Они с Ким спрячут свои кинжалы в карманах или складках одежды. Когда их в следующий раз выведут на прогулку, они перережут ремень-стяжку, но продолжат держаться за руки, а оружие спрячут. Бленда пусть улучит момент и рванет бабушкину палку к себе. Мия и Ким немедленно разделятся и нападут на бабушку спереди и сзади.

Девять глубоких ран — и все кончено.

Когда бабушка умрет, они помоются, отопрут все клетки, возьмут с собой воды и собаку и все вместе пойдут вдоль дороги.

Никто не сможет их остановить.

Руки у Мии дрожали от напряжения. Она пососала стертые в кровь пальцы, получше спрятала заточки, подползла к Ким и положила руку ей на плечо.

— Я знаю, что тебе страшно, — зашептала она. — Но я покажу, что надо делать. Я тебя не брошу, честное слово. Поедешь домой, к родителям, будешь дальше играть в гандбол…

Мия замолчала: во дворе остановилась машина.

Возбужденно залаяла собака, и Мия подумала — их нашли, вот и полиция, но, услышав, как Бленда умывается остатками воды и приводит в порядок волосы, поняла: прибыл Цезарь.

Засов подняли, дверь открылась, и бабушка втащила в барак матрас. Во дворе было темно, но свет все же падал на петли и металлические детали двери.

— Не хочу, не хочу, — тихо заплакала Ким, прижав к глазам кулаки.

Мия старалась успокоить ее, одновременно наблюдая за бабушкой. На той были клетчатая фланелевая рубаха и мешковатые джинсы. Лицо изрезано глубокими морщинами, острый нос придает лицу хмурый вид.

Бабушка хромала, и на груди у нее раскачивался большой амулет.

Она раздраженно отпихнула стоявшее на полу цинковое ведро, чтобы освободить место для матраса.

Ким отползла от Мии и забилась в дальний угол клетки.

Бабушка подошла к другой клетке и указала на Ралуку; та сразу выползла через дверцу. В длинную косу девушки набилась солома, под нечистым подолом грязной юбки белели голые ступни. Ралука легла на матрас лицом вверх; бабушка чем-то смочила тряпку и прижимала ее ко рту и носу девушки, пока та не потеряла сознание.

Дверь медленно приоткрылась от сквозняка, и в барак проник свет со двора.

Лицо у бабушки было грубым и морщинистым. Мускулистые плечи и шея, мощные предплечья, большие руки.

Бабушка взяла Ралуку за подбородок, недовольно рассмотрела ее и поднялась, опираясь на палку.

— Выходи, — велела она Ким.

— Не хочу. Я себя плохо чувствую.

— Мы должны исполнять свой долг.

Бабушка вставила бледно-желтый шип в щель на конце палки.

Шип был похож на маленький клык.

Изучив его, бабушка снова посмотрела на Ким узкими глазками.

— Пожалуйста, не колите меня, не надо… Я выйду и вознесу хвалу Господу, и тряпку приму, и буду лежать не шевелясь, — умоляла Ким, прижавшись к стенке клетки.

Бабушка просунула палку сквозь прутья и острием ткнула Ким в плечо.

— Ай…

Ким потерла плечо, запачкав пальцы кровью.

— Ну вылезай, — проговорила бабушка, вынимая острие из палки.

Ким выползла из клетки и, нетвердо ступая, пошла к матрасу. Она пыталась подавить плач, и звук был, будто она икает. Дверь барака со скрипом затворилась, и снова сгустилась темнота.

— Ложись.

Мия едва дышала; в полутьме она неотрывно смотрела, как сильно ослабевшая Ким, держась рукой за прутья, опускается на матрасе на колени, ложится на бок рядом с Ралукой и расслабленно затихает.

Бабушка, раздраженно вздыхая, стянула с той и другой юбку, шорты и белье и уложила девушек ровно, после чего поднялась и вышла.

Дверь распахнулась, и на лежащих рядом девушек упал свет. Голое тело ниже пояса у обеих было грязным и истощенным.

Залаяла собака, во дворе послышались шаги, что-то с грохотом бросили в тачку.

Мужской голос зло прокричал бабушке:

— Чем я провинился? Я даю им всё, я не уклоняюсь от своего долга…

— Дело не в тебе, — заговорила бабушка, — дело в…

— Если так пойдет и дальше, я их всех перережу, — оборвал ее Цезарь.

Его шаги приближались, бабушка хромала следом.

