Филипп Ванденберг

Пятое евангелие

Об авторе

Историк по образованию – один из наиболее авторитетных биографов Нерона, журналист по профессии – редактор мюнхенского «Плейбоя», писатель по призванию – создатель череды мировых бестселлеров, Филипп Ванденберг пришел в литературу с египетской темой. Но он не из тех., кто прославился как автор одной книги или даже одной темы. Загадки гробниц древних фараонов уступили место тайнам Церкви – и литературную арену завоевали нашумевшие исторические триллеры «Сикстинский заговор» и «Пятое евангелие». На сегодняшний день Филипп Ванденберг – автор 30 произведений, практически заполнивших собой нишу ihfortainment (информационно-развлекательная литература). Благодаря сотрудничеству автора с 73 издательствами они переведены на 34 языка и разошлись по всему миру суммарным тиражом более 24 миллионов экземпляров! Секрет Филиппа Ванденберга в том, что все его книги достоверны, как и то, что одна из его резиденций – средневековая «Башня палача» с некогда функционирующей камерой пыток и настоящим привидением…

Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях. Лука 12:1–3


Предисловие

Я побывал во многих городах и могу с полной уверенностью утверждать, что ни в одном из них нет таких удивительных кладбищ, как в Париже. Здесь они совершенно другие и в отличие от немецких кладбищ вовсе не производят на посетителей того жуткого, зловещего впечатления, к которому мы привыкли, скорее наоборот. Возможно, потому, что французы лучше заботятся о мертвых, а каждый школьник здесь знает, что, к примеру, Эдгар Дега похоронен на Монмартре, а Мопассан и Бодлер – на Монпарнасе.

С бульвара Менильмонтан можно попасть на кладбище Пер-Лашез – так называется самое большое и самое красивое кладбище Парижа. Свое необычное название оно получило благодаря Пьеру Лашезу, исповеднику Людовика XIV.

Наряду с Эдит Пиаф,[1] Джимом Моррисоном[2] и Симоной Синьоре[3] здесь похоронены Мольер, Бальзак, Шопен, Бизе и Оскар Уайльд. Где именно? Об этом вам охотно поведает один из смотрителей и тут же предложит купить за несколько франков план кладбища.

В ясные солнечные дни, особенно весной и осенью, множество людей отправляются в паломничество к могилам своих кумиров. Среди посетителей нетрудно узнать тех, кто приходит в первый и, возможно, в последний раз, а также появляющихся здесь регулярно. Некоторые из них приходят каждый день, чаще всего в одно и то же время, и совершают в память об умерших свой особый, имеющий только для них значение ритуал.

Если вы захотите на собственном опыте убедиться в правдивости данного утверждения, то будьте готовы приходить на кладбище Пер-Лашез много дней подряд в одно и то же время. Что я, собственно говоря, и делал. Сначала без какой – либо определенной цели, и уж во всяком случае, даже не надеясь узнать одну из самых захватывающих историй, когда-либо слышанных мною.

Уже на второй день я обратил внимание на хорошо выглядевшего для своих преклонных лет мужчину, стоявшего у надгробного камня с лаконичной надписью «Анна 1920–1971». Прокручивая в памяти события тех дней, могу сказать, что мой интерес был вызван по большей части экзотическим оранжево-синим цветком в руке незнакомца, ведь я уже успел на собственном опыте убедиться: необычный цветок часто скрывает за собой необычную историю. Как раз по этой причине я был просто обязан заговорить с пожилым мужчиной.

К моему величайшему удивлению, незнакомец оказался немцем, живущим в Париже. Он говорил крайне неохотно, я бы даже сказал, настороженно, отвечая на мой вопрос относительно того экзотического цветка (речь шла о цветке райской птицы, который называют стрелицией[4]). На следующий день, при нашей повторной встрече, уже я оказался в роли отвечающего на вопросы, потому что незнакомец начал настойчиво меня расспрашивать, и прошло довольно много времени, прежде чем он поверил, что и задал свой вопрос исключительно из любопытства, присущего большинству писателей, а не выполняя поручение неких личностей.

Такое отношение незнакомца к совершенно, казалось бы, безобидному вопросу укрепило мою уверенность в том, что на этой необычной ежедневной церемонией на кладбище Пер-Лашез скрывается нечто большее, чем просто трогательный жест. Хотя я уже представился незнакомцу, свое имя он мне сообщить не торопился, что, однако, не помешало мне пригласить его поужинать в ресторане моей гостиницы – конечно же, если у него есть время. Последнее замечание заставило его усмехнуться, и он тут же ответил, что у мужчин его возраста времени предостаточно, а поэтому он принимает приглашение.

Должен признаться, в тот момент я не особо верил в то, что незнакомец сдержит свое обещание. Мне казалось, он согласился с одной целью – поскорее избавиться от моих назойливых расспросов. Представьте мое удивление, когда в условленное время мужчина появился в ресторане «Гранд-отель» и девятом округе,[5] где я жил, и, присев за мой столик, достал старый иллюстрированный журнал, который тут же привлек мое внимание.



Казалось, незнакомец намеренно положил передо мной журнал, а затем начал с упоением рассказывать о красотах Парижа. С моей точки зрения, это чистейшей воды садизм, ведь подобные ситуации могут стать для таких любопытных людей, как я, настоящей мукой и причинить почти физическую боль. Каждый раз, когда я предпринимал попытку перевести разговор на столь интересовавшую меня тему, мой собеседник тут же вспоминал еще одну достопримечательность, которую, по его мнению, обязательно должен был посетить гость города. Лишь позже я понял, что незнакомец боролся с собой и со своими сомнениями, не отваживаясь довериться мне и рассказать свою историю.

Я совсем было потерял всякую надежду, как вдруг мужчина взял в руки иллюстрированный журнал, раскрыл где-то посередине и пододвинул ко мне со словами:

– Это я. Если точно, это был я. Еще точнее – это должен был быть я.

Незнакомец пристально смотрел на меня.

Выражение моего лица в то время, когда я внимательно изучал журнал, наверняка доставляло моему собеседнику настоящее удовольствие. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд, словно незнакомец ожидал услышать возглас удивления. Но ничего подобного не произошло. В статье речь шла о репортере этого журнала, погибшем во время войны в Алжире. На нескольких страницах были помещены фотографии, рассказывающие о его жизни, а на последней – ужасно изуродованный труп. Должен признаться, я был растерян.

– Вы этого все равно не поймете, – наконец сказал незнакомец. – Прошло довольно много времени, прежде чем я сам разобрался, что к чему. Можете быть уверены, история, которую я собираюсь рассказать, – самая невероятная из всего слышанного вами до сих пор.

Я попытался было возразить, что за свою жизнь мне приходилось иметь дело с множеством непостижимых вещей, поскольку заурядные, обыденные события довольно редко обращают на себя внимание писателя. Дабы не показаться голословным, я тут же коротко рассказал о парализованном монахе, который, сидя в инвалидном кресле, поведал мне историю своей жизни и довольно убедительно объяснил, что именно заставило его попытаться свести счеты с жизнью, выбросившись из окна здания в Ватикане. Эту историю я описал в своей книге «Сикстинский заговор», но еще до выхода книги в свет парализованный монах исчез из монастыря. Отвечая на мои расспросы, аббат настаивал, что монаха в инвалидном кресле в его монастыре никогда не было. Должен заметить, мне это показалось более чем странным, ведь я провел не один день, разговаривая с пропавшим.

Лучше бы я выбрал другой пример или вовсе промолчал, потому что мой собеседник тут же куда-то заторопился, а напоследок добавил:

– Прежде чем рассказать вам свою историю, я должен еще раз хорошо все обдумать. Встретимся завтра в кафе «Флора» на бульваре Сен-Жермен, там бывает довольно много писателей.

