ее только потому, что желал продемонстрировать свою власть над ней.
- Что вы задумали? Моя лавка ... - Стомадор прикинул в уме. - За передачу ее мне я уплатил четыре месяца назад прежнему хозяину сто фунтов. Годовая прибыль составила бы триста фунтов, а наличный товар оцениваю в сто пятьдесят фунтов. Однако тюремная администрация хлопочет устроить собственную лавку, и, если это случится, я брошу дело. Прибыль дает одна тюрьма. Сторонних покупателей мало.
– Значит, во всем виновата я?
- Полторы тысячи фунтов, - сказал Галеран. - Они ваши, лавка моя. Хотите?
- Или я поглупел, или вы сказали неясно, понять не могу.
Рамон остановился и обернулся.
- Было бы несправедливо, - объяснил Галеран, - требовать от вас такой жертвы, как отдать лавку бесплатно для устройства подкопа. Подкоп единственный путь спасения. Я покупаю лавку и устраиваю подкоп. Ту же ночь, как все будет сделано, вы уедете, чтобы не занять место Гравелота. Хотите ли вы поступить так? Мои соображения...
– Я совершила нечто предосудительное, и потому мое сознание намеренно блокирует это? – высказала предположение Синтия.
- Остановитесь, дайте подумать! - закричал Сто-мадор, ухватив Гравелота за пальцы лежащей на столе руки и крепко зажмуриваясь. - Не говорите ничего. Дайте сосредоточиться. Один момент. Я, должно быть, сам хочу чего-нибудь в этом роде. Лавка в вашем распоряжении. Берите ее. Также хороши полторы тысячи. Я говорю это не из корысти. О них сказано к месту, -Увы! - Я необразованный человек, - заключил он, открывая глаза и колыхаясь на стуле от разгоревшейся в нем страсти к подкопу. - Я не могу выразить... но то, как мы сидим... и о чем говорим ..., свет лампы, тени... и бутылка вина! Да, вы - министр! Министр заговора!
– Нет, все не так, – возразил он.
Уже рука лавочника тянулась к бутылке, чему Галеран теперь не препятствовал. Возбужденные замыслом, они должны были утишить его пленительный гул, обаяние первых его минут действием и вином. За первой бутылкой скоро последовала другая, но вино не опьянило ни Галерана, ни Стомадора, лишь увереннее стал их азарт, требующий начать.
Синтия отказывалась ему верить. Наверняка, она в чем-то виновата перед Рамоном, иначе, зачем он так жестоко обошелся с ней только что?
- Вполне возможное дело, - сказал Галеран, кончая курить. - Теперь выйдем, осмотрим поле битвы; хотя вам давно известна топография этого участка города, я должен согласовать свои впечатления с вашими и кое о чем столковаться.
Они вышли, но не в калитку лавочного двора, а в узкий проход между лавкой от ворот тюрьмы стеной двора. Этот закоулок был почти доверху завален пустыми бочонками. Встав на них так, что видна была мостовая, Стомадор указал Галерану часть тюремной стены против себя.
– Не вини себя понапрасну, все равно сейчас уже ничего не исправить, – хмуро добавил Рамон.
- Там лазарет, - сказал Стомадор. - Однако его точное расположение мне неизвестно. Пока это и не требуется, я думаю. Но он тут, за стеной, я знаю, потому что однажды помогал надзирателю тащить корзины с провизией и видел внутри двора, направо от ворот, узкий одноэтажный корпус. Ботредж сидел в тюрьме, он знает, что это здание - лазарет. Теперь надо его расспросить подробно.
- Мы расспросим Ботреджа.
– Ну и как мне в таком случае быть?
Галеран переводил взгляд от ограды лавки к противоположной стене тюрьмы, определяя на глаз длину подземного хода. Для этого он употребил прием некоторых охотников, когда им сомнительно, достигнет ли заряд дроби определенную цель. Он представил ширину улицы ощутительно большей действительности - двадцать метров, а затем также ощутительно меньшей десять метров; двадцать плюс десять, деленные пополам, указали приблизительную длину подкопа от лавки до тюремной стены. Следовало установить толщину этой стены, прикинув треть метра для выходного отверстия, и толщину ограды лавки, за которой думал он начать рыть внутренний ход к Давенанту.
