Джеймс Фенимор Купер

Морские львы

Глава I

Раз это будет решено, он будет пить только горькую волну. Шекспир. «Буря»
В американских нравах заметно какое-то однообразие, которого не встречаешь в Старом Свете. Только внимательный наблюдатель несколько отличит американца восточного от американца западного, жителя северного от южного, янки от обитателя центра Соединенных Штатов, бостонца, манхэттенца и филадельфийца. Но когда подумаешь о многочисленности племен, составляющих один народ, и об обширном материке, который они занимают, то еще удивишься тому племенному сходству, которое существует между ними.

Однако несмотря на этот общий характер американского общества, есть исключения из этого однообразия: в некоторых частях Соединенных Штатов замечаем не только различие, но даже оригинальность нравов, которой нельзя не удивляться. Действующие лица этой повести принадлежат к одному из этих исключительных округов и, следовательно, не принадлежат к тому однообразному типу, который уравнивает остальную Америку.

В то время как соседние графства потеряли почти совершенно свой отличительный характер, Суффолк, одно из трех, которые охватывают территорию Лонг-Айленда и которые составляют самые старинные графства, нисколько не изменился. Суффолк остался Суффолком. Население этого графства происходит от английских пуритан, которые эмигрировали в Америку.

Прибавим, что Суффолк имеет только один приморский порт, хотя его берега гораздо пространнее, нежели остальной части Нью-Йоркского штата. Притом это не порт для общей торговли, потому что он наполнен только китоловными судами, и китовая ловля, этот трудный и еще не доведенный до совершенства промысел, составляет занятие его жителей.

Для китоловного судна необходимо, чтобы на нем был такой же порядок, как в полку или на военном корабле. Этот дух порядка существует во всех гаванях, где преимущественно занимаются ловлей китов. Таким образом, в 1810 году, времени, с которого начинается эта повесть, в Саг-Харборе не было ни одного человека, посвятившего себя этому занятию, которого не знали бы не только его товарищи по опасностям, но и все окрестные женщины и девушки. Китоловный порт, да позволят нам это выражение, ничего не значит без населения, занимающегося ловлей китов, и Нью-Йорк очень редко успевал в подобных предприятиях, хотя обращался к китоловным портам, чтобы подыскать там офицеров, способных к командованию этими экспедициями. В успехе есть нравственная сторона, и когда счастливая ловля отзовется во всех жилах местного интереса (да простят нам эти слова), то на долю смелого и неустрашимого гарпунщика, для противника и победителя морских чудовищ, выпадают народная слава, любовь, восторг и даже приятные улыбки.

Лонг-Айленд на востоке раздваивается и представляет, так сказать, две оконечности, из которых одна носит название Ойстер-Понда, тогда как другая, простираясь к Блок-Айленду, составляет мыс Монтаук. Между двумя концами вил, которые образует Лонг-Айлендский остров, находится Шелтер-Айленд, остров, лежащий между единственным в графстве Суффолк портом Саг-Харборским и совершенно сельским деревенским видом подле морских волн берега Ойстер-Понда. В первых годах текущего столетия было очень трудно найти округ более отдаленный, оазис менее многолюдный, чем Ойстер-Понд. Нужен был взгляд купца, чтобы связать эту уединенную косу земли с другими берегами и открыть сообщение между Ойстер-Пондом и остальной Америкой. Надо было воспользоваться водами, которыми Ойстер-Понд был почти окружен и из препятствия сделать средство сообщения. И теперь Ойстер-Понд находится на пути между двумя большими американскими рынками. Это было пагубным и смертельным ударом, нанесенным уединению, простоте, оригинальности этой стороны, этому уединенному на морском берегу полю, очень близкому к большому порту, от которого, однако, оно было отделено и находилось в стороне.

Был один из прекраснейших дней сентября месяца и воскресенье. Подле одной из набережных Ойстер-Понда можно было заметить шхуну, которую спустили совсем недавно и оснащение которой еще не кончили, что было заметно по парусам. Работа по причине праздника была отложена и особенно потому, что шхуна принадлежала приходскому дьякону Пратту, который жил в доме, стоящем в полумиле от берега, и владел несколькими угодьями, от которых получал довольно хороший доход.

Есть два рода дьяконов, одни духовные, другие мирские. Пратт принадлежал к последнему роду, который процветал у просвитериан. Мелочная расчетливость и скупость Пратта были всем известны. Пратт наружно был благочестив, но с ним боялись иметь дела, не потому, чтобы он мог обмануть, но потому, что он был жесток и если и не обманывал прямо, так зато редко приносил малейшую жертву благородному чувству.

Пратт был так стар, что уже интересовались завещанием, которое он мог бы сделать. С ним жила племянница, единственная дочь и сирота его брата Израиля Пратта. Она была столь же бескорыстна, как ее дядя скуп, и часто он упрекал ее за милостыню и благотворительность или за услужливость, которые он называл расточительностью. Но Мария, казалось, не слушала замечаний своего дяди и продолжала исполнять свою обязанность с приятностью и кротостью. Окрестные кумушки думали, что Пратт не оставит своего богатства бедной Марии, но отдаст его церкви.

Суффолк первоначально был заселен эмигрантами из Новой Англии, и в нем остались те же нравы, как и в Коннектикуте. Там небольшие услуги, за которые в других местах ничего не берут, очень тщательно вносятся в счетную книгу.

Самый язык заражен этим корыстолюбивым чувством. Если провести несколько месяцев у друга, то, следуя обыкновенному английскому выражению, это называется не посещением, а наймом: считают самым естественным платить другу так же, как и в гостинице. Даже было бы очень неблагоразумным остановиться на несколько времени в доме Новой Англии и не дать расписки в виде обеспечения на случай, если уезжая не можешь заплатить за свои расходы. Обычаи дружбы и откровенности, которые существуют везде между друзьями и родственниками, здесь совершенно неизвестны, и каждая услуга оценена.

Однако же рядом с этими обычаями есть качества, смягчающие их строгость, о которых потом мы будем иметь случай говорить.

Мария совсем не подозревала этого, но привычки, скупость, неопределенная надежда, что молодая девушка может вступить в выгодный брак, который некогда позволит возвратить свои расходы, заставили Пратта деньги, затраченные на ее воспитание, содержание или удовольствия, вносить в расходную книгу, которую он вел с особенной точностью. Что касается чувства личного достоинства, которое не позволяет человеку действовать таким образом, так оно было ему совершенно чуждо. В то время, с которого начинается эта повесть, тайный счет дяди для его обожаемой племянницы дошел за издержки на воспитание, содержание, квартиру, стол, расходные деньги до тысячи долларов, которые были действительно израсходованы. Пратт был низко и гнусно скуп, но честен. В счете не было ни одной копейки лишней, большая часть статей, за которые он мог бы требовать уплаты, были подведены под очень скромные итоги.

Глава II

Черт возьми! Я видел, как ваша племянница оказывала больше внимания слуге графа, чем когда-либо оказывала мне; я видел ее в винограднике. Шекспир. «День короля»
В воскресенье, о котором идет речь, Пратт отправился, как обыкновенно, в молельню своего прихода, но вместо того чтобы оставаться там и выслушать проповедь, которую говорят после полудня, он сел в тележку и воротился домой.

Довольно красивый двухэтажный дом, выстроенный по обычаям графства Суффолкского из дерева, на краю луга и богатого плодового сада, в котором заметны были четыре длинных ряда прекрасного орешника, был жилищем Пратта.

Мария стояла на крыльце и, казалось, ждала с нетерпением своего дядю. Он передал вожжи негру, который не был уже невольником, но, происходя от давнишних невольников Пратта, согласился поселиться подле фермы, на которой он работал за половинную цену.

— Ну, — сказал Пратт, подходя к своей племяннице, — каково ему теперь?

— О, дядюшка, я считаю невозможным, чтобы он выздоровел, и прошу вас послать в порт за доктором Сэджем.

Мария говорила о Саг-Харборском порте, в котором доктор, названный ею, пользовался заслуженной известностью.