Забегая вперед, скажу, что в кафе «Флора» я выпил кофе в полном одиночестве, и это меня нисколько не удивило. По всей видимости, незнакомца испугало само предположение, что его история может послужить основой для книги. С другой стороны, такое поведение утвердило меня в мысли, что события, о которых мог поведать этот пожилой мужчина, выходили далеко за рамки его жизни и были связаны с чем-то гораздо большим.

Все великие тайны человечества берут свое начало с событий на первый взгляд довольно незначительных. И мне казалось, что судьба этого человека связана с одной из подобных тайн. Тогда я не мог даже предположить, насколько фундаментальным окажется эта связь. К тому же я был далек от мысли, что незнакомец с цветками райской птицы играл в этой драме лишь второстепенную роль. Должен предупредить, что главную роль сыграла женщина, на могилу которой он приводил. А я знал только ее имя – Анна.

Но у меня был еще след – статья в иллюстрированном журнале. Один след вел в Мюнхен, второй – назад в Париж, а затем, как я выяснил во время расследования, события пересекались. Мне пришлось побывать в Риме, Греции и Сан-Диего. Постепенно я начал понимать, почему незнакомец не решился рассказать мне свою историю.

Я еще несколько раз сходил на кладбище, но мужчину с экзотическим цветком так больше и не встретил.

Глава первая

Орфей и Эвридика

Несущая смерть

1

Вокруг нее все было белым, и, словно боль причиняли белые стены, белый пол, безупречно чистые белые двери и яркие, режущие глаза неоновые лампы на потолке, Анна, пытаясь спрятаться от них, закрыла лицо ладонями. Она ничего не понимала. Все, что она слышала, – это слово «кома» и что он в плохом состоянии. Кто-то в белом халате – невозможно было определить, мужчина это или женщина, – усадил ее на этот стул и мягко, но в то же время с нажимом, словно стюардесса, которая рассказывает о правилах поведения в экстремальной ситуации, объяснил, что врачи делают все возможное. Что это может продлиться довольно долго, а тем временем нужно заполнить и подписать формуляр.

Лист лежал рядом на полу. Время от времени блестящие белые двери открывались. В длинном коридоре слышался скрип резиновых подошв, который через некоторое время стихал, приглушенный другой дверью. Доносился ритмичный звук какого-то аппарата, пахло карболкой, а жара была почти невыносимой.

Анна подняла глаза, глубоко вдохнула, расстегнула легкое пальто, откинулась с закрытыми глазами на спинку стула и скрестила руки на коленях. Губы ее дрожали, а в голове пульсировала боль, определить источник которой было невозможно. Анна чувствовала, что ее жизнь распадается на части, и вспомнила, как давно, в детстве, хотела получить волшебную палочку, которая могла бы повернуть время вспять, стереть любое событие. Чтобы все вновь стало таким, как прежде.

Она никогда раньше не задумывалась, что будет, если с одним из них что-то случится. Она любила Гвидо, а любовь не спрашивает и старается не думать, как быть, когда все закончится. Теперь она понимала всю абсурдность сложившейся ситуации. Она совершенно не была готова к подобному звонку: «Очень жаль, но мы вынуждены сообщить, что с вашим мужем произошел несчастный случай. Он находится в критическом состоянии, и вы должны быть готовы к худшему».

Словно во сне она примчалась в клинику. Она не знала, как доехала сюда и где припарковала машину. Не в состоянии выражать свои мысли достаточно четко, она лишь кричала людям в белых халатах: «Реанимация?» – и, в конце концов, оказалась здесь, в этом режущем глаза коридоре, где секунда казалась вечностью.

Анна испугалась, поймав себя на мысли, что уже сейчас представляет, как изменит обстановку в доме и продаст антикварный магазин, а затем отправится в кругосветное путешествие, чтобы как-то пережить это время. Она никогда не могла уговорить Гвидо отправиться в подобное путешествие. Он ненавидел самолеты.

О Господи! Анна вскочила со стула. От этих мыслей ей стало так стыдно, что она больше не могла сидеть спокойно. Засунув руки поглубже в карманы пальто, она начала ходить по коридору. Здесь деловито сновали люди в белых халатах. Они проходили мимо Анны, даже не удостоив ее взглядом. Еще немного, и она набросилась бы на одну из этих занятых своими делами медсестер с криком: «Речь идет о жизни моего мужа! Неужели вы этого не понимаете?!»

Но до этого не дошло, потому что одна из дверей распахнулась, и вышел худой мужчина в очках без оправы с грязными стеклами. Направляясь к Анне, он нервно теребил рукой маску, висевшую на шее. Второй рукой он потер лоб и спросил голосом, не выражающим никаких эмоций:

– Фрау фон Зейдлиц?

Анна почувствовала, как расширились ее глаза, а к голове прилила кровь. В ушах застучало. Лицо врача по-прежнему ничего не выражало.

– Да, – с трудом выдавила Анна. В горле у нее пересохло.

Врач представился. Он еще не успел полностью произнести свое имя, а его интонация уже изменилась и стала похожа на ту, с которой обычно произносят речь во время похорон. Следующую фразу он, очевидно, говорил уже не раз: «Мне очень жаль. Мы ничем не смогли помочь вашему мужу. Возможно, для вас будет слабым утешением, если я скажу, что так, наверное, лучше. Ваш муж, скорее всего, никогда не пришел бы в себя. Повреждения черепа были слишком тяжелыми».

Анна успела еще отметить, что врач протянул ей руку, но в бессильной ярости она смогла лишь повернуться и уйти. Смерть… Впервые в жизни она поняла, что это слово на самом деле значило «безвозвратность».

В лифте пахло кухней, как и во всех больничных лифтах. Лишь только дверь открылась, Анна стремительно выскочила, спасаясь бегством от этого отвратительного запаха.

Домой она поехала на такси. Она была просто не в состоянии сама вести машину. Молча протянула купюру водителю и исчезла в доме. Все внезапно показалось ей чужим, холодным и отталкивающим. Она сбросила обувь, взбежала по лестнице в спальню и бросилась на кровать. И лишь теперь заплакала.

Это произошло 15 сентября 1961 года. Через три дня Гвидо фон Зейдлиц был похоронен на кладбище Вальдфридхоф. А уже через день начали происходить, скажем так, странные события.

2

Чтобы избежать возможных недоразумений и не представить Дину фон Зейдлиц в дурном свете, что в значительной мере повредило бы данному повествованию, следует сделать небольшое отступление и в нескольких словах рассказать об этой женщине. Анна фон Зейдлиц никогда не использовала частицу «фон», которая должна была свидетельствовать о дворянском происхождении ее мужа. Ему как торговцу антиквариатом подобный титул мог быть полезен, Анну же скорее веселили дворянские титулы, которые в девятнадцатом столетии в буквальном смысле слова раздавали «заработавшим» их людям. Тогда успешные предприниматели легко могли стать дворянами, что привело к возникновению таких странных фамилий, как фон Мюллер[6] или фон Мейер.[7]

У Анны было достаточно чувства собственного достоинства, чтобы называть себя просто фрау Зейдлиц. Она удачно сочетала в себе прекрасное образование и своеобразную, в некоторой степени суровую красоту, благодаря чему в любом обществе всегда оказывалась в центре внимания. Ни в коей мере не чувствуя себя отягощенной собственной эрудированностью, а наоборот, умея извлекать из этого пользу, Анна была удивительно остроумна, и ее шутки надолго становились темой для обсуждения в любой компании. В свои сорок лет она охотно кокетничала и при этом даже не пыталась скрывать, что ей уже пошел пятый десяток.