– Никак, – последовал спокойный ответ. – И потом, мы же условились не касаться этой темы, пока я не переговорю с психологом.
- Не лучше ли, - возразил на его объяснения Стомадор, - снять часть кирпичного пола в моей комнате и выйти к лазарету под лавкой?
Синтия издала нервный смешок.
- При такой нелегкой задаче четыре-пять лишних метров - страшное дело.
– Да уж, дельный совет. И это после того, как ты сам же безжалостно навалил на меня груз прошлого!
- Жаль, что вы правы моя комната - самое скрытое место для работы.
Рамон скрипнул зубами и неожиданно стал надвигаться на Синтию. Она отшатнулась и не упала лишь потому, что сзади нее оказались перила.
- Чем вы закроете вертикальную шахту? Не кирпичами, конечно, а деревянный щит может быть замечен нежелательным посетителем. Тогда будут ходить справляться из тюремной канцелярии, как двигается наша затея. Нет лучше этого закоулка. Ночью безлюдно. Когда мы пройдем метра полтора-два горизонтального направления на достаточной глубине, - сверху не будет ничего слышно. К утру над вертикальной шахтой невинно лежат ящики и солома. Землю будем убирать в сарай. Он пуст?
– Вот потому-то я и поцеловал тебя, – приблизившись и положив руки на плечи Синтии, прохрипел Рамон. – Потому-то я и злюсь на тебя. Мы же были с тобой любовниками, Синтия! Причем страстными любовниками, которые без устали наслаждались друг другом, и все им было мало! Потому-то, черт возьми, меня злит, когда ты отскакиваешь от меня, стоит мне приблизиться к тебе. Мне трудно сдерживаться, когда ты рядом! Так что… – Рамон наклонился и вновь поцеловал Синтию, будто желая подтвердить свои слова, – так что привыкай. Ты моя жена, и мне нравится целовать тебя. А теперь я пошел, пока мы не начали заниматься с тобой кое-чем, что нам обоим очень даже нравилось!
- Там есть товар, но его можно перетащить под брезент в угол двора. Стомадор прыгнул с бочонка и поддержал Галерана, оставившего наблюдательный пункт. - Ну, я вам скажу, что если эта штука пройдет, начальник тюрьмы сядет в яму и, как Иов древний какой-нибудь, высыплет себе на голову тонну золы или песку, не знаю точно, что употребляется в таких случаях. Вы допустили ошибку на треть метра. Нет нужды проходить за тюремную стену даже на дюйм рыть прямо под фундамент. Как упремся - чуть в строну, и ход сделан.
- Это верно, - согласился, подумав, Галеран. - И вот почему хорошо такие вещи обсуждать вместе. Верно; однако при условии, что не ошибемся расстоянием, когда начнем копать выход вверх.
И Рамон стремительно ушел, оставив Синтию в замешательстве. Она чувствовала себя полностью опустошенной и измученной противоречивыми эмоциями, которые терзали ее.
- Место, где будем находиться, мы определим очень точно: просверлим свод катакомбы длинным сверлом. Вышедший наружу конец укажет, надо ли двигаться еще дальше или все уже сделано.
Так они совещались вполголоса перед дверью лавки и увидели длинную фигуру Ботреджа, спотыкающегося в темноте об ящики.
Синтия сделала один несмелый шаг, другой и потянулась к лежащей на полу палке. Резкая боль пронзила больное колено, и Синтия, испустив стон, рухнула как подкошенная. К счастью, она почти не ушиблась. Чертыхнувшись, Синтия села на полу и принялась потирать колено.
- Кстати, кстати, Ботредж. За перцовой? Вы не уйдете, так как обсудите с нами одно важное дело.
И зачем только на моем жизненном пути встретился этот Рамон Милворд? – сверлила мозг навязчивая мысль.
- Стоит сюда зайти, как задержишься, - сказал Ботредж простуженным голосом, стараясь рассмотреть Галерана.
– Уж лучше бы этого никогда не произошло! – простонала Синтия в отчаянии.
- Надо вам познакомиться, - обратился Стомадор к Галерану, который, со своей стороны, наблюдал, - каков Ботредж и можно ли ему верить.