Несколько недель тому назад корабль, который, без сомнения, плыл в Нью-Йорк, высадил на Ойстер-Пондский берег старого и неизлечимо больного матроса.

Он родился на острове, который назывался Мартас-Виньярд, виноградником Марты, и, по обычаю молодых людей этого острова, оставил его, достигнув двенадцатилетнего возраста, и почти пятьдесят лет не был на родине. Этот матрос по имени Томас Дагге, чувствуя неизлечимую болезнь, возвращался умереть на родину и высадился на Ойстер-Пондском берегу в ста милях от его родного острова, до которого он еще надеялся доехать.

Дагге был беден, по его признанию, неизвестен и без друзей. Однако же у него был довольно тяжелый чемодан, похожий на те, которыми пользуются матросы на купеческих кораблях. Казалось, что он сделал столько же путешествий, как и его владелец, который успел спасти его из трех кораблекрушений. Но когда он открыл этот чемодан, то содержание его оказалось небольшой ценности.

По высадке на берег этот человек условился с одной вдовой, близкой соседкой Пратта, и нанял у нее квартиру до тех пор, пока будет в состоянии возвратиться в Виньярд. Дагге много прогуливался и старался поправиться.

Когда Дагге еще мог ходить, он встретился с Праттом, и как это ни казалось невероятным племяннице, но между Праттом и этим чужеземцем завязалась приязнь, чтобы не сказать искренняя дружба. Пратт обыкновенно старался не заводить тесной связи с людьми бедными, а вдова Уайт часто говорила всем, что у ее жильца нет и гроша медного. Но у него были вещи, необходимые для моряков, и по этому случаю он обратился к Росвелю Гарднеру, или Гарднеру, как его называли, молодому моряку, известному в Ойстер-Понде, бывавшему не только на ловле китов, но и на охотах за тюленями, и который в настоящее время находился на шхуне Пратта в качестве капитана. Благодаря посредству Гарднера эти вещи, которые уже не могли быть полезны Дагге, были отосланы и проданы с выгодою для матроса в Саг-Харборе.

Как удивились все, когда узнали, что Пратт купил и спустил новый корабль. Между тем как все соседи терялись в догадках о причине, заставившей Пратта в его годы сделаться путешественником, Мария приписывала это какому-то тайному и могущественному влиянию, которое имел на него больной чужестранец. Пратт проводил теперь половину своего времени в разговорах с Дагге, и несколько раз, когда племянница относила ему кушанья, она находила его рассматривающим вместе с Праттом одну или две старые морские карты. Но лишь только она входила, они меняли разговор и никогда не позволяли вдове Уайт присутствовать при этих тайных совещаниях.

Пратт не только купил шхуну и приказал спустить в море, но и отдал ее в распоряжение молодого Гарднера. Гарднер, которому было двадцать шесть лет, родился в Ойстер-Понде и происходил из одной из лучших фамилий страны, поселение которой на острове относилось к 1639 году. Эта фамилия очень разрослась и разделилась на множество ветвей, но в новой стране имя Гарднера служило честью для всех, кто носил его, хотя Росвель Гарднер был небогат и сирота без отца и матери, как Мария, но своему имени был обязан истинным уважением. Выйдя в пятнадцать лет из провинциальной школы, он поступил на корабль и сделался вторым на китоловном судне. Можно только представить, каково было его счастье, когда Пратт пригласил его в капитаны своей шхуны, которую уже назвали «Морским Львом». Мария Пратт следила за развитием этого дела то с печалью, то с удовольствием, но всегда с любопытством. Она ощущала сильную горечь, видя, что эта любовь к деньгам, которою был одержим ее дядя, обнаружилась в последние годы его жизни, уже подходившей к концу. Удовольствие, которое почувствовала Мария Пратт, наша героиня, было очень естественно. Не возвысился ли Росвель Гарднер? Но в глазах Марии Пратт, у которой вера в Искупителя мира была сильна и горяча, густое облако покрывало всю эту славу и подымалось между нею и Гарднером: он не верил и не сознавал вполне божественности Искупителя мира.

Вот почему уже два года Мария Пратт не принимала руки Гарднера, хотя любила его и, сопротивляясь столь же сильной, как и искренней страсти молодого моряка, боролась с собственным своим сердцем, в котором столь же сильная любовь женщины сражалась с глубоким чувством святой религиозной обязанности.

Но Мария радовалась, видя Гарднера, получившего командование «Морским Львом». Она не знала, к какому берегу должно было отправиться маленькое судно, шхуна в сто сорок тонн, но каково бы ни было назначение, она будет сопутствовать ему своими мыслями и молитвами. Вот что чувствовала Мария и в чем тайно признавалась себе самой.

Сам же Пратт не противился соединению обоих молодых людей, и даже некоторые из Ойстер-Понда думали, что Пратт верил в будущность Гарднера, которому он, после своей смерти, мог оставить все свое имение и племянницу.

Когда его племянница предложила ему послать за доктором Сэджем, то он не сразу согласился на это, не столько по поводу издержек, но по более важной причине. Чтобы сказать все, ему не хотелось сближать Дагге с кем бы то ни было, потому что этот последний открыл ему тайны, которым он приписывал большую важность, хотя тот до сих пор скрывал от него первую и самую главную.

Однако же какое-то чувство стыда заставило Пратта послушаться совета своей племянницы и послать за доктором.

— Надо, Мария, довольно далеко ехать в объезд, чтобы достигнуть порта, — тихо сказал дядя после долгого молчания.

— Корабли уходят и возвращаются в несколько часов.

— Да, да, корабли, но позволено ли, дитя, употреблять корабли в день субботний?

— Я думаю, сударь, что всегда позволено делать добро, даже и в праздники.

— Да, если уверены, что из этого выйдет что-нибудь хорошее. Всем известно, что Сэдж превосходный доктор, но половина денег, которые дают людям этого же звания, составляют потерянные деньги.

— Но я думаю, что наша обязанность помогать несчастным, и я боюсь, что Дагге не проживет и недели, — сказала Мария, — и не желала бы думать, что он умрет, не сказав, что мы сделали все возможное для его спасения.

— Мы так далеко от порта, что было бы бесполезным послать туда кого-нибудь, и деньги, которые бы дали ему, были бы также потерянными.

— Я уверена, что Росвель Гарднер согласился бы туда отправиться, и при этом он не попросил бы денег.

— Да, это правда, я должен то же сказать о Гарднере, что этот молодой человек самый рассудительный из всех мне известных, и я с удовольствием возлагаю на него все свои поручения, потому что я люблю иметь дело с ним.

Мария знала это очень хорошо. Пратт несколько раз пользовался снисходительностью молодого человека и получал от него добровольные услуги, за которые следовало бы платить. Молодая девушка, вспоминая о нем, покраснела. Покраснела ли она за своего дядю? Или мысль о том, что Росвель делал одолжение ее дяде, смешалась со смущением, которое она чувствовала?

— Итак, сударь, — сказала через несколько минут племянница, — мы можем послать за Росвелем.

— Те, которых посылают за доктором, спешат, и я уверен, что Гарднер сочтет необходимым нанять лошадей, чтобы переехать Шелтер-Айленд, и потом бот, чтобы доплыть до порта. Если он не найдет бота, то ему, может быть, нужна будет лошадь, чтобы доскакать до входа в губу. С пятью долларами едва ли это сделаешь.

— Если бы понадобилось пять долларов, так Росвель скорее отдаст их из своего кошелька, нежели попросит другого помочь в деле благотворительности. Но нет нужды в лошади, вельбот стоит подле берега, и он может им воспользоваться.

— Это правда, я и позабыл о вельботе. Так как вельбот есть, то привезти доктора сюда можно довольно скоро, и я думаю, что имущества Дагге будет достаточно для уплаты за посещение доктора.

В эту минуту Мария опечалилась еще более, чем была при приходе своего дяди, и, увидев подходившего Росвеля, она вошла в дом, оставив на крыльце молодого человека и Пратта. После того как последний сделал Росвелю самые мудрые наставления, тот поспешно отправился к берегу, чтобы взять судно.