Конечно же, смерть мужа была сильнейшим ударом, и Анна собрала все силы, чтобы справиться с неожиданно постигшим ее горем. Когда ей позвонили из клиники с просьбой забрать вещи мужа, она словно жила в каком-то другом, нереальном мире.

Это было нелегко, но она приехала в больницу в тот же день. Попросив расписаться в получении, медсестра передала ей пластиковый пакет, в котором лежала одежда Гвидо, его часы и бумажник. И совершенно случайно Анна узнала, что во время несчастного случая ее муж был в машине не один.

– Его спутница отделалась лишь синяками и ссадинами. Ее сегодня выписали.

– Спутница?

Анна нахмурила лоб, что было явным признаком волнения.

Медсестра крайне удивилась, услышав, что фрау фон Зейдлиц ничего не знала о пассажирке в машине мужа, и, прежде чем сообщить ее имя Анне, попросила разрешение от главного врача. В нем Анна узнала человека, сообщившего ей о смерти мужа, и извинилась за свое поведение.

Врач ответил, что в ее поведении не было ничего необычного, если принять во внимание все обстоятельства, и даже назвал его абсолютно нормальным. Однако лишь после упорных переговоров ей удалось узнать имя и адрес спутницы Гвидо.

Эта женщина не была ей знакома.

Для начала Анна хотела лишь побольше разузнать обо всех обстоятельствах аварии и именно с этой целью обратилась в полицию.

Там ей сообщили, что автомобиль, внутри которого находились мужчина и женщина, сошел с трассы в районе отметки 7,5 километров на автобане Мюнхен – Берлин, несколько раз перевернулся и, упав на крышу, остановился в густом кустарнике. Женщина, похоже, осталась в живых лишь благодаря тому, что после удара ее выбросило из автомобиля. Еще Анна узнала, что для выяснения обстоятельств аварии начали обследование обломков автомобиля, но это может занять некоторое время.

На вопрос, можно ли увидеть машину, Анна услышала положительный ответ и заверения, что она может сделать это и любое время.

Огромный зал строения, расположенного в северной части города, смог вместить пару десятков автомобилей, как минимум столько же стояло под открытым небом. Погнутые, искореженные до неузнаваемости и обгоревшие – все они были связаны с судьбами людей.

Хоть Анна твердо решила оставаться холодной и собранной, ее начала бить дрожь при виде того, что осталось от машины. Прошло какое-то время, прежде чем она отважилась подойти ближе. Приборная доска была вогнута посередине. Слева виднелись следы крови. От лобового и заднего стекла остались только осколки на погнутых сиденьях. Удар был такой силы, что капот стал в два раза короче. Багажник был открыт. Закрыть его не представлялось возможным. Пахло бензином, маслом и горелой пластмассой.

Почти с благоговением Анна медленно обходила искореженный автомобиль, когда вдруг заметила в багажнике портфель. Полицейский, сопровождавший ее, кивнул и сказал, что Анна может взять его, после чего тут же извлек кожаный портфель из багажника.

– Но этот портфель не принадлежал моему мужу! – воскликнула Анна и сделала шаг назад. Она отшатнулась, словно полицейский протянул ей какое-то отвратительное животное.

– Значит, этот предмет принадлежит спутнице вашего мужа, – заметил полицейский, пытаясь успокоить Анну. Он не мог понять, что стало причиной столь сильного волнения.

– Но где же его портфель? У него был коричневый портфель с монограммой «G.v.S.»!

Полицейский лишь пожал плечами:

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно уверена, – ответила Анна и, подумав несколько секунд, добавила: – Дайте его мне!

Она положила портфель на крышу бывшего автомобиля своего мужа и, неумело покрутив замки, наконец, открыла его. Содержимое – нижнее белье (следует заметить, не очень изысканное), косметика и сигареты – без сомнения, принадлежало женщине.

– Я могу взять это с собой?

– Конечно.

Анна закрыла портфель и вышла.

3

Печаль, которую невозможно описать словами, боль и пустота, вызванные в ее душе смертью Гвидо, в одно мгновение словно испарились. С этими чувствами внезапно произошла разительная перемена: боль, которая немного стихает лишь годы спустя, сменилась озлобленностью. Можно даже сказать, что Анна почувствовала ненависть к мужу, которого похоронила всего лишь день назад. Десять лет брака и семейного счастья в одночасье рухнули, словно старый дом, предназначенный на снос, Она чувствовала себя так, словно потеряла мужа дважды – несколько дней назад и сейчас.

Домой она ехала в такси. Ожили воспоминания, мысли и события, которые внезапно обрели новый смысл. Левой рукой Анна вцепилась в ручку чужого портфеля, словно готовясь к нападению. Второй рукой обшаривала карманы пальто в поисках листка, на котором врач написал имя и адрес: Ганне Луизе Донат, Гогенцоллерн-Ринг, 17.

Анна закусила нижнюю губу. Так она делала каждый раз, когда не могла побороть в себе ярость. Она протянула водителю лист бумаги:

– Отвезите меня на Гогенцоллерн-Ринг, 17.

Дом в восточной части города никак нельзя было назвать респектабельным, но выглядел он, насколько можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках, достаточно добротным и ухоженным. К выкрашенным серой краской воротам был прикреплен овальный латунный щит без надписи. Анна решила не медлить ни секунды. Она нажала на кнопку звонка. Внутри дома, стоявшего на некотором расстоянии от ворот, загорелся свет и дверном проеме появился полный, невысокого роста мужчина.

– Вы не подскажете, здесь живет Ганне Луизе Донат? – крикнула Анна. Не удостоив ее ответом, мужчина медленно подошел к воротам, неторопливо извлек ключ и открыл их. Он протянул Анне руку, на указательном пальце которой отсутствовала последняя фаланга, и, неумело поклонившись, сказал:

– Донат. Вы хотите видеть мою жену? Прошу!

Готовность, с которой ее пригласили войти, даже не спросив о цели визита, очень удивила Анну. Из-за злости, охватившей ее, Анна была не в состоянии трезво оценивать ситуацию. У нее была только одна цель: она хотела увидеть эту женщину.

Донат провел Анну в скудно обставленную комнату с двумя старыми шкафами и картиной, очевидно, написанной на рубеже веков.

– Будьте добры, подождите здесь.

Он исчез за одной из высоких крашенных масляной краской дверей. Вернувшись буквально через несколько мгновений, придержал дверь и пригласил Анну войти.

Естественно, Анна уже успела мысленно нарисовать образ женщины, которую должна была увидеть: потаскуха с начесанными вверх волосами и ярко накрашенными пухлыми губами. Именно такими представляют себе женщин, которые путаются с чужими мужьями. От этих мыслей злость Анны еще усилилась.

Она не раз представляла себе, как пройдет эта встреча. Анна дала себе клятву оставаться спокойной, выдержанной и надменной. По ее мнению, лишь такое отношение могло задеть незнакомку. Анна собиралась сказать, что ее зовут Анна фон Зейдлиц, и, что она давно хотела увидеть девку, которая сопровождала Гвидо в его так называемых деловых поездках. Они хотела предложить этой женщине забрать окровавленную одежду мужа – так сказать, на память. Но внезапно все обернулось совершенно иначе.

Посреди комнаты, заставленной горшками с растениями, в инвалидной коляске сидела женщина примерно того же возраста, что и Анна. Своей неподвижностью она напоминала статую. Ноги ее были укрыты пледом. Тело ниже шеи не слушалось ее, жило только ее красивое, выразительное лицо.

– Я Ганне Луизе Донат, – приветливо сказала женщина в кресле-каталке и едва заметным кивком головы попросила гостью подойти ближе.