Из осторожности Галеран сказал вымышленное имя - Орт Сидней, - а Ботредж так и остался Ботреджем.
Заговорщики вошли в комнату. Недоумевая, о каком важном деле предстоит разговор, и жалуясь, что всю прошлую ночь дрожал от холода на шлюпке, далеко от берега, в ожидании судна с кокаином, не явившегося по неизвестной причине, а потому простудился, Ботредж сел против Галерана. Стомадор вытащил из шкафа литровую бутыль перцовки и банку с консервами. После того лавочник сел на свое место за середину стола.
8
- Не бойтесь, Ботредж, - сказал Стомадор. - Господин Сидней не наш, но свой\", вот видите - вышел каламбур.
- Я не боюсь, - быстро ответил контрабандист, взглядывая на Галерана с вежливой улыбкой, при этом в его лице сверкнула бессознательная смелая черта, и Галеран поверил в него.
Рамон отдавал отрывистые распоряжения по телефону из офиса управляющего отелем, словно руководил невидимым сражением.
- Что же, будем пить? - осведомился Стомадор у Галерана, который утвердительно кивнул, пояснив:
- Теперь можно пить, главное решено.
Он только что вернулся из полицейского участка, где разузнал подробности годичной давности злосчастной катастрофы, в которую попала Синтия. Даже сухие строки рапорта с места происшествия нарисовали перед отнюдь не впечатлительным Рамоном столь яркую и ужасающую картину, что у него все переворачивалось внутри. Он покидал полицейский участок, терзаемый чувством вины.
- Ботредж, - начал Стомадор, - если я появлюсь за тюремной стеной как раз против моей лавки, что очутится передо мной? Какого рода картина?
– Делай, что я сказал! – рычал Рамон в трубку на Лэнса, который пытался возражать ему. – Раз Синтия говорит, что «Трентон» еще можно восстановить, то будь добр поверить ей на слово! Сделай это хотя бы ради нее. Синтия имеет опыт в этих делах!
- Так надо знать, куда вы гнете и к чему. Ясно, что можно попасть в несколько разных мест.
Лэнс пытался объяснить, что вовсе не ставит под сомнение суждение Синтии, но советует Рамону не принимать важное решение сгоряча, находясь во взвинченном состоянии.
- Вы правы, - сказал Галеран. - Дело в том, что предстоит рыть подкоп из двора этой лавки к лазарету и освободить Гравелота. Иным образом ему спастись невозможно. Надо знать, в каком месте за стеной тюрьмы выгоднее рыть выходное отверстие.
Ботредж ничем не выдал своего изумления, но хитро поглядел на Стомадора.
– Скажи, ты лично уверен в том, что можно восстановить «Трентон» и вернуть ему былую славу? – холодно поинтересовался Рамон.
- Вы уже пили перцовку? - спросил он, не зная - шутить или отвечать серьезно.
- Когда шутили в моем доме такими вещами?
– Да, – ответил Лэнс, – но…
- Ну, дядя Стомадор, это я так. Судите сами, а я расскажу устройство двора за той стеной, которая против нас, с воротами. Налево от прохода между воротами примыкают к нему квартиры начальника и его помощника, а направо, то есть в нашу сторону, к проходу примыкает цейхгауз. Его продолжение вдоль стены есть тот самый лазарет. На правом его крыле садик из кустов, куда днем водят больных, если разрешает доктор. Только в этот садик вы и можете попасть. Я выпью, - сказал Ботредж, помолчав, - и потом буду вместе с вами соображать. Дело дерзкое, что говорить, однако возможное.
– Тогда какого черта ты со мной споришь?! Скорее составляй договор и представь мне смету, чтобы я заранее знал, сколько денег потребуется.
- Почему же это ты выпьешь? Мы тоже выпьем. - Стомадор наполнил стаканчики и подвинул каждому вилку - брать из жестянки мясо. Сам он выпил последним и, голодный, начал основательно есть.
– Договор должен быть составлен на имя Синтии? – обреченно вздохнув, уточнил Лэнс.
- Кто стряпает вам? - захотел узнать Галеран.
- Никто, представьте. Я питаюсь своими товарами, так привык, от горячего я сонлив.
– Да, черт возьми! – прошипел Рамон. – И убедись, чтобы все было в порядке с ее подругой… Как ее? Айрис?