— Они здесь только для тебя и только тебе принадлежат, честное слово. Они благодарны тебе и полны гордости…

Дверь рывком отворили. Цезарь бросил мачете на пол и подошел к матрасу, на котором лежали усыпленные девушки.

— Если бы вы знали, как вы прекрасны, — хрипло проговорил он.

Дверные петли взвизгнули, и Цезарь повернул голову. В свете, проникшем со двора, Мия мельком увидела вздернутый подбородок и бледные губы.

Цезарь снова отвернулся, и на темном лице блеснули очки.

Мия тихонько отползла в сторону, чтобы свет не попал на нее, когда дверь откроется в следующий раз, и сжалась. Заточка еще недостаточно острая, она не поможет.

Цезарь опустился за колени и сбросил Ким с матраса, не глядя на нее.

Дверь приоткрылась, свет пролился на бетонный пол. Цезарь раздвинул Ралуке ноги.

Увидев липкую от крови промежность, он оттолкнул девушку и выпрямился.

— Ладно, понимаю. Но пострадаю не только я. — Он говорил, часто дыша. — Я смогу нести свой крест, смогу омыться, очиститься…

Цезарь плюнул на Ралуку и утерся тыльной стороной ладони.

— Я знаю, вы считаете себя умными, думаете, что можете лишить меня душевного равновесия. Но у вас ничего не выйдет, на этот раз — не выйдет.

Мия не решалась сказать, что у Ралуки сегодня болит живот, но что никто не знал, что у нее начались месячные.

— Как бы мне хотелось, чтобы мы снова жили в доме все вместе, — мрачно проговорил Цезарь.

Мия успела увидеть, что он поднимает с пола мачете, и дверь захлопнулась.

Стало трудно понять, что происходит.

— Но если я вас прощу, вы решите, что законы можно не уважать.

Снова протянулся луч света. Мия увидела, что Цезарь схватил Ралуку за волосы и задрал ей голову.

— Вам хочется именно этого. — И он приставил лезвие ей к горлу. — Кто-нибудь желает занять место Ралуки?

Капли брызнули на край цинкового ведра с таким звуком, словно пошел частый дождь. Из глубокого разреза полилась кровь.

Чтобы не закричать, Мия зажала себе рот; она крепко зажмурилась, сердце стучало, как бешеное. Ралука пребывала в наркотическом сне, а Цезарь перерезал ей горло за то, что у нее месячные.

Мия не верила собственным глазам.

Мачете со звоном упало на пол.

Пульс грохотал в ушах.

Когда Мия снова открыла глаза, Цезарь лежал на Ким.

Матрас пропитался кровью Ралуки и с одной стороны потемнел.

Ким не сознавала, что ее насилуют, но знала, что это должно произойти. Когда она очнется, в промежности будет больно.

68

О том, что произошло после прыжка в воду, у Йоны остались только обрывочные воспоминания. Когда служащие группы особого назначения втащили их с Примусом в резиновую лодку, он был почти без сознания — как будто балансировал на краю бездны. Йону быстро перевезли к другому берегу бухты, к теплоэлектростанции, где уже садился вертолет скорой помощи.

В Каролинской больнице ждала команда хирургов и анестезиологов. Жизненно важные органы не пострадали, но жизни Йоны угрожало сильное кровотечение, у него была четвертая — самая опасная — стадия гипогликемического шока. За время операции ткани насытили кислородом, поврежденные сосуды лигировали, из брюшной полости откачали жидкость, произвели массивное переливание крови, ввели кристаллоиды и фактор-препараты.

На следующий же день Йона встал и прошелся по коридору, но всего через полчаса ему пришлось вернуться в кровать.

Накануне вечером позвонила из Рио-де-Жанейро Валерия. Ночью у ее сына родилась дочь. Йона ни о чем не упомянул, но Валерия поняла, что он ранен, и спросила, не нужно ли ей прилететь.

— Нет, но если тебе нужна помощь с малышом, я могу прилететь в Бразилию.

Йона как раз успел пообедать, когда в дверь постучали. На ногах у Марго и Вернера синели целлофановые бахилы.

— Цветы в отделение приносить не разрешают, — пожаловался Вернер.

— Лаура и Эдгар уволились. А у тебя такой вид, как будто ты получил от меня нагоняй, — сказала Марго.

— Но мы нашли Примуса. — Йона поднял на нее глаза.

— Молодцы.

— И я привел его с собой.

— Невероятно, — пробормотал Вернер.

— Так что я говорил, Марго? — Йона так и не спускал взгляд с начальницы.