Анна застыла на месте. Ей, всегда с честью выходившей из любого положения, сейчас просто не хватало слов – столь непредвиденным образом разворачивались события. Похоже, женщина в инвалидном кресле уже успела привыкнуть к подобной реакции окружающих. Деланно спокойно она сказала:

– Прошу вас, присаживайтесь!

Увидев, что слова не возымели никакого действия, она добавила уже несколько настойчивее:

– Вы не могли бы сообщить мне о цели вашего визита, фрау…

– Зейдлиц, – продолжила Анна, которая не могла справиться с волнением. Порывшись в кармане пальто, она достала лист бумаги и вслух прочитала написанное, что в данной ситуации выглядело в определенной степени комичным: – Ганне Луизе Донат, Гогенцоллерн-Ринг, 17.

– Все верно, – ответила женщина. Ее муж придвинул инвалидное кресло ближе к посетительнице.

Анна с трудом выдавила несколько слов, пытаясь извиниться.

Зимняя сказка

– Мне очень жаль. По всей видимости, произошла ошибка. В больнице мне дали это имя и этот адрес. Женщина с точно таким именем находилась во время аварии в автомобиле моего мужа, и через три дня после несчастного случая ее уже выписали.

– На мой взгляд, – вмешался мужчина, – это недоразумение мог бы с легкостью разрешить ваш муж.

Ты сейчас услышишь то, о чем спрашиваешь. Редклиф
– Он мертв, – коротко ответила Анна.



– Мне очень жаль. Извините, я не мог знать об этом.

I

Анна кивнула. Какие бы предположения она ни строила, эта женщина ни в коем случае не могла быть ни спутницей ее мужа, ни пациенткой, которую недавно выписали из клиники. В то время как события последних дней показались Анне мистическими и даже зловещими, супруги выразили к ним живой интерес. Не позволяя вовлечь себя в долгий разговор, который наверняка сопровождался бы докучливыми расспросами, она вручила принесенный портфель Донату и распрощалась так быстро, что это даже могло показаться нетактичным.

Ранний морозный вечер незаметно проступил в бледном небе желтой звездой. Улица стала неясная, снег – мглистый; скрипели, раскатываясь на поворотах, сани; редкая ярмарочная толпа сновала у балаганов: купцы-самоеды, мужики в малицах, бабы и девки; возле галантерейной лавки хмельной парень размахивал кумачовой рубахой; над калиткой кое-где болтались прибитые гвоздиками куньи и горностаевые шкурки: пушная торговля; мерзлые говяжьи туши, задрав ноги вверх, войском стояли на площади.

4

Ячевский, с целью занять три рубля, пришел в город из подгородной деревни, зашел в несколько квартир, но денег нигде не добился, остановился на углу, думая, к кому бы зайти еще, наконец, смерз, повернул в переулок и поднялся в верхний этаж гнилого деревянного дома. У обшарпанной двери, облизываясь, подобострастно мяукала кошка; Ячевский пустил ее, хотел войти сам, но женский голос сказал: – «Кто там, нельзя». Ячевский притворил дверь и громко, отчего слабый его голос стал похож на тонкий голос спросившей женщины, крикнул:

Этой ночью Анна не могла уснуть. Словно привидение, в отчаянии ищущее свою душу, она бродила по огромному дому. Накинув халат, Анна присела на лестнице, ведущей в спальню, и попробовала найти объяснение недавним событиям. Порой ей казалось, что это сон, и она начинала прислушиваться к звукам ночи. Она была готова к тому, что в любую секунду может повернуться ключ в замке и в дом войдет Гвидо, как он это обычно делал… Но все оставалось по-прежнему. Вскоре она погрузилась в состояние полубреда, когда человек уже не может отличить сон от реальности.

– Я это, Ячевский: можно?..

Анна пришла в ужас, когда поняла, что стоит перед дверью в спальню Гвидо и стучит в нее, выкрикивая в адрес мужа оскорбления, словно он закрылся в своей комнате и не желает выходить.

За дверью начался спор, женщина испуганно спрашивала: – «где же мне… где же мне», – а быстрый, злой голос мужчины твердил: – «ну, выйди, я тебя прошу… слышишь… надо же мне принимать где-нибудь». Слово «принимать» звучало мелочной болью и желанием произвести впечатление. Наконец, дверь открыл длинноволосый с лицом раскольника человек в синей, низко подпоясанной блузе, сказал быстро: «Входите», – и, отойдя к столу, прикрытому обрывком клеенки, напряженно остановился, пощипывая бородку. Ячевский увидел брошенные на грязный диван юбку, лоскутки, нитки, подумал: «нет мне сегодня денег», – и неловко сказал:

События последних дней оказались для Анны слишком сильным потрясением. Рыдая, она опустилась на колени перед дверью. Ее слезы не были слезами боли, вызванной потерей мужа, Анна плакала от ярости. В эту минуту она ненавидела его наглость и свою наивность, свое слепое доверие, которым Гвидо так подло воспользовался.

– Извините, Пестров, я помешал… супруга ваша работает, а я ведь так себе зашел, давно не был.

По своей натуре и характеру Анна была способна выдержать удары судьбы, но не могла перенести того, что оказалась так глупа. Природа одарила Анну фон Зейдлиц умом и целеустремленностью, и не было качества, которое она ненавидела бы так сильно, как глупость. И вот сейчас, став жертвой собственной глупости, она ненавидела себя.

– А, да… ну, отлично, – бегая глазами, проговорил Пестров. Видно было, что визит этот почему-то неприятен и мучителен для него, но уйти вдруг Ячевский не решался; взяв стул, он сел и сгорбился.

Казалось, слезы ярости текут по лицу медленно, словно сироп. На самом деле ей было стыдно перед собой. Ни разу за всю жизнь она не давала такой воли своим чувствам, даже в то тяжелое время, когда ребенком попала в дом для сирот.

– Вот как… живете вы, – медленно, чтобы сказать что-нибудь, произнес Ячевский и тут же подумал, что этого говорить не следовало – голые стены, груда книг на окне, сор и юбка кричали о нищете. О Пестрове было известно, что он где-то там пишет, уверяя, будто одна нашумевшая, подписанная псевдонимом книга принадлежит ему; над этим смеялись.

Пластиковый пакет с вещами мужа, который она получила в больнице, лежал в ванной. Она узнала часы Гвидо – золотой «Гамильтон» производства 1921 года. В тот год он родился. Муж купил эти часы на каком-то аукционе. На крышке с тыльной стороны была дарственная надпись: «От Сида Сэму, 1921». Анна разорвала пакет, вытащила испачканный кровью костюм, разложила брюки и пиджак на полу так, что они стали похожи на огромную плоскую куклу. Закончив приготовления, она начала с неистовством топтать босыми ногами любимый костюм мужа, словно хотела причинить Гвидо боль. Она тяжело дышала и повторяла лишь одно слово: «Обманщик! Обманщик! Обманщик!»

– Вы… выпьете чаю? – спросил Пестров; крикнул за перегородку: – Геня, самовар… впрочем, не надо. – Затем, обращаясь к Ячевскому, небрежно сказал: – Я забыл купить сахару… булочная, кажется, заперта… Нет.

Внезапно она нащупала в пиджаке какой-то предмет. Это оказался бумажник Гвидо. Сдерживая дыхание, Анна достала из него пачку купюр. Она знала наверняка, что еще окажется там: кредитные карточки и документы на автомобиль. Механически начав считать деньги, она обнаружила билет. Оперный Театр, Берлин, среда, 20 сентября, 19:00.