- Вот только как выйти из лазарета? - сказал Ботредж. - Дверь хотя и с правого крыла на конце здания, но она расположена по фасаду, ее видит часовой внутренних ворот. Он сидит там на скамье, у своей будки, или ходит взад-вперед.
– Айви, – поправил Лэнс.
Все призадумались.
– Ну, Айви! – прорычал Рамон. – Положи ей оклад от нашей компании, чтобы Синтия не беспокоилась. – Надо постараться не давать ей ни малейшего повода для волнения, подумал он.
- Вот видите, - сказал Стомадор Галерану, - обстоятельство это не пустяковое.
- Эта дверь куда открывается? - Галеран пояснил свою мысль движением руки от себя и к себе. - Иначе говоря, если человек выходит из лазарета, то дверь распахивается налево, к воротам, или направо?
Швырнув трубку на рычаг, Рамон крепко выругался и сразу будто сник. Поставив локти на стол, он закрыл лицо ладонями и с неудовольствием отметил, что руки немного трясутся.
- На... лево, - сказал, подумав, с уверенностью Бот-редж. - Да, налево, так как я работал в садике и видел ее. А мой глаз, как - положительно фотография.
Еще бы им не трястись! У Рамона из головы не шли фотографии, которые ему предъявили в полицейском участке. Сломанное дорожное ограждение, груда покореженного и обгоревшего металла – весь этот ужас говорил лучше всяких слов о том, что произошло с его женой.
- Это очень важно, чтобы дверь, открываясь, закрывала собой идущего человека со стороны часового. - Галеран снова принялся думать. - Ну, теперь скажите, можете вы помочь рыть?
- Пожалуйста, я могу.
В воспаленном мозгу Рамона одна за другой вставали картины того, как Синтия приходит в сознание в незнакомой больнице, как страдает от боли и пережитого шока и тщится понять, где она и что с ней.
- Он силен, - сказал Стомадор, - только на вид костляв.
Где же я был, когда все это случилось? – спросил себя Рамон. И честно ответил: меня носило где-то по миру. Дела, будь они прокляты! А теперь бедная девочка наверняка дожидается меня в номере, чтобы продолжить это чертово выяснение отношений.
Тогда Ботредж поинтересовался общим составом плана, и Галеран рассказал ему все предположения, какие были обсуждены уже с лавочником. Все это было только начало. Более важные вопросы - о распределении дежурств в решительную ночь побега, о том, кто будет работать, куда складывать выбранную из подкопа землю, - возникли сами собой. Без Факрегеда ночью в лазарете не обойтись таково было общее мнение, переданное для разведки и разработки Ботреджу, при помощи Катрин Рыжей и Кра-вара, начавшего под ее влиянием оказывать контрабандистам все более важные услуги. Галеран хотел еще измерить емкость сарая, пустых ящиков и бочек, загромождавших маленький двор лавки. Сделав бумажный метр из старой газеты, Галеран удалился, сказав:
- Чем больше мы разузнаем за эту ночь, тем легче будет потом.
Синтия, пытаясь хоть что-то выяснить у меня о своем прошлом, вынуждена быть навязчивой. Какой же я идиот, что вынуждаю ее нервничать! Сейчас Рамон искренне ненавидел себя. Неудивительно, если Синтия выполнит свою угрозу и снова исчезнет, с болью подумал он.
Когда Галеран вышел, Стомадор и Ботредж опорожнили по стакану перцовки. Увидев навощенные палочки, Ботредж собрал их в кулак, поставил снопом и сразу разжал руку. Палочки упали друг на друга, как горсть макарон.
О Боже! А что, если она уже ее выполнила?
- Отец? - спросил он, давая знак начинать игру.
Рамон убрал ладони от лица и посмотрел на часы. Он отсутствовал уже три часа вместо обещанных двух. Рамон вскочил из-за стола и ринулся к двери. Если Синтия действительно решила сбежать, у нее было для этого достаточно времени. Как же он не подумал об этом, ведь однажды он уже потерял ее!
- Такой же, как я.
Стомадор низко нагнулся над столом, высматривая свободно лежавшую палочку или упавшую так, чтобы снять ее можно было, не шевельнув ни одной другой. Если палочка, прикасающаяся к снимаемой, хотя чуть трогалась, игрок уступал очередь, а выигравшим считался тот, кто больше снял палочек. Это была больная, воровская игра, требующая совершенного расчета движений.