— В смысле?

— Ты не верила, что…

— Верила, верила. Я же сама дала добро…

— Марго, — спокойно перебил Вернер.

— Ну что вы от меня хотите? — улыбнулась Марго.

— Кто был прав? — спросил Йона.

— Ты, — признала Марго и тяжело села на стул для посетителей.



Пришедшая из Европы жара задержалась в Швеции надолго. По всей стране было запрещено разводить костры; уровень воды опасно понизился. Говорили о температурном рекорде и экстремальных погодных условиях, но шведы все равно радовались жаркому лету.

Йона, опираясь на Нолена, вышел из больницы.

Белые сиденья «ягуара» почти обжигали, кондиционер на жестяной крыше гремел, как дождь.

Нолен помог Йоне застегнуть ремень безопасности, завел машину и прямо через островок безопасности выехал на нужную полосу.

— В детстве мне как-то подарили медведя, который умел рычать, — сказал он. — Три дня я держался, а потом вскрыл его и достал рычалку.

— С чего ты об этом вспомнил? — улыбнулся Йона.

— Ни с чего. У тебя самый обычный вид, — заверил Нолен и включил дальний свет.

Когда Люми была маленькой, вспомнилось Йоне, она каждое утро объявляла, что ей приснился плюшевый мишка. Наверное, или он, или Сумма так воодушевились, когда она сказала про медведя в первый раз, что с тех пор крепко держалась этой истории.

Нолен свернул к больнице Святого Йорана, загнал машину одним колесом на тротуар и погудел какому-то пешеходу, чтобы тот посторонился.

Йона сказал: «Спасибо, что подвез» и, тихо охнув от боли, выбрался из машины. Он медленно подошел к подъезду № 1, постоял на лестнице, переводя дух, и на лифте поднялся в психиатрическое отделение.

Когда бойцы группы особого назначения вытащили Примуса из воды, тот заявил, что он — бойцовская собака, и пытался перекусать всех, кто оказался рядом с ним.

Посовещавшись с прокурором, полицейские отправили его в больницу Святого Йорана. У палаты Примуса дежурили двое полицейских в штатском.

Йона вышел из лифта и предъявил в регистратуре служебное удостоверение.

Через несколько минут к нему вышел главный врач отделения, Майк Миллер.

— Вы нашли Примуса, — констатировал он.

— Да. Как его самочувствие?

— Получше, чем ваше.

— Отлично.

— Может, мне лучше присутствовать на допросе?

— Спасибо. Думаю, не нужно, — ответил Йона.

— Примусу очень хочется выглядеть уверенным в себе, но он хрупкий, ранимый человек. Помните об этом.

— Моя главная цель — не дать людям погибнуть.

Они прошли по коридору мимо запертых застекленных дверей, мимо пустого зала дневного пребывания и остановились перед комнатой для посещений.

Йона поздоровался с обоими полицейскими, дежурившими у двери, и предъявил служебное удостоверение.

Майк ввел очередной код, открыл дверь и впустил Йону. В комнате царила полутьма, пахло санитайзером.

У стены стояло пластмассовое ведро со старыми игрушками.

Примус Бенгтсон — волосы собраны в хвост, мягкая джинсовая рубашка навыпуск — сидел на одном из четырех стульев, составленных вокруг покрытого цветастой клеенкой столика.

Морщинистое лицо выглядело сонливым, глаза полузакрыты, рот открыт. Санитар, сидевший в глубине комнаты на подлокотнике дивана, смотрел в телефон.

Йона подошел к столу, вытащил стул и сел напротив Примуса.

Они спокойно смотрели друг другу в глаза.

Йона включил запись, представился, назвал число и время и перечислил присутствующих в комнате.

— Ладно. Но я не хочу, чтобы я ассоциировался с его смешными ручонками. — Примус кивнул на санитара. — Посмотрите на него. Разве кто-нибудь захочет с ним переспать? Биология как она есть… Восемьдесят процентов женщин жаждут внимания двадцати процентов мужчин — лучших, самых красивых, самых успешных… И поскольку решают в нашем мире женщины, большинство мужчин или превращаются в рогоносцев, или вообще оказываются на обочине.

Надо извлечь пользу из нарциссического высокомерия Примуса, подумал Йона. Он сейчас не в том положении, чтобы рассуждать об этике. Предварительное расследование сузилось и превратилось в стрелку, которая, протыкая Примуса насквозь, указывала на Цезаря.

— Вы работаете на Стефана Николича, — начал Йона.

— Работаю? Я живу среди объедков и костей, которые падают на землю.

Примус облизал тонкие губы и спокойно посмотрел на Йону. Светло-зеленые глаза цветом походили на воду в неглубоком озере.

— Крупные выигрыши происходят не без поддержки Стефана… и тут появляюсь я — мальчик на побегушках. Я же все-таки семья, он мне доверяет…

— Несмотря на ваши связи с Цезарем?

— Понятия не имею, о чем вы. Я думал, ваше дело — отслеживать наркотики.

— Мы расследуем убийство Йенни Линд, — спокойно сообщил Йона.

— Да? И какой реакции вы от меня ждете? — Примус почесал лоб.

— Ее убили на детской площадке в парке при Обсерватории.

— Я никогда не имел дел с человеком по имени Цезарь. — Примус выдержал взгляд Йоны, не мигая.

— А мы полагаем, что имели.

— Посмотрите на себя, — предложил Примус, жестом указывая на висевшее на стене зеркало. Когда вы будете уходить отсюда, вы повернетесь к зеркалу спиной, и ваше отражение повернется спиной к вам… Но Цезарь способен сделать наоборот. Его отражение движется к зеркалу спиной, и вот он уже в комнате.

— Нам известно, что вы разговаривали с ним. А еще нам известно, что вы заранее знали об убийстве Йенни Линд.

— Но это же не означает, что я ее убил? — улыбнулся Примус.

— Не означает. Но знание о готовящемся убийстве делает вас главным подозреваемым, а этого достаточно, чтобы отправить вас в изолятор.

Глаза у Примуса заблестели, щеки пошли красными пятнами. Он явно получал удовольствие от того, что ему оказывают столько внимания.

— В таком случае я не обязан ничего больше говорить до прибытия адвоката.

— Вы знаете свои права, это хорошо, — одобрил Йона и встал. — Если вы полагаете, что вам необходима помощь, я сейчас же запрошу для вас адвоката.

— Я буду защищать себя сам. — И Примус откинулся на спинку стула.

— Просто имейте в виду: у вас есть право на помощь.

— Я сам себе адвокат и отвечаю на вопросы по собственной воле. Но, конечно, не собираюсь говорить ничего, что может иметь негативные последствия для меня или для моей сестры.

— Кто убил Йенни Линд?

— Не знаю. Но не я. Не мой стиль, мне-то девчонки нравятся… от настоящего хардкора не откажусь, и иногда у меня бывает до хера херов, но если всерьез… не понимаю, зачем мне подвешивать девчонку на стальном тросе, как будто я гаванский рыбак-охотник на акул.

— Тогда кто ее убил?

Примус посмотрел на Йону; во взгляде светилось торжество. Между губ показался острый кончик языка.

— Не знаю.

— Ваша сестра очень боится Цезаря.

— Цезарь — Сатурн, пожирающий всех, кто окажется рядом с ним… он обещал, что вздернет ее к потолку и отпилит ей руки и ноги.

— Зачем?

— Зачем Леопольду понадобилось королевство? — Примус поскреб шею. — Он — дарвинист, он Чад[8], он патриарх из Ветхого Завета…

Примус замолчал и подошел к окну. Какое-то время он смотрел на улицу, а потом вернулся на свой стул.

— У Цезаря есть фамилия? — спросил Йона.

— Он ее не называл. А если бы и назвал, я бы вам никогда ее не сказал, по вышеуказанной причине. — Примус начал беспокойно постукивать ногой. — Или вы собираетесь обнять меня и защитить, когда он явится?

— Если вам угрожают, есть программа защиты свидетелей.

— Мед на кончике ножа, — сказал Примус.

— Вы утверждаете, что никогда не имели дела с Цезарем. Но вы с ним говорили.

— По телефону.

— Значит, он вам звонил?

— У нас в отделении есть телефонная будка, — объяснил Примус.

— Что он сказал?

— Что ему нужна помощь… и слегка напомнил, что Бог видит меня… и что он вживил камеру мне в мозг.

— Помощь какого рода ему понадобилась?

— Я не могу ответить на этот вопрос, если отвечу, мне не поздоровится… Могу только сказать, что я немножко пофоткал для него.

— Что именно вы фотографировали?

— Я дал обет хранить молчание.

— Девушку из Евле? Мию Андерсон?

— Пустые домыслы, — проговорил Примус, воздев палец.

— Когда он начал звонить вам?

— Этим летом.

— Когда был последний по времени звонок?

— Позавчера.

— Чего он хотел?

— Здесь я ссылаюсь на Статью шестую Европейской конвенции[9].

— Какой голос у Цезаря?

— Мрачный. Авторитетный. — Примус почесал грудь под рубашкой.

— Акцент или диалектный выговор?

— Нет.

— Когда он звонит, бывают какие-то фоновые шумы?

— К его голосу подошли бы погребальные барабаны, но…

Примус замолчал и взглянул на дверь: кто-то прошел по коридору. Примус стянул с хвоста резинку.

— Где он живет?

— Не знаю. Мне рисуется какой-нибудь замок или поместье, просторные залы и салоны. — Примус начал покусывать ноготь большого пальца.

— Он упоминал, что живет в поместье?

— Нет.

— Цезарь когда-нибудь попадал в это отделение?

— Цезарь не из тех, кто может попасть куда-нибудь против своей воли…Он рассказывал, как ускользнул из Освенцима в вагоне первого класса… как король. — Примус передернул плечами.

— Почему вы упомянули Освенцим?

— У меня синдром Туретта, я вообще несу черт знает что безо всякой связи.

— Цезарь когда-нибудь попадал в Сетер?

— Почему вы об этом спрашиваете? — Дрожащие губы Примуса растянулись в улыбке.

— Потому что в судебно-психиатрической клинике Сетер собственная железная дорога, которая ведет прямо сюда. Потому что там собственный крематорий. Потому что…

— Я этого не говорил, — перебил Примус и вскочил так, что опрокинул стул. — Даже не заикался.

— Не говорили. Но можете кивнуть, если я…

— А ну хватит! Я не собираюсь кивать! — завопил Примус и ударил себя по лбу. — Вы меня не обдурите, не заставите сказать то, чего я не хочу говорить.

— Примус, в чем дело? — Санитар тяжело поднялся.

— Никто не пытается вас обмануть, — заговорил Йона. — Вы правильно поступите, если расскажете то, что вам известно.

— Перестаньте, пожалуйста…

— И никто… никто не обвинит вас в том, что вы пытаетесь помочь себе, — перебил Йона.

— Я не разрешаю вам рассказывать третьим лицам о нашем разговоре, — дрожащим голосом произнес Примус.

— Хорошо, но тогда мне нужно знать…

— Я больше ничего не скажу! — прокричал Примус.

Он подошел к окну, несколько раз крепко стукнулся лбом о стекло, отшатнулся назад и, чтобы не упасть, схватился за штору.

Санитар нажал кнопку тревоги и подошел к Примусу.

Тот упал, потянув за собой карниз. Карниз грянулся о пол, и вокруг шторы взметнулась пыль.

— Поднимись, пожалуйста, я тебя осмотрю, — попросил санитар.

— Не трогай меня!

Держа санитара на расстоянии вытянутой руки, Примус встал. Из раны на лбу текла кровь, заливая ему лицо.

— Черт тебя возьми, — проговорил он, наставив палец на Йону. — Я тебе ничего не говорил… Ни черта я тебе не рассказывал…

Дверь открылась, и вошел еще один санитар.

— В чем дело? — спросил он.

— Примус что-то разволновался.

— Вот же, — буркнул второй, — мать его…

Второй санитар оттащил Примуса от Йоны и усадил на диван.

— Как ты себя чувствуешь?

— Меня пригвоздили к кресту…

— Слушай, галоперидол ты уже получил. Но я могу дать тебе десять миллиграммов оланзапина, — сказал санитар.

69

Примус проснулся у себя в кровати. Ему казалось, что язык распух, а рот переполнен слюной. Примус сглотнул. Как ловко он вертел тем комиссаром! Был сам себе адвокатом, придерживался правды, но при этом проявил себя гением шифровки.

Загадал загадку не хуже, чем парадокс Булоса.

Никто ее не решит.

Но комиссар вошел в комнату, закрыл глаза, положился на случай и вытянул верную карту.

Ну и подумаешь.

Примус был уверен: его беспокойства никто не заметил.

Все отлично, он только немножко заспался из-за того, что ему что-то вкололи в задницу. Надо поторапливаться, иначе Цезарь потеряет терпение и рассердится. Он, Примус, исполнит то, что должен исполнить. Вот только он понятия не имеет, какой цели послужит выполнение задачи.

Левая рука не ведает, что творит правая.