– Я совсем, совсем не хочу чаю, – поспешно ответил Ячевский, – вы, пожалуйста, не беспокойтесь. – После этого ему стало вдруг нестерпимо тяжело; он растерялся и покраснел. – Нет… я вас спрошу лучше, как ваши работы, вы, вероятно, всегда заняты?

Анна держала билет перед собой указательными и большими пальцами обеих рук. Гвидо мог любить что угодно, но уж никак не оперу. За все время их брака в опере они побывали лишь, несколько раз, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. И это послужило для нее еще одним доказательством того, что муж ей врал. Анна же принадлежала к тем женщинам, которые могли простить любой проступок, но никогда не смирились бы с подобным фактом. Тём более что она узнала обо всем сама, а не от раскаивающегося супруга.

– Да, – словно обрадовавшись, сказал Пестров и сел, смотря в сторону. – Я очень занят.

За перегородкой что-то упало, резко звякнув и тем неожиданно пояснив Ячевскому, что в соседней комнате, затаившись, сидит человек.

Разложив перед собой на полу в ванной комнате содержимое бумажника, словно это была какая-то странная головоломка или пасьянс, она попыталась собраться с мыслями. Так Анна просидела довольно долго, размышляя о двойной жизни мужа. Наконец она решила, что не сможет найти покоя до тех пор, пока не выяснит все детали.

– Не давай ножницы Мусе, – зло крикнул Пестров, – я говорил ведь! – Потом, видимо, возвращаясь мыслью к самовару и булочной, сказал, легко улыбаясь.

Свет, с семи часов утра робко и неуверенно пробиравшийся внутрь дома, смешался с желтоватым светом настенных светильников, и Анна постепенно начала успокаиваться. Но это нисколько не уменьшило ее злость, а лишь позволило решить, что делать дальше.

– Мои обстоятельства несколько стеснены, что редкость в моем положении, но я скоро получу гонорар.

Анна никогда не следила за мужем и не пыталась выяснить, скрывает ли он что-то от нее. Но, как известно, в подобных ситуациях люди часто проявляют способности и особенности характера, о которых раньше даже не подозревали. В случае Анны можно было сказать, что злость придала ей силы.

Ячевский приятно улыбнулся и встал.

– Да, это хорошо, – сказал он, – ну… будьте здоровы, извините.

Она позвонила в клинику, и для нее вовсе не стало сюрпризом то, что женщина, попавшая в аварию вместе с ее мужем и пытавшаяся выдать себя за Ганне Луизе Донат, выглядела совсем не так, как женщина в кресле-каталке. Во время разговора по телефону Анна еще раз взглянула на билет: 20 сентября. Сегодня!

– Помилуйте, – шумно рванулся Пестров, крепко сжимая и тряся руку Ячевского, лицо же его было по-прежнему затаенно враждебным, – помилуйте, заходите… нет, непременно заходите, – закричал он на лестницу, в спину удаляющемуся Ячевскому.

Анна щелкнула пальцами, и впервые за последние дни слабая улыбка появилась на ее лице. Едва заметная коварная усмешка Конечно, надежда узнать что-то определенное была довольно призрачной, но чем дольше она держала в руках билет, тем сильнее становилась уверенность, что посещение оперы должно помочь найти хоть какую-нибудь зацепку. Она не могла поверить, что Гвидо внезапно стал страстным поклонником оперы и собирался в одиночку пойти на представление. А уж тем более не сказав об этом ни слова Анне.

Ячевский, не оборачиваясь, торопливо пробормотал:

5

– Хорошо, я… спасибо… – и вышел на улицу.

II

Во время перелета в Берлин Анна вспомнила время, когда шесть-семь лет назад их брак стал чем-то обыденным и рутинным. Нет, невыносимым то состояние назвать было нельзя, но страсть, казалось, перестала быть частью их отношений. Ее сменило некое промежуточное состояние – ни серьезных ссор, ни примирений, все шло словно по стандартному сценарию. Тогда именно шесть-семь лет назад – она вполне серьезно подумывала о том, чтобы закрутить роман с молодым практикантом, который работал в их фирме и каждый раз при появлении Анны буквально не сводил с нее глаз. Это желание, которое рано или поздно одолевает каждую женщину, когда ее так называемые лучшие годы остаются позади, мучило ее месяцами Ей безумно хотелось доказать себе, что в тридцать пять лет она еще может представлять интерес для робкого, но довольно привлекательного молодого человека. В то же время Анна хотела дать понять Гвидо, что и другие мужчины обращаю! на нее внимание.

Придя домой, Ячевский чиркнул спичкой и увидел, что в комнате сидят двое: Гангулин за столом, положив голову на руки, а Кислицын возле окна. Спичка, догорев, погасла, и Ячевский, раздеваясь, сказал: – Отчего же вы не зажжете лампу?

– В ней, Казик, нет керосина, – зевнул Гангулин. – Мы шли мимо и забрели. Керосин имеешь?

Анне хотелось воспользоваться таким обходным путем, чтобы напомнить Гвидо: брак – это не только работа, успех и отдых два раза в году. Но как раз в тот момент, когда однажды в понедельник вечером Анна увлекла Вигулеуса – так звали студента – практиканта – в одно из подсобных помещений магазина с целью соблазнить его (как сейчас, она помнила, что специально надела лиловое нижнее белье и такого же цвета чулки), внезапное осознание смысла происходящего вернуло ее к реальности. Как только мальчишка начал копошиться под ее кашемировым свитером, словно замешивающий тесто булочник, она со всего размаху влепила ему звонкую пощечину и, как и надлежит замужней женщине, с наигранной решительностью заявила, что не советовала бы ему даже пытаться повторить что-либо подобное, а данный инцидент она согласна забыть.

– Нет. – Ячевский вспомнил о денежных своих неудачах и сразу пришел в дурное настроение. – Хозяева же легли спать, – прибавил он. – я мог бы занять у них. Нехорошо.

Лишь гораздо позже Анна поняла: это событие было классической победой разума над чувствами. Но эта победа относилась к числу тех, которые по прошествии лет не всегда кажутся уж такими уж необходимыми и желанными. Именно в этом отдельно взятом случае любовная интрижка – Анне очень хотелось избежать отвратительного для нее словосочетания «половой акт» – могла возыметь действие. Но только если бы ее муж что-то заподозрил, а уже после этого супруги помирились бы. Тем сильнее оскорбил ее тот факт, что Гвидо так подло воспользовался ее верностью и доверием. Сейчас Анна сожалела, что не поддалась искушению и не уступила Вигулеусу, а предпочла сохранить нормальные отношения с мужем, чтобы их брак не отличался от множества других.

– Наплевать, – бросил Кислицын. – Физиономии наши друг другу известны.

В комнате было почти темно. Голубые от месяца стекла двойных рам цвели снежным узором; пахло табаком, угаром и сыростью. Ячевский сел на кровать, снял было висевшую у изголовья гитару, но повесил, не трогая струн, обратно; он был печален и зол.

Гостиница, в которой остановилась Анна фон Зейдлиц (отель «Кемпински») не имеет для дальнейшего повествования ни малейшего значения, чего нельзя сказать об оперной постановке («Орфей и Эвридика» Кристофа Виллибальда Глюка), но ради полноты и достоверности они должны быть упомянуты. Анна заняла свое место в опере – партер, седьмой ряд – почти в самый последний момент и была крайне удивлена, увидев справа от себя румяного, гладко выбритого господина в очках без оправы. Надень на него рясу, и он вполне сошел бы за священника. Слева сидела пожилая дама, единственным недостатком которой можно было назвать то, что она один за другим ела леденцы с экстрактом эвкалипта.

– А вы как? Что нового? – сказал он.