Глава III

Не все то золото, что блестит, вы часто это слышите; и не один человек продал свою жизнь, чтобы только посмотреть на мою наружность. Шекспир. «Венецианский купец»
Лишь только он ушел, Пратт отправился к скромному жилищу вдовы Уайт. Дагге был очень слаб, но не слишком много страдал. Он сидел в старом кресле и еще мог говорить. Он не знал всей опасности и, может быть, в эту минуту надеялся прожить еще много лет. Пратт вошел в то самое время, когда вдова шла навестить знакомую, жившую по соседству, с которой она с давних пор имела обыкновение советоваться. Она увидала Пратта издалека и воспользовалась этим случаем, чтобы уйти, инстинктивно понимая, что ее присутствие будет лишним при разговоре двух людей. Что был за предмет этих тайных разговоров, вдова Уайт не могла знать. Но по ее разговору с соседкою можно было видеть, что она думала.

— Опять Пратт! — вскричала вдова Уайт, спеша в комнату, в которой жила ее приятельница. — Он в третий раз приходит ко мне со вчерашнего утра. Это что-нибудь да значит!

— О, Бетси, он посещает больного, вот чем оправдывает он свои частые посещения.

— Вы забыли, что нынче суббота, — прибавила вдова Уайт.

— Самый лучший день для добрых дел, Бетси.

— Я это знаю, но для одного человека слишком часто посещать больных три раза в сутки.

И обе женщины вошли в другую комнату, где мы оставим их спорить.

Пока эти две женщины разговаривали, Пратт уведомил больного, что он послал для него за доктором.

— Мне ужасно видеть ваши страдания и не быть в состоянии помочь им. Облегчать страдания души и тела, как и мучение совести, не составляет ли самую приятную обязанность христианина? Да, я послал Гарднера в порт, и через два или три часа он будет здесь с доктором Сэджем.

— По крайней мере, я уверен, что буду иметь средства заплатить, — сказал неуверенно Дагге, что очень испугало его друга.

Пратт немного подумал и воротился к предмету, о котором он обыкновенно говорил в своих тайных совещаниях с Дагге.

— Надо, чтобы вы сами показали мне это место на карте, где находятся эти острова. Самое лучшее — видеть своими глазами.

— Вы забыли мою клятву, Пратт. Мы все поклялись на Библии не объявлять места, где находятся эти острова, до двадцатого года. Тогда мы можем делать, что нам угодно. Но карта лежит в моем чемодане, и не только острова, но даже берега на ней ясно обозначены, так что всякий моряк может найти их. Пока жив, я сберегу этот чемодан. Когда выздоровлю, я взойду на палубу «Морского Льва» и скажу вашему капитану Гарднеру все, что ему нужно знать. Счастье того, кто пристанет к одному из этих островов, будет упрочнено.

— Да, я об этом-то и думал, Дагге. Но как я могу быть уверен, что другой корабль не предупредит меня?

— Потому что моя тайна принадлежит только мне одному. Нас на бриге было семеро. Из семи четверо умерло от горячки на островах, капитан упал в море и утонул во время шквала. Остались только Джек Томсон, и я. Думаю, что Джек именно тот самый человек, о котором с полгода назад говорили, что его убил кит.

— Джек Томсон — имя столь общее, что в этом нельзя быть уверенным. Притом же, если предположить, что он был убит китом, то прежде этого случая он мог бы рассказать тайну дюжине человек.

— В этом ему препятствовала его клятва. Джек клялся, как и мы все, а он человек неспособный забыть свое слово. Есть еще повод думать, что Джек не мог нарушить свою клятву, — сказал через несколько минут Дагге. — Джек никогда не мог показать широту и долготу, и он не вел журнал. Не имея ясного указания, его друзья могут искать целый год и не найти ни одного острова.

— Вы думаете, что пират не обманул, говоря вам об этой стране и скрытом сокровище? — грустно сказал Пратт.

— Я поклялся бы, — отвечал Дагге, — что он сказал правду, как будто я сам видел ящик Они принуждены были уехать, иначе никогда не оставили бы столько золота в столь пустынной стране, но они его там оставили, по словам умирающего.

— Умирающего? Вы хотите сказать, пирата, не так ли?

— Конечно; мы были посажены в одну темницу, и у нас было довольно времени, чтобы переговорить более двадцати раз, прежде чем он был сброшен с своих последних качелей. Когда узнали, что у меня ничего нет общего с пиратами, я получил свободу и возвращался на Виньярд в надежде найти там какой-нибудь корабль, чтобы отправиться отыскивать эти два сокровища, когда меня высадили здесь. Что за нужда, что корабль отправится из Ойстер-Понда или Виньярда?

— Без сомнения. Ну, столько же, чтобы вас убедить и успокоить, как и по другим причинам, я купил «Морского Льва» и пригласил молодого Росвеля Гарднера капитаном корабля. Через восемь дней шхуна будет готова отправиться, и если все случится, как говорите вы, это будет хорошее путешествие. Теперь вам остается только одно исполнить: снабдить меня морской картой, чтобы я хорошенько ее изучил до отплытия шхуны.

— Не хотите ли вы сами отправиться, Пратт? — сказал с удивлением матрос.

— Нет, совсем нет, — отвечал Пратт. — Я теперь довольно стар для такого продолжительного путешествия. Но я рискую частью моего состояния и очень естественно, что желал бы взглянуть на эту карту.

— Капитан Гарднер, — уклончиво отвечал моряк, — будет иметь довольно времени для изучения этой карты, пока он причалит к какой-нибудь из пристаней. Если же, как я думаю, мне суждено будет плавать вместе с ним, то для меня нет ничего легче, как показывать ему дорогу и расстояния.

За этим ответом последовало долгое молчание. Бедный больной, без друзей, среди чужестранцев, Дагге скоро понял характер Пратта и счел за лучшее средство заинтересовать того, кто мог быть ему полезным.

После долгого молчания Пратт первый нарушил тишину.

— Я очень заинтересовался, — сказал он, — этим богатством. Если бы даже Гарднер и успел его открыть, то эти деньги могут иметь законных владельцев.

— Им трудно было бы доказать свои права, если то, что говорил мне пират, правда. Это золото, по его словам, собрано по всем странам. И все это было так смешано и так спутано, что даже и молодая девушка не могла бы отличить тут от других вещей подарка своего возлюбленного. Это была добыча трехлетнего крейсирования, и большую часть ее променяли в различных портах, чтобы заплатить таможенникам, чтобы они молчали.

— Обдумайте ваши слова, любезный друг, они не совсем приличны, сегодня праздник

Глаза Дагге выразили что-то насмешливое. Однако он терпеливо перенес выговор, сделанный ему Праттом, не дав на него никакого ответа.

Пратт после полудня ходил два раза в домик вдовы Уайт.

Когда он пришел во второй раз, то увидал вельбот, возвращающийся из Шелтер-Айленда, и с помощью подзорной трубы узнал доктора Сэджа. Пратт тотчас же поспешил воротиться в домик, чтобы сказать Дагге нечто не терпящее промедления.

— Судно плывет, — сказал он, садясь подле него, — и доктор скоро будет здесь. Прежде чем придет доктор Сэдж, я вам, Дагге, дам совет. Если вы будете много говорить, то это может вас обеспокоить, и вы можете дать ложное понятие о состоянии вашего здоровья, ваш пульс будет скоро биться от продолжительного разговора и кровь бросится в лицо.

— Я понимаю вас, господин Пратт, моя тайна и останется моей; никакой доктор не выманит у меня слов более, нежели я сочту нужным сказать.

Вскоре после этого вошел доктор Сэдж. Это был человек образованный, умный и наблюдательный. Как искусный практик, он скоро понял состояние матроса. Пратт же ни на минуту не оставлял его, и ему-то он сообщил свое мнение о больном, когда они отправились домой.

— Этот бедный человек близок к своему концу, — сказал холодно доктор, — и медицина нисколько не поможет ему. Он проживет еще месяц, хотя я нисколько не удивлюсь, если услышу, что он умрет через час.

— Итак, вы думаете, что он так близок к смерти! — вскричал Пратт. — Я надеялся, что он доживет до отплытия «Морского Льва» и что путешествие поправит его здоровье.

— Уже ничто не поправит его здоровья, вы можете быть в этом уверены. Он из Ойстер-Понда?

— Он родился где-то на востоке, — отвечал Пратт. — У него нет здесь ни друзей, ни знакомых. Я думаю, что его имущества хватит на покрытие всех его издержек.

— Если у него нет многого, так нечего и говорить об уплате мне тотчас же, — отвечал доктор, который, делая это замечание, понял очень хорошо слова Пратта.

— Вы всегда добры, доктор, но Дагге…

— Этот человек называется Дагге? — спросил доктор.

— Я думаю, потому что он так называет сам себя, хотя никогда нельзя быть уверенным в том, что говорят подобные люди.

— Это правда, праздношатающийся моряк, как я заметил, большой лжец, по крайней мере, я находил их такими. Если имя этого человека действительно Дагге, то он должен быть из Виньярда. Там много Дагге.

— Есть Дагге и в Коннектикуте, я уверен.

— Но всем известно, что там это имя очень уважаемо, а колыбель этого рода есть Виньярд. Во взгляде этого человека есть что-то виньярдское. Я уверен, что он давно там не был.

Пратт готов был задохнуться. Он видел, что ему предстоит спор, которого он более всего опасался; он отшатнулся, как будто к его груди приставили шпагу.

В это время Мария вышла на крыльцо встретить своего дядю и доктора. Ей не нужно было спрашивать, потому что выражение его физиономии выказывало все.

— Ему очень худо, любезная Мария, — сказал доктор, садясь на одну из скамей, — и я не могу дать никакой надежды. Если у него есть друзья, которых он жаждет видеть, если есть дела, которые надо кончить, так ему надо сказать правду и притом немедля.

— Он уже давно не слыхал о своих друзьях, — прервал Пратт, которым страсть до того овладела, что он позабыл осторожность и то, чему он подвергался, сознаваясь в том, что ему было известно, где родился больной. Он присовокупил даже, что тот уже более пятидесяти лет не был в Виньярде, и во все это время там о нем не слыхали.

Доктор заметил противоречие в словах Пратта, и это заставило его задуматься, но он был слишком умен, чтобы это обнаружить.

Напились чаю, и доктор удалился.

— Надо уведомить его друзей, — сказал он, когда они шли к берегу, подле которого стояло судно, совершенно готовое к отплытию, — не должно терять ни одного часа. Теперь, я думаю, корабль «Бриллиант», капитан Смит, должен отвезти в Бостон груз — деревянное масло, и завтра же судно отправится. Мне стоит написать только слово с этим кораблем, и я держу десять против одного, что он остановится около того берега прежде, нежели минует мель, и письмо, адресованное на имя Дагге, не может не дойти к кому-нибудь из его родных.

Предложение доктора бросило Пратта в холодный пот, но он не смел ему противоречить. Он купил «Морского Льва», пригласил Росвеля Гарднера и израсходовал значительную сумму денег в надежде запустить руку в дублоны, уже не говоря о мехах, когда все эти расчеты могли уничтожиться вмешательством грубых и жадных родных. Оставалось только одно средство: терпение, и Пратт постарался им запастись.

Пратт проводил доктора только до границ своего фруктового сада. Для члена молельни было предосудительно выходить в субботу, и Пратт опомнился вовремя, чтобы избежать толков своих соседей. Правда, он мог сделать исключение для доктора, но нравоучители, когда они захотят, не останавливаются на этих подробностях. Лишь только доктор ушел, как Пратт воротился в жилище вдовы Уайт. Тут он сделал больному новый долгий, утомительный допрос. Бедный Дагге очень устал от этого разговора, но мнение, высказанное доктором Сэджем, что близка смерть старого матроса, и угроза, что приедут родные из Виньярда, чтобы осведомиться о том, что мог оставить отсутствующий, сильно подействовали на Пратта. Если бы ему удалось теперь узнать самое главное, «Морской Лев» мог бы выиграть довольно времени у своих противников, даже если бы Дагге открыл тайну, и другой корабль отправился бы в эту экспедицию.

Его собственная шхуна уже готова была отплыть, тогда как для снаряжения другого судна нужно было еще время.

Но Дагге оказался не откровеннее прежнего. Он воротился к своему первому рассказу об открытии островов, на которых находились тюлени, и много говорил о смирном нраве и большом количестве этих животных. Человек мог ходить среди них, не вызывая ни малейшей их боязни. Одним словом, экипаж, составленный из отборных моряков, мог бы их перебить, содрать кожу и собрать жир, и это было бы похоже на простое собирание долларов на дороге.

Этот рассказ в высшей степени возбудил алчность Пратта. Никогда еще любовь к наживе не овладевала сердцем Пратта с таким деспотизмом.

Дагге ничего не скрыл от Пратта, исключая широту и долготу места. Все искусство Пратта, а оно было велико, не могло выманить у моряка этих данных, без которых все прочие были бесполезны, и старик, стараясь овладеть тайной, получил столь же сильную лихорадку, как и Дагге, но все было тщетно.

Этот разговор происходил в тот час, в который у больного усиливалась лихорадка. Он сам очень воодушевился, изображение богатства способствовало ухудшению его болезни. Напоследок усталость и истощение положили конец сцене, которая сделалась слишком драматическою и уже переходила в отвратительную.

Сам же Пратт, воротившись домой вечером, знал очень хорошо, что ум его далеко не в том состоянии, в каком он должен был быть в праздник, и боялся встретить спокойный взгляд своей племянницы, благочестие которой было столь же просто, как и искренно. Вместо того чтобы вместе с нею предаться молитвам, которые обыкновенно читались в этот час у него в доме, он прогуливался до поздней ночи в саду. Мамона занял в его сердце место молитвы, но привычка в нем была еще столь сильна, что он не смел еще открыто поставить идола в присутствии Бога.

Глава IV

О! не оплакивайте их, они не страдают более. О! не оплакивайте их, ибо они не плачут более; ибо их сон глубок, хотя их изголовье холодно и твердо на старом кладбище. Байли
На другой день в доме Пратта все встали очень рано. В то время как солнце казалось выходящим из вод, Пратт и Мария встретились на крыльце дома.

— Вот вдова Уайт, и она кажется очень озабоченною, — тоскливо сказала племянница, — я боюсь, чтобы больному не сделалось хуже.

— Вчера вечером, — сказал дядя, — ему было лучше, хотя он от разговора немного устал. Этот Дагге большой болтун, уверяю тебя, Мария.

— Он не будет более болтать, — вскричала вдова Уайт, которая подошла довольно близко и могла расслышать последние слова Пратта. — Он более не скажет ни хорошего, ни худого.

Пратт был так поражен этой новостью, что онемел. Что же касается Марии, она только выразила свое сожаление, что больной так скоро умер и ему было так мало времени для приготовления к смерти, что она считала самым важным делом.

Впрочем, вдова торопливо передала все подробности происшествия.

Оказалось, что Дагге умер ночью, а вдова только за несколько минут перед своим приходом нашла его холодным и окоченевшим. Хотя смерть в эту минуту казалась довольно неожиданною, но нельзя было сомневаться в том, что продолжительный разговор ускорил ее, чего, впрочем, никто не знал. Непосредственной причиной смерти было удушье, как это часто случается в последней степени чахотки.

Было бы несправедливо утверждать то, что эта внезапная смерть не произвела никакого впечатления на чувства Пратта. В первую минуту он подумал о своих летах, о будущем, которое было впереди. Эти размышления занимали его целые полчаса, но мало-помалу мамона снова вступил в свои права, и страшные образы заменились другими, которые он нашел очень приятными. Наконец, он серьезно подумал о том, чего требовали от него обстоятельства.

Так как в смерти Дагге не было ничего необыкновенного, то не было нужды в присутствии властей. Затем оставалось отдать необходимые приказания относительно погребения и тщательного сбережения имущества умершего.

Пратт велел перенести к себе чемодан Дагге, вынув перед тем ключ из кармана его жилета, а потом распорядился его погребением.

Пратт при виде трупа провел еще тягостные полчаса. Эта бесчувственная оболочка лежала тут, забытая своим бессмертным гостем и совершенно равнодушная к тому, что так занимало обоих. Выражение вечности отпечаталось на этих отцветших и побледневших чертах. Если бы было принесено все золото Индии, Дагге не мог бы протянуть руки и до него дотронуться.

Тело оставалось в доме вдовы Уайт, и уже на другой день утром его отнесли на кладбище и похоронили среди могил неизвестных.

Тогда только Пратт счел себя единственным хранителем великих тайн Дагге.

В его распоряжении были морские карты, и Дагге уже более никому не мог показать их. Если друзья умершего узнают об его смерти и приедут за его имуществом, то очень вероятно, что они не найдут никакого объяснения касательно островов, изобилующих тюленями, или богатства, скрытого пиратом.

Он сделал более, он увеличил обыкновенную предосторожность и уплатил даже из своего кошелька долг усопшего вдове Уайт, который составил десять долларов. Во избежание же подозрений, которые окружающие могли возыметь по поводу такой большой щедрости, он сказал, что обратится к друзьям матроса и в том случае, если они не могут заплатить его издержек, он велит продать имущество покойника.

Он также заплатил за гроб и могилу, как и за довольно значительные издержки по погребению.

Чемодан был перенесен в большой кабинет, выходивший в спальню Пратта. Когда он закончил все дела, то отправился туда вооруженный ключом, который мог ему открыть, по его мнению, столь великое сокровище.

Для Пратта была весьма торжественною та минута, в которую он открыл чемодан. Конечно, ему ничего не представилось похожего на богатство, когда все, что осталось после Дагге, явилось глазам Пратта. Часть имущества Дагге была продана для удовлетворения его расходов. То, что осталось в чемодане, было приготовлено к теплому климату и носило следы долгого употребления. В нем были две морские карты, испачканные и разорванные, на которые Пратт набросился, как ястреб бросается на свою добычу.

Но в эту минуту он ощутил такую дрожь, что был принужден сесть в кресло и немного отдохнуть.

Развертывая первую карту, Пратт увидал, что это была карта Южного полушария. На ней ясно было обозначено несколькими чернильными точками три или четыре острова с широтою … ° и долготою … °, написанными по краям. Мы не назовем здесь цифр, находящихся на карте, потому что это открытие еще и теперь важно для тех, которые владеют тайною, и расскажем повесть только с этими исключениями.

Пратт едва дышал, уверившись в этом важном обстоятельстве, и его руки так тряслись, что карта дрожала в пальцах. Потом он прибегнул к средству, которое вполне обрисовало его характер: он вписал широту и долготу в записную книжку, которую всегда носил с собой; потом сел и очень тщательно выскоблил перочинным ножиком на морской карте обозначение островов и цифры, которые на ней находились. Окончив это, он почувствовал себя освобожденным от большой тяжести. Но это было еще не все.

Морские карты, назначенные для шхуны, лежали на столе в его комнате. Он начертил на одной из этих карт, как только мог лучше, острова тюленей, которые он соскоблил с карты Дагге. Также он написал там те цифры, которые, как уже было сказано, мы не можем открыть.

Потом он открыл вторую карту: то была карта Вест-Индии с особенными на ней отметками некоторых местностей. Одна из этих местностей так была обозначена, что нельзя было сомневаться в том, что она принадлежала пиратам.

Сама местность была обозначена карандашом, который легко было вытереть резинкой. Сверх того, Пратт соскреб ножичком то место, на котором были обозначены пункты, и затем мог быть уверен в том, что никакой глаз не откроет того, что он сделал. Обозначив эту местность на своей карте Вест-Индии, он положил морские карты Дагге в чемодан и закрыл его. Он уже написал на бумаге все подробности, которые слышал от самого Дагге, и полагал, что теперь обладает всеми сведениями, которые могли сделать его самым богатым человеком графства Суффолк

Когда он встретился со своею племянницею, то Мария была удивлена веселости своего дяди так скоро после похорон.

Это произошло оттого, что у него было легко на сердце. Дагге, ведя его шаг за шагом к своей цели, упорно отказывался рассказать эти частности, которые никак нельзя было открыть и незнание которых делало бесполезным все предварительные расходы, которые сделал Пратт. Но смерть Дагге подняла завесу, и Пратт считал себя единственным обладателем тайны.

Тотчас же после открытия широты и долготы на морских картах Пратт отправился на берег, желая видеть, как Росвель Гарднер завершал оснащение «Морского Льва».

Молодой человек работал изо всех сил вместе с матросами, которых он уже нанял. Шхуна была спущена на воду, и по временам деревенская тележка или двуколка, запряженная быками, провозила на набережную съестные припасы, которые складывали в магазин. Клади не было, потому что корабль, отправляющийся на охоту за тюленями, нуждается только в соли и съестных припасах. Одним словом, работа шла быстро, и капитан Гарднер объявил нетерпеливому хозяину, что через неделю корабль будет готов отправиться.

— Я успел пригласить офицера, в котором нуждался, — продолжал Росвель Гарднер, — и он теперь в Бонингтоне, где отыскивает людей для экипажа. Нам нужно полдюжины моряков, на которых мы могли бы положиться, а затем мы возьмем кого-нибудь из наших соседей, еще новичков.

— Ну, — весело сказал Пратт, — у вас будет много рекрутов; они стоят дешевле и притом приносят больше выгод своим владельцам. Что же, капитан Гарднер, дела в ваших руках идут очень хорошо, я оставлю вас, а после обеда скажу вам несколько слов наедине.

Через час или два Пратт и его племянница сидели за столом вместе с двумя другими особами.

Рыба в здешних местах составляет главную ежедневную пищу тех, которые живут подле морских берегов.

Гости, собравшиеся у Пратта, кроме его самого, были Мария, Росвель Гарднер и пастор Уитль. Рыба была превкусная, и все хвалили Марию за умение ее приготовлять. Но Мария была печальна. Она еще не освободилась от грустного впечатления, которое поселили в ней недавняя смерть Дагге и погребение его. К этому присоединилась мысль о близком путешествии Росвеля Гарднера, о состоянии его ума и образа мыслей касательно религиозных верований в минуту предприятия опасной экспедиции.

Она несколько раз высказывала свое желание пастору, чтобы он поговорил с Росвелем. Пастор обещал, но поступал так же, как и его прихожане, которые забывали платить ему: он никогда не вспоминал об этом.

Росвель же Гарднер оставался в неверии, или, что одно и то же, под влиянием некоторых мнений, которые противоречили всему, что церковь проповедовала со времен апостольских. По крайней мере так думала Мария; так же думаем и мы. Росвель Гарднер пил одну только воду, тогда как другие гости пили и воду и ром.

— Я очень жалел, что моя последняя поездка в Коннектикут не позволила мне увидеть бедняка, которого так скоро вынесли из дома вдовы Уайт, — заметил пастор. — Мне говорили, что больной родился на востоке.

— Так думает доктор Сэдж, — отвечал Пратт, — капитан Гарднер предложил съездить за доктором в моей шлюпке (и Пратт сделал ударение на притяжательном местоимении). Но можно ли помочь моряку, у которого страдают легкие!

— Этот бедняк был моряк, а я и не знал, чем он занимался. Он не из Ойстер-Понда?

— Нет, у нас здесь нет никого по фамилии Дагге, принадлежащей Виньярду. Большая часть Дагге — моряки, и этот человек занимался тем же, хотя я от него ничего не слыхал и заключаю это только из некоторых слов, вырвавшихся у него в разговоре. — Пратт думал, что таким образом, не затрудняясь, может скрыть истину, поскольку никто не присутствовал при его тайных разговорах с Дагге. Но предполагать, что вдова Уайт не принимала никакого участия в разговоре, происходившем под ее кровлей, значило не знать ее характера. Это было совсем иначе: любопытная женщина не только старалась подслушивать, но даже провертела дыру, сквозь которую могла слушать и видеть все, что происходило между Праттом и ее постояльцем.

— Бетинг Джой пришел с берега и желает видеть хозяина, — сказал старый негр, который прежде был невольником, а теперь поддерживал свою жизнь, работая для дома.

— Бетинг Джой! Я надеюсь, что он не пришел за рыбой, которую мы съели, потому что немного поздно, — сказал смеясь Росвель.

— Я отдал за нее полдоллара, вы видели, как я платил, капитан Гарднер?

— Я думаю, сударь, что он пришел не за этим. Джой привел незнакомого, которого высадил на берег. Но вот и он, сударь.

— Незнакомого? Что он за человек?

Было приказано принять его, и Мария, лишь только увидала его, как тихо встала и пошла за прибором, чтобы и он поел рыбы.

Глава V

Чужеземец! Я бежал из обители скорби, чтобы упасть перед гробницей Коннох Марана: я нашел, что шлем моего начальника и его лук еще висят на нашей стене. Кемпбелл
— Земноводное! — заметил в сторону Росвель Гарднер, обращаясь к Марии при входе незнакомца с Бетинг Джоем.

Последний пришел только выпить стакан воды с ромом, и лишь только негр поднес его ему, как он вытер рот ладонью, поклонился и ушел. Что касается до незнакомца, то выражение, которое позволил себе Росвель Гарднер, было очень многозначительно. Оно заслуживает краткого объяснения. Слово «земноводное» было прилагаемо к большому числу моряков-китоловов, охотников за тюленями, живущих на восточной стороне Лонг-Айленда, на Виньярде, в окрестностях Бонингтона и, может быть, близ Нью-Бедфорда.

Люди, к которым особенно подходило это прозвище, были матросы, не будучи моряками в точном смысле этого слова.

Незнакомца, по обыкновению, пригласили за стол. Он без церемонии принял приглашение, и Мария по его аппетиту должна была подумать, что он доволен ее поваренным искусством. Незнакомец нанес последний удар рыбе, и после того на блюде осталось очень мало. Потом он выпил стакан воды с ромом и выказал намерение приступить к делу, по которому пришел. До сих пор он ничем не объяснял причины своего посещения, заставляя Пратта теряться в догадках.

— Рыба хороша, — холодно сказал незнакомец, считая себя вправе сказать свое мнение по этому поводу, — но в Виньярде мы не бедны в этом отношении.

— В Виньярде? — прервал Пратт, не слушая того, что незнакомец мог сказать далее.

— Да, сударь, в Виньярде, потому что я принужден был прибыть оттуда. Может быть, я должен объявить вам, кто я такой: я прибыл с Виньярда, и зовут меня Дагге.

Пратт, который в это время намазывал масло на хлеб, уронил нож на тарелку.

Дагге и Виньярд были два слова, которые роковым образом прозвучали в его ушах. Возможно ли, чтобы доктор Сэдж имел время так скоро послать известие в Виньярд! И это «земноводное» соседнего острова не пришло ли похитить у него его сокровище? Притом Пратт был так смущен, что никак не мог сознать своего положения. Он даже думал, что все истраченное им на оснащение «Морского Льва» потеряно и что он может дать отчет перед судом о тех сведениях, которые он отобрал у умирающего.

Однако, немного подумав, он превозмог свою слабость и, слегка наклоня голову, поклонился незнакомцу, как будто хотел сказать ему: добро пожаловать!

Никто, кроме Пратта, не знал мыслей, его занимавших, и через несколько минут незнакомец объяснил причину своего посещения.

— Дагге очень многочисленны в Виньярде, — сказал он, — и если вы назовете кого-нибудь, то весьма не легко узнать, к какому семейству он принадлежит. Несколько недель назад тому один из наших кораблей воротился из Гольм-Голя и сообщил нам, что он встретил бриг, идущий из Нью-Гавена, который его уведомил, что экипаж высадил на ойстер-пондский берег моряка по имени Томас Дагге, виньярдца, который возвращался после пятидесятилетнего отсутствия. Это известие распространилось по всему острову и наделало много шума между всеми Дагге. Много виньярдцев шатается по свету, и некоторые из них возвращаются на остров умирать. Так как большая часть их приносит с собою что-нибудь, то их возвращение всегда считают хорошим признаком. Поговорив со стариками, мы решили, что Томас Дагге был брат моего отца, который отплыл назад тому около пятидесяти лет и о котором не было никакого известия. Только об одном этом лице мы не можем дать себе отчета, и мои родные послали меня для разыскания его.

— Я очень жалею, господин Дагге, что вы прибыли довольно поздно, — тихо сказал Пратт, как будто боялся опечалить незнакомца. — Если бы вы приехали на прошлой неделе, то могли бы еще видеть вашего родственника и поговорить с ним, а если бы вы приехали нынче утром, то присутствовали бы при его погребении. Он прибыл к нам неизвестно откуда, и мы старались подражать самаритянину. Я думаю, что для него было сделано все, что мы могли для него сделать в Ойстер-Понде, а доктор Сэдж из Саг-Харбора лечил его в дни последней болезни. Вы, без сомнения, знаете доктора Сэджа?

— Я знаю его понаслышке и уверен, что он сделал все, что мог. Так как тендер, о котором я уже сказал, плыл подле брига во время штиля, то оба капитана долго разговаривали, и виньярдец уведомил нас о близкой смерти нашего родственника. Мы хорошо знали, что никакое человеческое знание не могло спасти его. Так как мой дядя приглашал столь известного доктора, живущего довольно далеко, то я предполагаю, что наш родственник должен был оставить кое-что.

Этот вопрос был очень естественен, и, к счастью, у Пратта ответ был готов.

— Моряки, корабли которых приходят из далеких стран и пристают к нашим берегам, — сказал он, улыбаясь, — редко бывают обременены временными благами. Если у человека их ремесла есть состояние, то он пристает к берегу какого-нибудь большого порта и там берет карету, которая отвозит его к первой гостинице.

— Я надеюсь, — сказал племянник, — что мой родственник никому не был в тягость.

— Нет, — отвечал Пратт. — Сначала он продавал некоторые принадлежащие ему вещи и таким образом жил. Так как Провидение ввело его в жилище бедной вдовы, то я думал, что сделаю угодное друзьям умершего — и все знают это, — если расплачусь с ней. Нынче утром я сделал это, и она дала мне квитанцию, как вы видите, — прибавил он, показывая иностранцу бумагу. — Чтобы сколько-нибудь ограничить свои издержки, я велел перенести к себе чемодан умершего, и он теперь наверху, готовый к осмотру. Он легок, и я не думаю, чтобы в нем было много золота или серебра.

По правде сказать, виньярдец казался довольно разочарованным. Было так естественно, что человек, отсутствовавший в течение пятидесяти лет, возвратился с плодами своих трудов, а потому он мог ждать лучших результатов своего путешествия в Ойстер-Понд. Но не это было главным предметом его посещения, как мы увидим далее.

Племянник Дагге, имея в виду другую главную цель, продолжал задавать косвенные вопросы и получать не менее уклончивые и благоразумные ответы. Это одна из особенностей осторожного племени, к которому принадлежали и тот и другой: когда у них говорится о делах, то не произносится ни одного слова, не взвесив всех заключений, которые могли бы вывести из него, и через четверть часа разговора, в котором вся история чемодана была рассказана, было решено приступить немедленно к осмотру имущества, оставшегося после Дагге. Все, не исключая и Марии, собрались в комнате Пратта, посредине которой поставили чемодан.

Глаза всех были устремлены на этот чемодан, потому что каждый, исключая Пратта, предполагал, что в нем было что-нибудь. Напротив, вдова Уайт могла бы сказать, что в нем есть, потому что она раз двенадцать в нем перешарила, хотя, надобно правду сказать, не вынула из него и иголки. Ее заставило делать так не жадность, а любопытство. Правда, что добрая женщина беспокоилась собственно о деньгах, которые получала от моряка и которые доходили до одного доллара и пятидесяти центов в неделю. Она не только пересмотрела все эти вещи, находившиеся в чемодане, но даже перечитала все бумаги, которые были в нем, и полдюжину писем, в нем заключавшихся, о которых сделала свои догадки. Из всех этих розысков добрая женщина ничего не узнала. Только одна вещь ускользнула от ее осмотра, это маленький ящичек, крепко запертый. Ей очень хотелось бы посмотреть, что находилось в нем, и даже были минуты, в которые она пожертвовала бы пальцем, чтобы открыть его.

— Вот ключ, — сказал Пратт, вынимая его из столового ящика, как будто он был там до сих пор старательно оберегаем. — Я думаю, что он отопрет замок Мне помнится, что я видел, как Дагге сам отпирал им один или два раза.

Росвель Гарднер, самый младший из собравшихся, взял ключ и отпер чемодан. Все, кроме Пратта, были обмануты видом, который им всем представился. Чемодан не только был наполовину пуст, но и предметы, в нем заключавшиеся, были самые простые: то была одежда моряка, видавшего лучшие дни, но которая могла принадлежать только матросу.

— В нем нет совершенно ничего, что могло бы вознаградить путешествие из Виньярда в Ойстер-Понд, — сухо сказал Росвель Гарднер. — Что делать со всем этим, господин Пратт?

— Самое лучшее вынуть из чемодана все вещи, одну за другой, и порознь пересмотреть их. Так как мы уже начали это, то и будем продолжать.

Молодой человек повиновался и, вынимая каждую вещь из чемодана, называл ее, а потом передавал ее тому, кто себя считал наследником матроса. Новопришедший бросал испытующий взгляд на каждое платье и, прежде чем складывал его на пол, благоразумно опускал руку в каждый карман, чтобы увериться, что он был пуст.

Долго он ничего не находил, но в одном кармане, наконец, нашел небольшой ключ.

Так как в чемодане был маленький ящик, о котором мы уже говорили, и так как в этом ящике был только один замок, то племянник Дагге, не говоря ни слова, спрятал ключ.

— Оказалось, что умерший не очень занимался временными благами, — сказал пастор Уитль, который был немного обманут в своем ожидании. — Это много значит при оставлении здешней жизни.

— Я не сомневаюсь в том, — сказал Гарднер, — что ему не было бы хуже, если бы он побольше наслаждался жизнью.

— Ваши мысли о нравственном и материальном состоянии, которое должно желать человеку, приближающемуся к своему концу, могут быть не слишком мудры, капитан Гарднер, — сказал пастор. — Море не родина философов.

Молодой моряк покраснел, посмотрел на Марию и стал довольно тихо свистать. Он на минуту забыл полученный им выговор и смеясь продолжал свой осмотр.

— Ну, — прибавил он, — вот имущество бедняка Джека. Я не думаю, капитан Дагге, чтобы вы взяли на себя труд перевезти эти вещи в Виньярд.

— Я также не вижу в этом нужды, хотя друзья и родные могут придать этим вещам цену, чужую для посторонних. Но я там вижу две морские карты, не потрудитесь ли вы передать мне их? Они для моряка еще могут иметь какую-нибудь цену, потому что старые матросы делают на них отметки, которые дороже самих карт.

Хотя это было сказано самым простым и самым естественным голосом, но внушило Пратту большое беспокойство, потому что он ничем еще не был разуверен в важности того, кого отныне мы будем называть Дагге и который, разложив карту на постели, начал внимательно ее рассматривать.

Карта была та, на которой находилось Южное полушарие и на которой Пратт с таким старанием выскоблил острова, изобилующие тюленями. Ясно было, что виньярдец чего-то искал и не мог найти и что он сильно обманулся в своих ожиданиях. Вместо того чтобы смотреть на карту, можно сказать, что он изучал все дыры и трещины, которых было много, потому что бумага была стара и разорвана. Так прошло несколько минут, и незнакомец перестал заниматься имуществом своего родственника.

— Это старая карта, относящаяся к восемьсот второму году, — сказал Дагге, — нынче она недорого стоит. Наши охотники за тюленями так далеко заплывают на юг, что у них теперь есть лучшие сведения.

— Ваш дядюшка, — хладнокровно сказал Пратт, — был старый матрос и потому мог предпочитать старые карты.

Александр Степанович Грин

— Тогда надобно, чтобы он позабыл первоначальное воспитание, которое дают в Виньярде. Там нет ни одной женщины, которая бы не знала, что последняя карта всегда лучше первой. Я признаюсь, что для меня здесь есть какое-то недоразумение, потому что хозяин судна сказывал мне, что он слышал от хозяина брига, что на картах старого моряка можно найти довольно важные подробности.

Личный прием

Пратт затрясся. Он видел в этом доказательство того, что умерший говорил о своей тайне другим. Для человека, каков был Дагге, было очень естественно хвалиться своими картами, так что Пратт предвидел, что с этой стороны будут затруднения. Однако он счел за лучшее молчать. Незнакомец, который, казалось, мало думал о старых рубашках и старом платье, принялся опять рассматривать карту и довольно близко от того места, где были обозначены острова тюленей, вычищенные с таким старанием.

I

— Я никак не могу понять, чтобы человек, пользовавшийся столько времени картою, не сделал бы на ней никаких отметок, — сказал капитан Дагге.

Старик умирал. Он был почти слеп; к своему положению он относился с несколько смешной гордостью человека, долго и досыта дышавшего жарким огнем жизни. Поэтому Маурей уважал его.

Капитан Дагге, казалось, жаловался с упреком.

Дом, где они жили, стоял на границе двух пустынь — степи и леса. До ближайшего поселения вниз по реке было два дня пути. В этом поселении находился второй, еще более важный, чем свой — для Маурея, — дом с белыми занавесками. Там жила особа в заплатанных платьях, но, по мнению Маурея, достойная носить костюм из звездных лучей, — Катерина Логар.

— Вот подводные камни среди моря, — продолжал Дагге, — там, где я уверен, вода кишит рыбою; тут должны бы быть и острова. Что вы думаете об этом, капитан Гарднер? — сказал Дагге, кладя палец на то место; где еще утром Пратт так старательно соскоблил острова. — По крайней мере не заметите ли вы того, что это место было тщательно обозначено и потом часто к нему возвращались, хотя заметок тут не видно.

Маурей кормился ружьем. Но этого было недостаточно, чтобы с рук его невесты сошли грубые, болезненные трещины и чтобы напряженное, заботливое выражение ее глаз стало спокойным. Поэтому он сделал вдвое больше ловушек для куниц и бобров, чем в прошлом году. Шкуры, добытые им, висели в кладовой, устроенной на высоком дереве. Месяц назад неизвестный вор, проходя этими местами в отсутствие Маурея, залез на дерево, взял шкуры и исчез, а Маурей после того просидел целый день, опустив в руки лицо.

— Это мели, — отвечал смеясь Гарднер, — посмотрите, они подле широты … ° и долготы … °. Там не может быть известной земли, потому что сам капитан Кук не заходил так далеко на юг.

Кто был старик, умиравший в его хижине, — охотник не знал. Его свезли на берег плотовщики; он выпросился плыть с ними, но заболел по дороге, введя тем веселых парней в мрачное настроение. Рассудив, что дела старика все равно плохи, они попросили его сесть в лодку и дождаться смерти на твердой земле.

— Я плыл в Аламбо, к родственникам, — сказал он Маурею утром, — у всякого человека должны быть родственники. Кое-кого я надеялся разыскать там.

— Вы часто бывали в море, капитан Гарднер? — спросил с любопытством Дагге.

Вечером он сказал:

— Я кормлюсь этим ремеслом, — откровенно отвечал молодой человек — Впрочем, я не занимаюсь морскими картами, они могут служить тогда только, когда корабль в дороге. Что касается китов и тюленей, то желающие найти их теперь должны только искать, как я уже сказал моему хозяину. Говорят, что некогда кораблю стоило только поднять паруса, чтобы бросить гарпун, но эти времена, капитан Дагге, прошли, и надо искать китов в открытом море, как денег на берегу.

— Подойдите и слушайте.

— Корабль, который я видел подле берега, не предназначен ли для ловли китов? Он немного мал для китовой ловли, корабли подобного размера годятся для ловли у берегов.

Маурей набил две трубки, но умирающий отказался курить.

— Попробовав, и мы узнаем, к чему он годен, — уклончиво сказал Гарднер. — Что вы думаете об экспедиции на Новую Землю?

— Сегодня я стану неподвижен, — продолжал старик, — не огорчайтесь этим, так как в свое время вы тоже станете неподвижным. Вы давали мне пить и есть в тяжелую для себя минуту. Я хочу вас поблагодарить.

Виньярдец бросил нетерпеливый взгляд, который значил: «Скажите это морякам!» — и развернул вторую карту, которую до того еще не рассматривал.

— Напрасно, — возразил Маурей.

— Конечно, — прошептал он тихо, но довольно громко, так что Пратт, слух которого был напряжен, услыхал это, — вот карта Вест-Индии и всех местностей, на ней находящихся.

— Исполнение последней воли обязательно, поэтому спорить вам не приходится. В Аламбо живет известный миллионер Гордон.

— Я слышал о нем.

Эти слова, сказанные Дагге, объяснили Пратту, что иностранец кое-что знал, и его беспокойство от того увеличилось. Теперь он убедился, что благодаря хозяевам судна и брига родные Дагге имели сведения, на основании которых надеялись составить свое счастье. До какой степени справедливы догадки? Этого он никак не мог отгадать. По он знал, что подробности были сообщены и что племянник Дагге прибыл в Ойстер-Понд для тщательного изучения морских карт.

— Да. Когда он был беден, я дал ему взаймы, без векселя, тысячу золотых.

— Это хорошо.

Он радовался, что успел вовремя вычистить необходимые заметки, находившиеся на картах.

— Затем он разбогател.

— Капитан Гарднер, — сказал виньярдец, держа карту к свету, — посмотрите, пожалуйста, здесь. Не кажется ли вам, что на этой стороне были какие-то заметки и что вычистили слова, находившиеся на карте.

— На ваши деньги?

В это время Пратт смотрел через плечо Росвеля Гарднера и был очень счастлив, что мог увериться в том, что незнакомец положил палец на точку, бывшую на сотни миль от того места, где, по его мнению, находилось сокровище пирата.

— Конечно. Это плут и делец. Затем я стал беден.

— Это плохо, — сказал Маурей.

— Пожалуй, — согласился старик. — И я потребовал вернуть мне деньги. С того дня, как я потребовал их, до сего дня прошло десять лет. Он не дал мне ни копейки.

— Почему?

— Этого я тоже не понимаю. Это какой-то психологический заскок, свойственный богатым, даже очень богатым.

— Странно, чтобы такой старый моряк, пользуясь так долго одною картою, не оставил бы на ней никаких заметок, — повторил незнакомец, удивление и досада которого были заметны. — Все мои карты покрыты заметками, как будто я хотел сделать из них книгу для моего собственного употребления.

— Что же теперь делать?

— Склонности и привычки различны, — равнодушно отвечал Росвель Гарднер. — Есть мореходы, которые постоянно отыскивают утесы и не перестают записывать их на своих морских картах, но я никогда не видал, чтобы они получили от этого какой-нибудь результат.

— Что вы скажете о замечании охотника за тюленями, обозначившего на своей карте остров, на котором тюлени ходят толпами по берегу, как стадо свиней? Назовете ли вы такие карты сокровищем?

Старик вытащил карандаш, клочок бумаги и написал: «Тысячу золотых, взятых тобою, Гордон, когда тебе нечего было есть, отдай Маурею. Когда-то „твой“ Робертсон».

— Это совсем другое дело, — отвечал смеясь Гарднер, — хотя я и не думаю, чтобы в этом чемодане можно было найти подобное сокровище.

— Вот, получите, — сказал он, — деньги ваши. Он должен отдать.

— Я не вижу, господин Пратт, необходимости более утруждать вас. Мой дядя был не очень богат, это ясно, и если я желал иметь более, чем оказалось, так потому, что я сам не богат. Если же умерший оставил какие-нибудь долги, так я готов заплатить их.

— Но у вас, вероятно, есть наследники? — спросил Маурей.

Вопрос был сделан очень вяло, так что Пратт сначала не знал, что и сказать. Он подумал о своих шести долларах, и его скупость одержала верх над его благоразумием.

— О нет! — Старик сделал попытку рассмеяться. — Нет, никого нет.

— Без сомнения, доктору Сэджу надобно бы было заплатить, но ваш дядя, пока он жил, сам оплачивал свои расходы. Я думал, что вдова, заботившаяся о нем, имеет право на что-нибудь лишнее, и нынче утром я дал ей десять долларов, которые вы можете, по вашему желанию, отдать мне или нет.

Маурей протестовал. Старик стоял на своем. Согласие было обеспечено сущностью положения.

Капитан Дагге тотчас же отдал эту сумму Пратту. Потом он положил карты на место и, не открывая маленького ящичка, находящегося в чемодане, запер этот чемодан и положил ключ в карман, говоря, что увезет все это, чтобы избавить Пратта от всякого беспокойства. Сделав это, он спросил адрес вдовы Уайт, с которой он пожелал поговорить прежде чем оставить Ойстер-Понд.

— Хорошо, — сказал, наконец, охотник. — Что же передать еще Гордону?

Вдова Уайт приняла капитана Дагге с явным удовольствием, потому что собственное ее удовольствие преимущественно заключалось в передаче и получении новостей.

— Что он подлец, — сказал умирающий, поворачиваясь к стене лицом; он заснул и более не просыпался.

— Я уверен, что жизнь с моим дядей была для вас приятна, — сказал племянник — Виньярдцы люди простые.

II

— Это правда, капитан Дагге, и если бы Пратт не приходил его мучить и обращать его ум к житейским помыслам, то он был бы так хорошо приготовлен к смерти, как ни один больной, которого я когда-либо видела. Совсем было другое во время посещения Пратта.

Утром Маурей опустил его в землю, прикрыл могилу травой и, посидев несколько минут с клочком бумаги в руках, нашел, что ради Катарины Логар стоит проехать в Аламбо. Так как дело не расходилось у него с мыслью, он, взяв в мешок все ценное, то есть остаток шкур, нож и белье, сел вечером того же дня в лодку, а через четыре дня видел уже вертикальную сеть мачт, реявших вокруг белых с зеленым уступов города, спускавшегося к воде ясным амфитеатром.

— А Пратт часто приходил сюда читать и молиться вместе с больным?

Маурей привязал лодку к купальне, заплатил сторожу и поднялся в сверкающие асфальтовые ущелья города. По улицам переливалось экипажное и человеческое движение с той ошеломляющей, бархатистой напряженностью делового дня, какая мгновенно делает одиноким пришельца, доселе ждавшего, быть может, немедленного, приятного общения. Спросив раз десять, как пройти к Гордону, Маурей получил несколько противоположных указаний, следуя которым каждый раз попадал к затейливым огромным домам, — и все это были дома Гордона, но во всех этих домах его не было. Он был в каком-то еще одном, своем доме.

— Он, молиться? Я не думаю, чтобы во все свои посещения он сказал бы хотя одно слово о молитве. Когда они бывали вместе, так все говорили об островах и тюленях.

Наконец, исколесив половину города, Маурей нашел дом и в нем — Гордона. Он прошел железные кружевные ворота, аллею с огненными цветами и попал к раскинутому мостом подъезду, середина которого сверкала ярким небом зеркальных стекол.

— В самом деле? — вскричал племянник — Да что же они могли говорить о подобном предмете? Острова и тюлени совершенно чуждый разговор для умирающего.

Не видя никого, в то время как около дома вились эхом женские и мужские голоса, Маурей громко сказал:

— Я знаю это, — отвечала вдова, — и, слушая их, хорошо это понимала, но что могла сделать тут бедная женщина?

— Эй! Есть ли кто живой здесь?

— Этот разговор происходил при вас, в вашем присутствии, сударыня?