И пусть Пророк называет Примуса денщиком, рабом или навозной мухой — Примусу все равно. Цезарь сказал, что Примусу будет позволено выбрать себе жен и наложниц из толпы девственниц.

Наверное, там целая шеренга.

Пророк отказался помогать Цезарю. Ну и пусть сидит в своем поселковом таунхаусе-развалюхе в Тэбю, копит деньги на секс-куклу.

Примус съехал на пол, сунул ноги в тапки и хотел посмотреть на дверь, но вместо этого увидел потолок. Вокруг разбрызгивателя расплывались пятна сырости.

Из-за лекарства глаза у Примуса закатывались сами по себе.

Вытянув руки, Примус осторожно прошел вперед, проморгался и снова увидел пол и дверь.

Он быстро зашел в туалет, сплюнул в раковину слюну, которая так и лилась изо рта, и достал из бачка ножницы, украденные в кабинете психиатра.

Подойдя к двери, Примус улегся на живот и выглянул в коридор.

На стуле у двери сидел полицейский.

Примус тихо лежал, слушая, как тот дышит, как касается пальцами телефона, слышал короткие сигналы: полицейский посылал сообщения, ставил лайки.

Через час с небольшим он поднялся и ушел к туалетам.

Примус вернулся в кровать и быстро нажал на кнопку тревоги. Через несколько минут в замке заскрежетало, и вошла ночная сестра по имени Нина.

— Что случилось, Примус?

— По-моему, у меня аллергия на лекарство. Голова чешется и трудно дышать.

— Давай я тебя осмотрю. — Нина подошла к кровати.

Примус еще не решал, что будет делать. Он просто схватил сестру за тонкое запястье и потащил к себе.

— Отпусти!

Примус встал с кровати. Он еще успел заметить ее встревоженное лицо — и глаза у него снова закатились: ему вдруг предстала некрасивая лампа со светло-серым пластиковым плафоном.

— Только пикни, — прошептал Примус и приставил ножницы сестре к горлу.

— Ну перестань.

Глаза пришли в нормальное положение. Примус увидел, что случайно порезал Нине щеку ножницами.

— Я тебе нос отстригу и буду трахать, как свинью, и чтоб кровь лилась из пятачка.

— Примус, успокойся, давай…

— Мне надо выбраться отсюда, поняла? — прошипел Примус и увидел у нее на лице капли своей слюны.

— Давай завтра поговорим с лечащим врачом, и…

Примус взял с кровати носок и затолкал его сестре в рот. Внимательно рассмотрел ее лицо — вытаращенные глаза, напряженные губы, сморщившийся подбородок — и провел острыми лезвиями по бровям и носу.

— Когда ты заходишь, я все замечаю. Ты так меня хочешь, только не решаешься, думаешь, что должна подчиняться правилам, по которым живет это отделение. Но я каждый раз ощущаю, как пахнет, как пульсирует у тебя между ног, как у тебя в трусах все расширяется, становится скользким…

Он сплюнул на пол, повернул сестру, приставил ножницы ей к шее и повел к двери.

— На выход. Если ты последуешь за мной, я дам тебе все, я тебя целыми днями буду на члене носить.

Оба вышли в пустой коридор. Над полом тянулись лампочки ночного освещения. Примус шел за Ниной, держа ее за руку выше локтя и прижимая лезвия к ее горлу.

Глаза закатились, и Примус на ходу увидел трубки дневного освещения на потолке.

Нина остановилась, и Примус понял, что они дошли до первой двери.

— Вставляй карту, вводи код…

Примус крепко моргнул и увидел, как дрожащие руки сестры касаются светящихся кнопок.

Он встал поближе и свободной рукой стиснул ей грудь.

Дверь зажужжала, оба вошли в следующий коридор. Комната дневного пребывания. Пустая регистратура.

Примус потащил сестру за собой к двери пожарного выхода. По лестнице они спустились на первый этаж и вышли на заднем дворе. В первые секунды Примус видел только черное небо и угодил ногой в цветочный ящик. Он выпустил Нину и моргал до тех пор, пока дома, фонари и переулки не проступили из темноты.

— Хочешь со мной? Хочешь приключений?

Нина шагнула в сторону и вытащила носок изо рта. Примус отшвырнул ножницы, сплюнул и криво улыбнулся ей. Нина, напряженно глядя на него, помотала головой.

— Шлюха, — сказал Примус и бросился бежать.

70

Днем снова стояла жара, как в парилке. Зной спал только около восьми вечера.

Всю вторую половину дня до них доносилось отдаленное ворчание грозы.