«Ничего у меня сегодня не выйдет!» – думала Анна, наблюдая за тощим человеком на сцене, который лишь отдаленно напоминал мужчину и старческим голосом пытался исполнять арию Орфея. Она сосредоточилась на музыке, действовавшей убаюкивающе и вполне соответствовавшей ее настроению, и не заметила, что гладко выбритый мужчина тайком наблюдает за ней.

– Ничего, собственно. «Пусто, одиноко сонное село», – продекламировал Гангулин, встал, сладко изогнулся, хрустя суставами, сел снова и вздохнул. – У Евтихия мальчик родился; щуплый, красный, еле живой; Евтихий в восторге.

Возможно, такое внимание показалось бы ей даже приятным. В антракте она осталась на месте, погрузившись в свои мысли и теряясь в догадках. Зрители вернулись на свои места, румяный господин снова уселся справа от Анны. Беспокойно ерзая в кресле, словно устраиваясь поудобнее, он обратился к Анне, глядя в сторону и едва шевеля губами:

– Ты видел?

– На этом месте должен был сидеть Гвидо фон Зейдлиц. А кто вы?

– Нет, я заходил в лавку, там встретил акушерку, она принимала.

Анна молчала. Но это молчание давалось ей с огромным трудом. Сейчас она должна взвешивать каждое слово. Только бы не сделать ошибку! Анна не находила никакого объяснения тому, что сказал незнакомец. По всей видимости, он знал Гвидо. Что ему было нужно от мужа Анны здесь, в опере? Был ли этот мужчина каким-то образом связан с загадочной женщиной, попавшей в аварию вместе с Гвидо?

Наступило молчание. Гангулин думал, что в темноте сидеть не особенно приятно и весело, но лень было подняться, надевать пальто, идти по тридцатиградусному морозу в дальний конец города, а там, нащупав замок, попадать в скважину, зажигать лампу, раздеваться и все затем, чтобы очутиться в ночном молчании занесенной снегом избы, одному прислушиваясь к змеиному шипению керосина. Ясно представив это, он снова опустил голову на руки и затих Кислицын же, отвернувшись к окну, вспоминал девушку, умершую два года тому назад; при жизни она казалась ему обыкновенным, не без досадных недостатков, существом, а теперь он ужасался этому и не понимал, как мог он не чувствовать ее совершенства, и душа его замкнуто болела тонким очарованием грусти, похоронившей горе.

Она могла соврать, сказав, что купила билет у незнакомого мужчины прямо перед входом в театр. Но тогда шансы найти решение головоломки стали бы равны нулю. Сейчас, когда ситуация казалась еще более запутанной, чем раньше, Анна хотела знать одно: что же на самом деле происходило все это время за ее спиной?

Ячевский неохотно ждал продолжения уныло-беспредметного разговора; все подневольные жители города и пригородных деревень прочно, основательно надоели друг другу. Но гости молчали; изредка, за окном, судорожно скрипели полозья, слышался глухой топот; тараканы, пользуясь темнотой, суетливо шуршали в обоях. Молчание продолжалось довольно долго, делаясь утомительным; Ячевский сказал:

Они достаточно долго испытующе смотрели друг на друга и, наконец, Анна ответила с наигранным спокойствием:

– Гангулин, вы спите?

– Я Анна фон Зейдлиц, его жена.

Гладко выбритый румяный господин, похоже, ожидал такого ответа. По крайней мере, он не казался взволнованным, скорее раздосадованным. Он с силой выдыхал воздух через нос и громко сопел – Анна терпеть не могла людей, волнение которых выражалось подобным образом. Через некоторое время он вызывающе спросил:

– Нет. – Гангулин откинулся на спинку стула. – А так, просто, говорить не хочется. А разговор я послушал бы; даже не разговор, а чтобы вот сидел передо мной человек и говорил, а я бы слушал.

– И что же вы можете мне сообщить?

Ячевский лег на кровать, закрыл глаза и сказал:

В тот миг Анна поняла: Гвидо без ее ведома действительно вел какую-то странную игру. Без сомнения, во всем мире не найдется торговца антиквариатом, который бы не вел дела на грани дозволенного, и Анна знала о некоторых делишках мужа, которые принесли неплохой доход. Но она всегда о них знала! Еще она знала, что сделки подобного рода заключались или обсуждались во время ужина в дорогом ресторане, но уж никак не на седьмом ряду оперы.

– Я раньше был очень разговорчив и сообщителен, а теперь выветрился.

Она, конечно, могла бы сказать правду. Что она ни о чем не имеет представления, что ее муж погиб в автомобильной катастрофе… Но Анна сочла такую линию поведения в корне неправильной и твердо решила играть роль человека, бывшего в курсе всех дел. Настолько долго, насколько это возможно. Одной из удивительных ее способностей было умение сохранять хладнокровие в нестандартных ситуациях, а именно таким и было положение, в котором сейчас оказалась Анна. Если что-то и могло вселить в нее неуверенность, то это холодность и полное безразличие к ее обаянию. В данном случае она чувствовала, что собеседник не воспринимает ее как привлекательную женщину. Неужели она за последние дни настолько подурнела. Или ее лицо не выражает ничего, кроме злости, как у эринии?[8] Незнакомец ждал.

– Почему? – рассеянно спросил Кислицын.

– Сообщить? – спросила Анна с наигранным смущением.

– А так. Жизнь. Сухая молодость и три года в снегах – прохладное состояние души.

И как раз в тот момент, когда она судорожно пыталась найти подходящие слова, словно пойманный на лжи ребенок, мужчина перебил ее:

– Слушайте, – после небольшого молчания таинственно заговорил Кислицын,

– Мы договорились о сумме в полмиллиона. Не перегибайте палку! Итак, ваши условия?

– вот вам обоим задача. Дня четыре тому назад мне нечто приснилось, не помню

В это время в зале погас свет, дирижер подошел к своему пульту, публика вежливо зааплодировала, занавес поднялся и Орфей (альт) начал медленно приближаться к Эвридике (сопрано) спиной, как и предписывало либретто. Так продолжалось около двадцати минут. Речь, по-видимому, шла о попытке самоубийства, что отдаленно напоминавший мужчину Орфей пытался туманно объяснить в арии «О, я ее потерял!». Но, похоже, он не торопился выполнить свое намерение. Анну не особо интересовало происходившее на сцене. Все ее мысли были заняты странным человеком, сидевшим справа. Анна чувствовала, что от напряжения у нее на лбу выступили капельки пота.

– что, и я проснулся среди ночи в страшном волнении. Это я потому рассказываю, что ко мне сейчас, в темноте, вернулось то настроение. Было темно, вот так же, как теперь, я долго искал свечу, а когда нашел, то сон этот, – как мне показалось спросонок, заключавший в себе что-то лихорадочно важное, – пропал из памяти; осталось бесформенное ощущение, которому я никак не могу подыскать названия; оно, если можно так выразиться – среднее между белым и черным, но не серое, и чрезвычайно щемящее… На другой день, неизвестно почему, только уж наверное в связи с этим, стали в голове рядом три слова: «тоска, зверь, белое». Они нет-нет вспомнятся мне, и тогда кажется, что если обратно уяснить связь этих слов – я, понимаете, буду как бы иметь ключ к собственной душе.

Третий акт, казалось, не закончится никогда. Она не могли спокойно сидеть на месте: сначала закинула правую ногу на левую, затем левую на правую, непрерывно теребила свою черную сумочку и представляла себе, как будет блестеть ее лицо, когда зажжется свет. «Господи, должно же что-то произойти!» – подумала Анна. Вопрос незнакомца оставался пока что без ответа. Она чувствовала себя загнанной в угол и, не зная, как вести себя дальше прошептала, обращаясь к румяному господину:

– Я думаю, мы должны еще раз все обсудить…

Он замолчал, потом рассмеялся и стал курить.