Ему показалось, что лифт поднимается сегодня втрое медленнее обычного. Рамон даже притоптывал ногой от нетерпения. У двери номера он чуть помедлил, стараясь успокоиться, и своим ключом тихо открыл дверь.
Вначале Стомадор убрал из кучки, где откатывая, где нажимая один конец, чтобы вскинулся вверх другой, пять штук, затем ему предстала задача разделить две палочки, прильнувшие параллельно одна к другой. Он потянул ближайшую к себе за середину концом пальца, но не сумел резко отдернуть ее, и вторая палочка шевельнулась.
В номере царила абсолютная тишина. У Рамона упало сердце, но обрадованно забилось с удвоенной силой, когда он, обведя глазами комнату, заметил на диване свернувшуюся калачиком Синтию. По ее позе, по дыханию, по написанному на лице покою чувствовалось, что она заснула давно.
- Играй ты. Слушай, нам нужен третий, двое не могут рыть и поднимать грунт вверх. Переговори с Даном Тергенсом.
- Лучшего работника не сыскать, - ответил, таща палочку, Ботредж. - Но только Дану будет обидно, что его брата повесят.
Рамон осторожно приблизился, благо палас делал его шаги совсем неслышными. Ланч так и стоял нетронутым на столике у окна. Рамон нахмурился, а заметив несколько упаковок с таблетками у подноса, совсем расстроился.
- Вы, Ботредж, должны знать, - возразил Стомадор, для которого смена \"ты\" на \"вы\" заменяла интонацию, - что, если Гравелот убежит, будет поднято скандальное дело против Ван-Конета, и тогда всех пощадят. Сидней богат, адвокаты и газетчики начнут ему помогать. Теперь же ничего сделать нельзя, ходы заперты.
Он прочел названия лекарств: одно было обезболивающим, которое Синтия уже принимала в его присутствии, другое оказалось транквилизатором. Рамон испугался не на шутку. Неужели она их все приняла? Целую пачку?! Неужели из-за его поведения Синтия решила…
- Я поговорю, - Ботредж снял восьмую палочку, а на девятой ошибся. - Но главное все-таки не в том, - вздохнул он. - Стоп, вы тронули!
Покрывшийся холодным потом, Рамон впился взглядом в Синтию. Нет, кажется, она дышит ровно, с ней все в порядке – она просто спит. Не может его жена быть настолько глупой, чтобы добровольно проститься с жизнью.
- Ничего не двинулось, что ты врешь!
- Я не слепой.
И все же Рамон не удержался и проверил содержимое коробочки. Она была почти полной, и он успокоился. Присев на краешек дивана, Рамон стал разглядывать спящую. Лицо Синтии все еще оставалось бледным, но выглядело по-детски безмятежным.
- Играйте, если вы так упрямы, - сказал с досадой лавочник. - Это у вас глаза качаются. На что мы играем?
Неожиданно ресницы Синтии чуть дрогнули, и она, словно почувствовав присутствие Рамона, открыла глаза.
- На пачку папирос, дядя Том. Главное, я говорю, заключается в Факрегеде. Единственно, если он будет дежурным по лазарету.
– Привет, – нежно сказал он.
- Придется подумать.
- Думать должен он, а вы хлопочите теперь, чтобы как-нибудь поспать днем. Днем рыть не придется.
Синтия не ответила и смотрела на него, словно выжидая.
Галеран вернулся очень довольный исчислениями. Хотя это был расчет грубый, он все-таки убедился, что сарай легко вместит двадцать кубических метров разрыхленного грунта. Считая горизонтальные и вертикальные ходы подкопа общей длиной девятнадцать, даже двадцать метров, при высоте один с четвертью метр на один метр ширины, получалось около двадцати пяти кубических метров плотной массы; разрыхленная, она увеличивалась в объеме. Эти тридцать пять - сорок кубических метров отработанной почвы можно было уложить в сарай, а излишек разместить по бочкам и ящикам.
Может, она ждет извинений за мое недавнее грубое поведение? – предположил Рамон. Что ж, я готов извиниться.