– Извините?

– Я думаю, что мы должны…

– Это мистика, – наставительно произнес Гангулин, – а ты – тоскующий белый медведь!

– Нельзя ли потише! – донеслось из восьмого ряда, и незнакомец сделал, насколько можно было рассмотреть в темноте, успокаивающий жест, который, похоже, должен был означать, что он прекрасно все понял: «Я согласен, поскольку другого выбора у меня нет».

Кислицын снова рассмеялся грудным детским смехом.

Анна наблюдала за Орфеем и Эвридикой, которые, не переставая петь, обнялись – а это было верным признаком того, игра подходит к концу, – но заметила, что незнакомец достал из кармана пиджака визитку и что-то написал на ней шариковой ручкой.

– Нет, правда, что же это может быть, – сказал он, – «тоска, зверь, белое»?

Одновременно с завершающим аккордом занавес опустился, публика зааплодировала, и в этот момент, когда темнота в зале сменялись ярким светом, незнакомец резко поднялся со своего места, сунул Анне в руку визитную карточку и довольно бесцеремонно начал протискиваться к выходу. Прежде чем Анна успела прийти в себя и последовать за ним, мужчина оказался на средине ряда.

Несколько позже, уже в фойе, Анна внимательно рассмотрела карточку, оставленную странным мужчиной. На лицевой стороне она нашла информацию о фирме «АВИС», дававшей автомобили в аренду, которая находилась на Будапештерштрасе, 43 возле «Европа-Центр». Подобная информация наверняка не могла помочь ей узнать побольше о румяном незнакомце. Анна перевернула карточку и обнаружила неуклюжую надпись, сделанную старомодным почерком, которую ей удалось прочитать, лишь после нескольких попыток: «Завтра в 13:00. Музей. Нефертити. Новое предложение».

– Бывает, – тихо заметил Ячевский, – еще и не то в тишине. Бывает иногда… – Он смолк и быстро закончил: – Этим выражается настроение. А твои три слова, как умею, переведу.

Ни за что на свете она не станет встречаться с этим человеком! Слишком уж отвратительным показался он Анне. Многим известно это чувство: есть люди, с которыми достаточно встретиться лишь раз и обменяться несколькими фразами, чтобы ощутить необъяснимую антипатию. Анна ненавидела розовощеких мужчин. А еще она ненавидела мужчин, лица которых блестели, словно подрумяненный окорок.

– Ну, – сказал Гангулин, – только не страшное.

И, тем не менее, она не сомневалась ни секунды, что завтра в назначенное время будет в условленном месте.

– Вот что, – Ячевский приподнялся на локте, и в воздушной месячной полосе блеснули его глаза. – В ослепительно-белом кругу меловых скал бродит небольшой, нервный зверь-хищник. Не знаю только, какой породы. Небо черно, луна светит; зверь беспомощно мечется от скалы к скале, ища выхода, припадает к земле, крадется в тени, бьет хвостом, воет и прыгает высоко в воздухе, а иногда станет, как человек. Положение его безвыходное.

6

– В темноте бродят всякие мысли, – задумчиво проговорил Кислицын, – нет, мне решительно не нравится жить в этом городе.

Любую другую женщину такое место встречи наверняка повергло бы в растерянность, ведь Нефертити была правительницей Египта. Анна фон Зейдлиц, конечно же, знала, что всемирно известный бюст Нефертити был найден немцами на рубеже веков и с момента окончания войны стал частью экспозиции Далемского музея. Выбор такого места для встречи лишь подтвердил предположение Анны, что незнакомец искал какую-то древнюю и, без сомнения, очень ценную реликвию.

Никто не ответил ему, но все трое, скользнув памятью в глубину прошедшего года, сморщились, как от скверного запаха. Жизнь города слагалась из сплетен, выносимой на показ дряблости, мелочной зависти, уныния, остывших порывов и скуки.

Торговцы антиквариатом всегда рады клиентам такого рода, поскольку они готовы выложить за необходимый предмет любую сумму денег. Анна знала не одного подобного коллекционера, которым, несмотря на то, что они были довольно богаты, приходилось влезать в огромные долги, чтобы стать обладателями сомнительной драгоценности лишь потому, что, по их мнению, она должна была стать жемчужиной коллекции.

Из тишины выделился однообразный, призрачно далекий, тоненький звон колокольчика, замер, затем, после короткого перерыва, раздался вновь, окреп и, медленно приближаясь, пронесся мимо окна, рисуя воображению пару лохматых лошадей, сонное лицо внутри качающегося на ходу возка и свежий, бегущий, в рыхлом снегу, след саней.

Анна предполагала, что нечто подобное двигало и незнакомцем, а так как она боялась, что может оказаться впутанной в какую-то криминальную историю (мужчина, обманывавший ее с другой, вполне был способен скрыть и прочие грязные дела), то решила при завтрашней встрече рассказать всю правду о смерти мужа. После этого он должен будет открыть карты и объяснить, за что же собирается отдать столько денег и почему все происходит столь странным образом. По крайней мере, так она тогда думала.

– Иной раз, – сказал Ячевский, – после бесконечных взаимных жалоб мне кажется, что в нашем терпеливо-безнадежном положении мы все ждем появления какого-то неизвестного человека, который вдруг скажет давно знакомое. Но от этого произойдет нечто такое, как если сонному бросить в лицо лопату снега или крепко натереть уши.

Около полудня все музеи мира наполовину пусты, и музей в Далеме не был исключением. Когда Анна заметила незнакомца из оперы, он был погружен в изучение мозаики на полу. Она узнала его издалека, хотя сейчас, при свете дня, мужчина выглядел иначе и был одет в светлый плащ, что делало его значительно моложе. Он стоял, скрестив за спиной руки, и рассматривал орнамент.

Анна подошла и остановилась сбоку. Незнакомец заметил ее, но даже не поднял взгляд, словно занятый своими мыслями. Внезапно он заговорил:

– Послушайте, – оживился Гангулин, – я вспомнил рассказ о том, как одна сельская учительница…

– Это Морфей со своей лирой. Он знал тайны богов. – Румяный господин улыбнулся почти смущенно и продолжил: – Существует много гипотез относительно его смерти. В соответствии с одной из них, Зевс убил его молнией в наказание за то, что Орфей передал людям мудрость богов. Можете поверить, это единственно правильная версия.

Он не договорил, так как в сенях скрипнуло, треснул настил, раздались увесистые шаги, и дверь стремительно распахнулась, взрывая теплую духоту помещения хлынувшим из сеней холодом. Ячевский встал. Вошедший остановился у печки.

Анна стояла в оцепенении. Она представляла себе сегодняшнюю встречу совсем иначе и уж никак не ожидала, что она начнется с лекции об Орфее. Орфей? Это не могло быть простым совпадением: прошлым вечером Орфей Глюка, а сейчас незнакомец рассуждал о смерти певца.

Через некоторое время он окинул Анну оценивающим взглядом, словно покупатель, присматривающийся к товару, сложил руки на груди и заговорил, переминаясь с ноги на ногу:

III

– Итак, мы согласны увеличить сумму и заплатить вам три четверти миллиона…

– Кто это? – спросил, недоумевая, Гангулин. В полумраке чернела высокая фигура закутанного человека; он сказал низким, незнакомым всем голосом:

– Вы – ссыльные?

Он использовал личное местоимение «мы», что заставило Анну задуматься. Ни один истинный коллекционер не использует слово «мы». Настоящий коллекционер, за которого Анна недавнего времени принимала краснощекого, мог говорить только «я». В этот момент она впервые заподозрила, что может оказаться впутанной в какую-то историю с секретными службами. В мире существуют два типа организаций, которые используют исключительно местоимение «мы». Это секретные службы и церковь.

– А вы кто? – спросил, зажигая спичку, Ячевский, – мы – да, ссыльные.

– Боюсь, – начала Анна, – что мы друг друга не понимаем…

Перед ним стоял покрытый до пят меховой одеждой широкоплечий, неопределенного возраста, человек. В обледеневшем от дыхания вырезе малицы* скупо улыбалось красное от мороза лицо, безусое, скуластого типа, спутанные русые волосы выбивались из-под шапки на круглый лоб, черные, непринужденно внимательные глаза поочередно смотрели на присутствующих. Спичка погасла.

– Что вы имеете в виду? Не могли бы вы выразиться яснее?

></emphasis> * Малица – меховой мешок с капюшоном и рукавами.

– Скорее вы должны сделать это!

– Я тоже ссыльный, – однотонно и быстро сказал вошедший, – я бегу из Усть-Цильмы, сюда меня довез здешний мужик… Я рассказываю все, вам нужно знать, почему и как я зашел сюда…

Краснощекий шумно вздохнул.

– Зачем же, все равно, – немного теряясь, перебил Ячевский, – садитесь, все равно.

– Вы ведь фрау Зейдлиц?

– Нет, я скажу. – Речь беглеца потекла медленнее. – Здесь город, я еду на вольных перекладных, паспорт фальшивый, мужик ищет лошадей на следующий перегон. Сидеть в избе, среди разбуженных мужиков и баб, быть на глазах, врать, ждать, может быть, час, – неудобно. У них памятливые глаза. Ямщик указал вас, я зашел, а теперь разрешите мне ожидать у вас.

– Да. Но кто вы?

– Странно спрашивать, – сдержанно отозвался Кислицын.

– С нашей сделкой это никоим образом не связано, но если вам так будет легче, то можете называть меня Талес.

– Да садитесь, какие же церемонии, – засмеялся Ячевский. – Как вам удобнее. Но вот темно, это случайно, а неприятно.

Анне от этого легче не стало. Более того, ей показалось глупым называть незнакомца Талес, хотя в какой-то степени это имя ему подходило.

– Мы придумаем, – сказал неизвестный и что-то проговорил заглушенным одеждой голосом; он скидывал малицу, ворочаясь и принимая в темноте уродливые очертания и пыхтя. Мех шумно упал на пол. – Да. – отдуваясь, но заботливо и покойно продолжал он, – я говорю – нет ли у вас лампадки?

– Меня интересует… – начал Талес. – Прежде всего, меня интересует следующее: где в данный момент находится пергамент?

– Ну, как же, мы про это забыли, – радостно удивился Ячевский, – конечно, есть.

Внешне Анна отреагировала на вопрос абсолютно спокойно, хотя в голове у нее роились тысячи предположений, мыслей и вопросов. Какой пергамент? Она не имела о нем ни малейшего представления. Что скрыл от нее Гвидо? Обычно Анна знала обо всех делах мужа, по крайней мере, о самых крупных из них. Почему же он ни разу не обмолвился об этой сделке? Пергамент, который стоит три четверти миллиона?

Он скрылся в углу, затем осторожно поставил на стол запыленную лампадку и зажег фитиль. Остатки масла, треща, прососались сквозь нагар огоньком величиною с орех, месячное окно померкло, тени людей, колеблясь, перегнулись у потолка.

Внезапно кое-что встало на свои места. Анна поняла, почему во время несчастного случая портфель Гвидо пропал. Но роль женщины, оказавшейся в машине мужа в тот день, оставалась загадкой.

Приезжий, в свою очередь, быстро пробежал взглядом по усатому, с детскими глазами, лицу Кислицына, брезгливым чертам Гангулина, задумчивому, легкому профилю Ячевского и, двигая под собой стул, подсел к свету, застегнув на все пуговицы двубортный темный пиджак, из-под которого, шарфом обведя короткую шею, торчал русский воротник кумачовой рубахи.

Гангулин, потупясь, рассматривал ногти, Ячевский обдумывал положение, а Кислицын спросил:

Продолжительное молчание Анны явно заставляло Талеса нервничать. По крайней мере, он начал с силой выдыхать воздух через нос и отвратительно сопеть. Звук был похож на тот, который издают, закрываясь, двери вагона метро.

– Вы давно в ссылке?

– Где фон Зейдлиц? – задал он следующий вопрос.

– Шесть дней, – показывая улыбкой белые зубы, сказал проезжий.

– Мой муж мертв, – твердо и без всякого намека на скорбь, глядя прямо в глаза румяному господину, ответила Анна.

Гангулин взглянул на него круглыми глазами, проговорив:



– Быстро.

Он наморщил лоб так сильно, что его густые брови показались из-за оправы очков. Нельзя было сказать, что ответ тронул его как известие о смерти человека, которого он хорошо знал. Скорее, его беспокоило будущее сделки. Не похоже было, что сообщение о смерти Гвидо опечалило Талеса. Скорее, в его голосе сквозила жалость к себе:

– Быстро? Что?

– Но ведь мы обо всем договорились во время телефонного разговора на прошлой неделе! Этого просто не может быть!

– Быстро вы убегаете, очертя голову, стремительно.

– И, тем не менее, дела обстоят именно так, – ответила Анна.

– Так как же, – сказал проезжий, – я не могу путешествовать с меланхолическим, томным видом, скандировать, останавливая лошадей на лесных полянах, чувствительные стихи, а затем, потребовав на станции к курице бутылку вина, ковырять в зубах перед каминной решеткой, вытягивая к тлеющим углям благородные, но усталые ноги… Я впопыхах…

– Инфаркт?

Он, подняв брови, ждал, когда рассмеются все, и, дождавшись, громко захохотал сам.

– Нет, несчастный случай.

– Значит, – сказал Гангулин, – значит, вы улепетываете?

– Мне действительно очень жаль.

– Ничего не поделаешь, – Анна опустила взгляд. – Предвидя ваш вопрос, хочу заверить, что я буду вести дела фирмы. И сейчас вам следует общаться именно со мной.

– Вот именно. – Проезжий, вытащив из кармана портсигар, угостил всех и закурил сам, говоря. – Слово это очень подходит. Но мне, видите ли, здесь не нравится. Я не привык.

– Вас могут поймать; поймают – риск, – серьезно сказал Ячевский.

– Я вас понимаю. – В голосе Талеса звучала покорность. Похоже, он предпочел бы иметь дело с Гвидо. Возможно, краснощекий не любил женщин в принципе. Повнимательнее присмотревшись к его внешности, можно было сделать и такой вывод. В любом случае, позиции Анны укреплялись.

Талес предпринял усилие продолжить разговор.

– Ну… поймают… – Он сморщился и развел руками, как будто, услышав иностранное слово, переводил его в уме на свой, скрытый от всех язык. – Поймают. Разве вы, делая что-нибудь, останавливаетесь в работе потому только, что не угадываете ее успеха или фиаско? Так все.

– Мы друг друга прекрасно понимали. Ваш муж и я. Очень симпатичный человек, настоящий деловой человек.

Левой рукой он сделал широкий жест – актер, следует заметить, был из него никудышный, – вероятно пытаясь дать понять, что наконец-то пора сдвинуться с мертвой точки, и приглашая пройти по музею. Похоже, Талес делал все возможное, чтобы их встреча прошла как можно более незаметно.

Три человека с чувством любопытствующего оживления смотрели на него в упор, Кислицын сказал: