Лариосик подождал, пока они полпути одолеют, – и к машине. Я за ним.
Пару раз выстрелить пришлось, но те бедолаги свою работу на пять с плюсом выполнили, без них так лихо мы бы не проскочили.
Не знаю уж, добрались они до места, где якобы люк был, или раньше наше отсутствие обнаружили… Я не оглядывался. Вопль с той стороны слышал – женский, истошный. Кажется, тощая феминистка орала. А может быть, молчаливая девушка… Симпатичная, кстати, была. Но тут уж дело такое, каждый за себя.
Добежали. Дверца распахнута, из кабины труп в спецовке свисает, половины лица нет, выгрызена, лохмотьями болтается. Но нормальный труп, лежит и лежит, встать не пробует. Лариосик его одним рывком из кабины спровадил, залезли, двери заблокировали. Но толку-то… Этим тварям стекла выдавить, как мне стакан воды выпить. Только скорость, только движение помочь могли… Не заведемся – и капут.
Думал, Лариосик провода закорачивать начнет. Но у него какая-то хитрая отмычка случилась, не иначе как из арсенала автоворов позаимствованная… Запасливый, гад.
Даже в самый черный день может в чем-то повезти. Повезло и нам, бензина в ЗИ Ле оказалось три четверти бака.
Поехали… и очень вовремя, зомбяки уже совсем близко подобрались. Трех или четырех сбили, один на подножку запрыгнул, пришлось мне стрелять, прямо через стекло ему башку разнес.
Скорость набрали, по дорожке к служебным воротам подкатили, к запертым, – и на таран их. В общем, с Никольского выбрались…
Куда теперь, спрашиваю. Лариосик отвечает в том смысле, что в городе ловить нечего, сейчас весь город как это кладбище. Так что выбираться надо к окраинам, чем дальше от метро, тем меньше зомби должно быть. Ну а там посмотрим по обстановке. Будет возможность, в паре магазинов отоваримся. По кредитным карточкам калибра 9 мм. Не удастся – налегке из города рванем. В общем, он сейчас попытается через мост просочиться и затем по набережным правого берега Невы…
Ладно, пусть рулит, думаю, город лучше меня знает… Но потом надо при первой оказии Лариосика застрелить. Он людьми как пешками жертвует, и все бы ничего, но пешка у него одна-единственная осталась… Проще говоря, я.
6. Не всякий человек с бензопилой – лесоруб
Заречье казалось вымершим. Вернее, звали это место Заречьем по привычке.
Заречная улица Кингисеппа когда-то именовалась деревней Заречье – и по виду осталась деревней до сих пор, несмотря на смену статуса. Деревянные дома, вытянувшиеся в одну линию вдоль берега Луги, сады-огороды, срубы колодцев, поленницы, железные ящики с газовыми баллонами… От городской окраины улица-деревня отделялась Лугой, и шагать туда приходилось через пешеходный мост, вернее два моста – река здесь разделялась на два рукава. С другой стороны к Заречью вплотную примыкал лес.
Николка кое-как дотащил мешок с рыбой через первый мост, длинный, передохнул на острове, затем прошел по второму мост у, небольшому, перекинутому через протоку.
Думал, встретит кого из знакомых, пособят. Не встретил никого, вообще ни одного человека не было видно на длинной улице. Ладно хоть старик Рукавишин жил невдалеке от моста.
Жить-то жил, но и его дом казался вымершим. Хотя старый из дома отлучался редко, сидел как паук в паутине, поджидая клиентов. За оградой надрывался Бес, нечистокровный эрдельтерьер (редкая порода для дворовой собаки). Николка терпеливо ждал у калитки – разглядел движение за занавеской, есть живые в доме.
Наконец показался Рукавишин, унял собаку, похромал к калитке. На Николку и его мешок дед смотрел как-то странно, словно не понимал: что за рыба? зачем? для чего?
Николка попытался было рассказать об утреннем странном происшествии, но старик не слушал, перебил на полуслове:
– У вас в Лесобирже ящик-то сегодня кажет?
Николка не знал. Вчера все бы ло в порядке, а сегодня выехали затемно, какой уж тут телевизор… Так и объяснил.
– Хреноту какую-то про Питер показывали… – задумчиво сказал Рукавишин. – И не первое апреля вроде… А теперь вообще только шум по всем каналам.
Он затащил внутрь мешок, захлопнул дверь, не попрощавшись.
Николке все меньше нравилось происходившее… Что-то назревало, что-то невидимое, но тяжелое висело в воздухе. Николка гнал от себя мысли, что у них случиться нечто вроде диких событий в индийском городе… название города он запамятовал, но без разницы – где мы и где Индия?
Нехорошие мысли, как он их ни гнал, все равно лезли в голову. Больно уж страшные кадры передавали из того городка в послеполуночных новостях – предупредив, чтобы непременно убрали припозднившихся детей от экранов.
Николка решил сходить в Дворянское Гнездо. Благо недалеко, пара километров по берегу… Сам перед собой оправдываясь тем, ч то надо позвонить, узнать, что с отцом. Но здесь все как вымерли, а у Ларисы мобильник по любому есть. На самом деле Николке было очень тревожно. И он хотел увидеть Лариску, убедиться, что с той все в порядке.
Решено – сделано. Пошагал, сначала по длинной улице-деревне, затем дорога несколько сотен метров тянулась лесом, отделявшим Заречье от садоводства. Николка понятия не имел, зачем и отчего прозвали Дворянским Гнездом садоводство, основанное за пятнадцать лет до появления Парамонова-младшего на свет. В бумагах и на карте, разумеется, стояло иное название, но в жизни все говорили только так, Николка слышал народный топоним сызмальства и необычным он не казался. Да и какая разница? Главное, что там жила Лариса.
Лариса была его единственной и большой любовью. Причем пока платонической… Николка надеялся, что лишь пока. Целовались, потискались как-то разок под хорошее ее настроение, не более того.
Он рассчитывал, что все у них впереди… Думал, что скопил достаточно денег на проклятой отцовской рыбе, чтобы заплатить репетиторам, – из их-то школы только в какое-нибудь заборостроительное училище прямой и светлый путь открывается. Но он скопил, и поступать в институт они с Ларисой будут вместе. И он поступит, хоть треснет, хоть сдохнет ночами над учебниками, но поступит на бюджетное отделение.
Как отнесется отец к намерениям отпрыска, Николка не задумывался, все равно ничего хорошего тут не надумать. Утрясется все как-нибудь…
С такими мыслями он дошагал до Дворянского. От родной Лесобиржи каких-то две сотни метров – по воде, через Лугу. Чуть подальше садоводством пройти – можно крышу собственного дома разглядеть сквозь зелень деревьев. Отец и не догадывался, отчего сын зачастил на рыбалку и часами на реке пропадает, но лодку давал без разговоров – дело доброе, смена достойная подрастает. Николка рыбную ловлю тихо ненавидел. Но толк в ней понимал…
В Дворянском Гнезде та же пустота – давящая, тревожная. В июне тут самое оживление по выходным, а в рабочие дни сидят на дачах старые да малые. Иное дело в июле, в августе, когда многие здешние садоводы стараются в отпуска уходить. Но все равно – ни на одном участке ни одного человека не видать, небывалое дело…
Планировка здесь была иная, чем в вытянувшемся в линию Заречье. Две главных, но нешироких улицы – одна вдоль реки, другая параллельно лесной опушке, и множество улочек-проулочков между ними, совсем уж узких, двум машинам не разъехаться. Лариса жила на дальнем конце садоводства, там, где две главные магистрали сходились вместе.
Николка на развилке свернул направо, пошел вдоль леса – хоть чуть-чуть, но ближе шагать. Шел, поглядывал по сторонам. Никого… И звуков привычных нет: не слышно, чтобы где-нибудь фырчал мотоблок или натужно визжала электропила, вгрызаясь в дерево… Николка уж и удивляться перестал.
Потом все-таки удивился – отмахав почти половину улицы и увидев кота. Или кошку, он не сильно их различал.
Кошак стоял на пути, подковой изогнув спину. Шипел громко-громко, пожалуй, Николка никогда не слышал таких звуков от домашних кошек…
Пялилась животина в густые и высоченные заросли бурьяна. Забора вокруг ближайшего участка не было – стояли они тут не у всех, некоторые обходились низенькими живыми изгородями, а некоторые и их не имели. По слухам, в советские годы в таких вот шестисоточных садоводствах заборы возводить запрещалось.
Бурьян, куда пялился кот, рос прямо на участке – на полузаброшенном, из тех, куда хозяева вырываются раз в год и пытаются за три-четыре недели лихорадочно наверстать упущенное…
Николка подозрительно присмотрелся к разрывам в стене зеленых стеблей. Зверек какой-то? Или змея?
Металлический блеск и что-то краснеет… Николка пригляделся и понял, что видит. Л егонько шуганул кота, развел тут панику, понимаешь. Кот умчался стрелой, словно только и ждал, когда можно будет переложить ответственность за находку на другого.
А Николка вытащил из бурьяна бензопилу. Новенькую, в работе не бывавшую. Неужели из тех самых? Похоже на то… Размер, цвет, надпись «Hitachi» – все совпадает.
Три дня назад Николка видел, как здесь, в поселке, продавали такие пилы таджики, или не таджики, просто восточные люди, поди их различи… Торговлю вели три или четыре молодых парня – невысокие, чем-то схожие, каждый с бензопилой в руках. Заходили на участки, останавливали прохожих, предлагали свой товар, причем задешево, за полцены. Всем желающим рассказывали, что они работали на стройке в Кингисеппе, ее заморозили непонятно почему, а последнюю зарплату выдали инструментом… И очень нужны деньги, чтобы добраться до дома. Хватали за рукав, предлагали завести и опробовать, сулили совсем уж баснословные скидки – Николка с трудом отд елался от назойливого продавца. Прочие тоже в очередь не выстраивались, хотя бензопила – вещь в дачном хозяйстве нужная. Наверное, отпугивала удивительная дешевизна – купишь, а следом придут: верни-ка краденое…
И вот теперь бесхозная пила обнаружилась в бурьяне. Неужто таджик, отчаявшись продать, зашвырнул ее туда и пешедралом, налегке, двинул на родину?
Николка стоял с пилой в руках посреди дороги и чувствовал себя глуповато. Взять себе? Как-то оно… все же не рубль, найденный на улице… Сунуть обратно в бурьян? Ну и подберет кто-то другой, без комплексов, и будет он с пилой, а Николка в дураках… Дилемма.
Решил ее Николка так: пилу забрать, а на здешний щит с объявлениями повесить бумажку: кто потерял пилу, звоните. А какая именно пила, не писать. И пила в хозяйстве, и совесть чиста, и владелец едва ли отыщется.
За его плечом, в глубине бурьяновых джунглей, послышался шорох, тотчас же сменившийся тре ском ломавшихся стеблей. Николка обернулся и понял, что владельца пилы искать не придется. Владелец нашелся сам.
Тот самый таджик, или другой из их кампании… Тот, да не тот. Одежда та же, и щуплая фигура, и волосы – только теперь спутанные, очень грязные, с приставшим сором.
А вот глаза – не прежние щелочки, но здоровенные круглые блямбы, издалека заметные на лице. Казалось, глазные яблоки увеличились раза в полтора и норовили выпасть из глазниц. Мутные, затянутые какой-то пленкой, зрачки сквозь эту муть почти не видны. Цвет кожи гастарбайтера изменился со смуглого на серо-коричневатый.
Николка понял все. И сам удивился своему спокойствию.
Все-таки утреннее происшествие даром не прошло, неплохо подготовило к новой встрече.
Надо действовать как Свиридыч – спокойно, уверенно, без нервов. Бить первому и наповал. Это не человек. Это куча агрессивного дохлого мяса.
Мертвый таджик ломился сквозь бурьян. Прямо к Николке.
Николка был хоть и младше, но выше и шире в плечах – и в обычной драке мог бы рассчитывать на победу. Но теперь вся надежда на пилу… До чего же удачно сложилось, самый подходящий инструмент для дохлой публики оказался под рукой.
Он дернул шнур стартера – точно так, как отец учил заводить лодочный мотор: потянул сильно, но равномерно, без резкого рывка. Пила пофыркала, но не завелась. Даже, как это называют, «не схватилась».
Ничего… Все в порядке… Бывает… В ней есть бензин, обязательно есть бензин, они ведь предлагали завести и опробовать…
Вторая попытка. Пила не завелась. Таджик выдрался из бурьяна. И попер на Николку.
Вот тогда он запаниковал… Третий рывок – уже неправильный, слишком резкий. Результат тот же.
В четвертый раз он попытался, уже не веря, что случится чудо, что пила заработает.
Чуда не случилось. Пила не завелась.
Он отмахнулся от напирающего зомбяка неработающим инструментом как мечом. Как неудобным, тяжеленным и громоздким мечом. Зубья зацепили грудь гастарбайтера, разодрали одежду. Может, задели и тело, но кровь не текла, или что там у них вместо крови…
Отмахнулся еще, на этот раз не попав толком, отскочил, увеличив дистанцию. Долго так продолжаться не могло, слишком тяжелая дурында, руки быстро уставали… На всякий случай он дернул шнур еще разок, использовав крохотную паузу. Глухо… Остается одно: швырнуть агрегат в голову твари и рвать когти. Героический борец с живыми трупами из него не получился. Надо постараться не стать мертвым борцом.
Выстрел грянул, когда он все взвесил, решил и изготовился к броску и бегству. Грохнуло совсем рядом, и Николка подумал – в него, и удивился, что совсем не больно…
Заблуждение долго не продлилось. Зомби стоял на ногах , но головы у него практически не осталось – из лохмотьев шеи торчал позвонок, словно кочерыжка, только и уцелевшая от кочна капусты…
Не жакан, подумал Николка. В охоте он тоже неплохо разбирался… Картечь или крупная дробь.
Он не оборачивался, хотя очень хотел узнать, кто же произвел спасительный выстрел. Глупо подставляться именно сейчас. Кусаться зомбяку, допустим, уже нечем, но вдруг напоследок оцарапает…
Но нет, все закончилось. Ноги трупа – теперь уже окончательно мертвого – подогнулись, он медленно, словно неохотно, оплыл на выщербленный асфальт.
Николка обернулся и наконец увидел стрелявшего.
Лицо знакомое, встречались, но имя не вспомнить, а может, и не знал никогда. Никогда и ни о чем они не разговаривали с этим высоким костистым мужиком, на вид ровесником отца. А вот лицо не позабудешь: пятно ожога сползает с виска к подбородку, шрам стянул кожу, и кажется, что челове к постоянно ухмыляется, – едва заметно и ехидно, одним углом рта.
В руке знакомый незнакомец держал охотничье ружье. Так себе ружьишко, по мнению Николки, – старая, видавшая виды тулка-одностволка. Но навороченные помповушки, разумеется, для отстрела оживших трупов удобнее, однако жизнь спас именно этот раритет…
– Вот он куда забился, – сказал человек со шрамом. – Я ищу по всем окрестностям, а он круг сделал и у самого дома залег.
Николка не очень понимал, что ему сейчас говорят… Он, честно говоря, был рад, что с плеч свалился груз ответственности. Что рядом появился взрослый, к тому же с оружием. Что кто-то занимается проблемой – пусть самыми простейшими способами, но решает ее.
Человек пригляделся к его лицу, спросил:
– Погоди-ка… Ты не Кеши Парамонова сын?
– Ну… да…
– Как зовут?
– Коля…
– Забудь, – сказал человек неожиданно резким, приказным тоном.
– Что забыть? – не понял Николка.
– Про Колю забудь… Кончилось детство, теперь все по-взрослому. Так что ты Николай и только так.
– Николай Иннокентьевич, может? – спросил новоявленный Николай со слабой-слабой ноткой подколки в голосе.
– Рано, отчество заслужить надо… – Человек сделал короткую паузу и добавил явно с намеком:
– А меня зовут Георгий Алексеевич.
И протянул широкую ладонь.
– Ты мне вот что скажи, Николай: что же тебе дома не сидится? Приключений ищешь? В Ван Хельсинга поиграть решил? Или телевизор не смотришь из принципа и радио не слушаешь?
И этот про телевизор… Николка ничего не понимал, и честно в том сознался.
– Вот оно что… – протянул Георгий Алексеевич, выслушав короткий рассказ. – Порыбачили, значит… У нас, вид ишь ли, чрезвычайное положение объявили в городе и в семи районах области. Всем приказ: сидеть по домам, укрепить окна и двери, запасти еды-воды… И нос наружу не высовывать, дожидаться спасателей… Да, еще предписали заранее собрать до пяти кэгэ личных вещей первой необходимости, чтобы эвакуацию не задерживать.
Вот оно как… Он-то голову ломал, где весь народ…
– А вы что бродите, приказ не выполняете? – спросил Николка, окончательно осмелев.
– Приказы надо выполнять, – сказал Георгий Алексеевич серьезно и строго. – Да только, сдается мне, приказавшие уже того… Не будет никаких спасателей.
Он махнул рукой, закинул ружье за плечо. И сменил тему:
– Дай-ка агрегат посмотреть… Похоже, для ближнего боя и в самом деле неплохо сгодится. Что любопытно – этот парень (кивок на безголовый труп под ногами) со вчерашнего дня с ней бегал, уже мертвый. Завести не пытался, но из рук не выпускал. Заряд дроби в спину схлопотал, и все равно не бросил. Так продать хотел, что сильнее смерти желание оказалось…
Он взял пилу из рук Николки, повозился с ней немного, дернул шнур раз, другой… И пила завелась! Чудеса…
– Там краник есть на бачке, повернуть надо было, – объяснил Георгий Алексеевич.
Николка почувствовал, что краснеет… Вот идиот-то! Ведь знал, знал про краник прекрасно, и все из головы вылетело… Мог сейчас быть мертвым идиотом. Или не совсем мертвым, что еще хуже.
– Ничего, – утешил Георгий Алексеевич, – в первом бою часто случается: давит боец на спуск, давит, а с предохранителя так и снял… Ладно, держи свой агрегат. Мне с ружьем сподручнее. Ты зачем притопал-то?
Николка не стал скрытничать – объяснил, к кому и зачем.
– А-а-а… Сотовая не работает, ни один оператор. А так сходи на тот конец, глянь, что и как. Вчера поселок обходил, все в порядке у них было, бабулю видел… Но времена такие, что… В общем, сходи. Потом возвращайся, расскажешь. Дом мой знаешь?
– Вон тот, с зеленой крышей?
– Нет, соседний, с пластмассовой совой на столбе… Приходи, я сейчас путь к реке разведаю, потом тебя на своей лодке в Лесобиржу перевезу. И сам с мужиками вашими потолкую… Надо отряд собирать, оборону налаживать, в одиночку по домам сидеть – все сдохнем. Возвращайся, жду.
Николка пошагал дальше. Как-то уверенно он себя почувствовал после разговора… Мысль, что отца у него, скорее всего, больше нет, Николку не печалила. Отца он не любил. Даже не уважал, Свиридыч и тот заслуживал большего уважения. А этот… Пьяный ублюдок, вечно распускающий руки. И Николке доставалось, и матери, и двум сестрам – тем не только оплеухи прилетали, но и кое-что похуже…
Сдох так сдох. Никто плакать не будет.
Он шагал легко и быстро. Безлюдье, получившее свое объяс нение, больше не пугало. Пила казалась в два раза легче. Николка, отойдя подальше, не удержался, дернул шнур – завелась с пол-оборота. Теперь уж он не оплошает, если встретит другого зомбяка, коллегу того гастарбайтера, к примеру… А потом они организуют отряд. И будут зачищать свою землю от мрази, которой нет места под одним солнцем с живыми.
Ларискин дом был тих, участок пуст. Все правильно… А вот дверь… Николка замер на низеньком крыльце, не решаясь сделать последний шаг. Дверь была не просто не заперта – приоткрыта, виднелась щель в пару сантиметров шириной. Как же так…
Он потянул дверную ручку на себя, прислушался. Ни звука. Николка чувствовал, как по лицу катится пот, ладони тоже вспотели, пила стала тяжеленной и неудобной…
Позвал тихонько Ларису, потом погромче. Потом почти крикнул. Тишина… Спят?
Надо было входить. И лучше всего – с заведенной пилой. Лучше показаться дураком, чем…
Он все понимал. Но не смог дернуть за шнур. Уговаривал себя, убеждал: какая-то случайность, выскочили к соседям на минутку, сразу обе, и Лариса, и бабушка, или одна Лариса, бабка глуховата и могла не услышать его оклики.
Минута сменяла минуту, и обманывать себя становилось все трудней. Никто отсюда ненадолго не выскакивал. А вот заскочить кое-кто мог…
Все-таки он шагнул за порог с незаведенной пилой. Выбрал промежуточный вариант – держался за шнур стартера, готовый дернуть его в любое мгновение.
За дверью находилось небольшое помещение, некий гибрид сеней и кухоньки – готовили здесь в дождливую погоду, в хорошую – на улице.
На полу, возле тумбочки с электроплиткой, лежало тело. Кто?! В следующий миг узнал безрукавку Марии Федоровны, разглядел седые волосы… Долго приглядывался – тело не шевелилось.
Если сюда заскочил зомбяк, тот самый или другой, и у входа занялся стар ушкой, Лариса ведь могла выскочить, убежать, спастись, и сейчас…
В глубине дома послышался слабый звук. Или почудилось? Пот катился уже не просто каплями, Николка чувствовал, как по спине, под рубашкой, сбегали натуральные струйки. И в глаза пот тоже попал, сразу защипало, навернулись слезы.
Он постоял, проморгался. Затем набрался решимости и резко пнул вторую дверь, ведущую в жилую часть дома.
Тут же шагнул назад, всмотрелся в дверной проем. Никого… Но значительная часть комнаты оказалась вне поля зрения.
Он просунулся в дверь медленно-медленно, осторожно. Словно хитрая мышь, пытающаяся своровать сыр из мышеловки, не захлопнув при этом ловушку.
Занавески были задернуты, но летние, легкие, пропускавшие достаточно света. Знакомый силуэт на фоне окна он разглядел.
«Лара!» – хотел позвать Николка, с пересохших губ сорвалось что-то невнятное и еле слышное.
Лариса обернулась к нему.
Огромные выпученные глаза он увидел сразу. Но мозг категорически не желал признавать увиденное: при таком освещении может примерещиться что угодно…
Он еще уговаривал сам себя, а пальцы уже нащупали шнур стартера. Лариса быстро приближалась. То, что недавно было Ларисой.
Ему хотелось закричать, дико заорать от несправедливости происходящего: так не бывает, так не должно и не может быть, зомби может стать кто угодно, но не она, ведь они… ведь у них…
Он дернул шнур стартера, но…
…ведь у них вся жизнь впереди…
…но пластиковый оголовок шнура выскользнул из потных горячих пальцев. А в следующий момент Николка почувствовал на лице и на шее пальцы другие – ледяные, неимоверно сильные, хотя прежняя Лариса была девушкой хрупкой.
Пила грохнулась на пол. Он пытался оттолкнуть, отодрать от себя это. Нич его не получилось, из разодранной щеки лилась кровь, из шеи тоже, Лариска всегда гордилась своими ухоженными ногтями, длинными, острыми – кошачьими, как она говорила…
Он наконец заорал во весь голос. И одновременно закрыл глаза, чтобы не видеть мерзкую окровавленную пасть и бельмастые выпученные глаза. Он не хотел умирать, глядя на такую Ларису.
Позже, когда он почти потерял сознание от кровопотери и не имел уже сил сопротивляться, в голову пришла бредовая и неуместная мысль: прошлым летом, только-только познакомившись, они вместе читали вслух Грина, страницу он, страницу она, им было хорошо, и он предложил, прочтя концовку очередного рассказа: а давай как они, чтобы вместе и умереть в один день; не всерьез предложил, разумеется, – дурачились, болтали, что в голову придет, но она засмеялась и согласилась: давай, конечно же, это здорово, – смерть им казалось чем-то бесконечно далеким… И вон что вышло. Они умерли в один день, вернее, одна умерл а, а второй вот-вот… И вполне возможно, будут теперь вместе. Пока кто-нибудь не поставит точку кувалдой или зарядом картечи.
7. Не всякий благородный порыв остается безнаказанным
Два часа назад я сделал инъекцию, пустив в ход третий шприц-тюбик промедола. Третий и последний. Промедол – из моего носимого запаса, Люськина аптечка набита всякой ерундой, свидетельствующей, что ничем серьезнее «синдрома первого дня» она не страдала… Надеюсь, что и умерла без лишних страданий.
Финиш близок… Поэтому я сокращу описание событий того дня. Хотя о нашей с Лариосиком поездке по обезумевшему Питеру можно повествовать часами. Но скажу коротко: это была дорога через ад. Через все его круги и прочие геометрические фигуры…
Я понятия не имел, что творится на городских окраинах, в спальных районах.
И Лариосик не имел, сутки пос ле злополучной инспекции метро он провел в центре… А теперь выяснилось, что голову на плечах в этом городе имел не только он. Многие почувствовали запах жареного заранее – и рванули из Питера. Сажали в машины семьи, кидали в багажник самое ценное, выезжали – и упирались в блокпосты, наглухо перекрывшие все въезды-выезды.
Когда из вестибюлей станций метро хлынули толпы мертвецов, магистрали, уводящие из города, были покрыты многокилометровыми пробками… Несколько часов спустя живых на блокпостах не осталось. И многих из тех, кто пытался уехать, не осталось. Но машины, плотно забившие дороги, никуда не делись. Мы с Лариосиком попали в ловушку…
Он не сдавался. Просачивался мимо пробок по тротуарам и газонам, протискивался через дворы, через проезды и переулочки, ни на каких планах и схемах не обозначенные. Медленно, по сложной траектории, но к границе города мы приближались…
Насмотреться пришлось всякого. Был такой художник, Иеронимус Босх, автор картин-ужастиков. Парочку я видел в репродукциях – да, пробирают. Но двадцать второго июня Босх мог отдохнуть… Перекурить в сторонке. Все порождения его бредовой фантазии в сравнении с реальностью оказались детским комиксом категории «12+».
Самое мерзкое и страшное творили не мертвецы… Мертвецы просты в своих устремлениях – убить и сожрать, большего им не надо… Живые оказались изобретательнее. За разгромленные продуктовые магазины, аптеки и оружейные салоны грех осуждать, мы с Лариосиком и сами собирались заняться чем-то подобным… Но грабили все, от ювелирок до секс-шопов… Грабили и поджигали, я насчитал с десяток больших пожаров, потом сбился со счета. Громили дома премиум-класса в элитных кварталах… В паре мест мы напоролись на перестрелки – живые стреляли в живых, а кто, в кого и за что, мы выяснять не стали.
Пришлось и мне пострелять, и в зомбяков, и живых…
И трупы, трупы, трупы повсюду… Больше всего запомнилась женщина – не зомбячка, на вид даже не инфицированная, – распятая на здоровенном самсунговском рекламном щите: молодая, голая, живот вспорот, кишки до земли свисают… Над головой у нее кто-то надпись начал малевать большими буквами и не закончил – написал «И» ее же кровью, затем не то «К», не то «Х» недописанное, и больше ничего…
А потом получилось так, что в своих блужданиях и петляниях по правобережью Невы мы очутились неподалеку от Люськиного дома. Совершенно случайно, я Лариосика о том не просил. Я и адрес-то ее толком не помнил… К чему запоминать, если из метро вышел, полквартала прошел, и вот он, ее дом… А таксистам всегда говорил: метро Дыбенко, дескать, а на месте пальцем показывал, куда ехать.
А тут гляжу – места знакомые. Причем достаточно мирные места – зомбяков не видно, мародеров тоже, десяток трупов на тротуарах и на проезжей части не в счет. Мирных трупов, спокойно лежащих.
И стукнула меня дурная идея Люську забрать с собой. Не то чтобы так уж нуждался в женщине, но… Она была частью прежней жизни, пусть и малой частью. Прежней нормальной жизни, понимаете?
В общем, решил забрать. Люська утром по телефону мне говорила, что с обеда отпросится на работе, все-таки не каждый день я приезжаю… Могла успеть дома оказаться, а если догадалась дверь железную запереть и не высовываться… Достал мобильник – нет, не берет, от сотовой сети к тому времени ошметки и обрывки остались.
Объяснил задумку Лариосику. Ему такая идея не понравилась, но я на своем стоял. Пришлось ему согласиться – без напарника, в одиночку, трудно и рулить, и стрелять, мы убедились…
Люськин подъезд на улицу выходил, Лариосик напротив него остановился, ровно посередине проезжей части, для лучшего обзора. И сказал, что будет ждать пятнадцать минут, ни секундой дольше. Это в лучшем случае, если незваные гости не заявятся.
Заскочил я в подъезд, пистолет в руке, наготове. Свет не горит, лифты не работают. Ожидаемо, но на четвертый и обратно без лифта сгонять можно, и даже Люське пять минут на сборы выделить…
На лестнице тишина, однако на площадке у лифтов, в дальнем углу, не то стон, не то плачь тихий… Пригляделся в полумраке: девчонка, совсем маленькая, лет пять-шесть. Коротенькое платьице, бант на голове… И нога вывернута так, как у здоровых не бывает.
Я к ней шагнул… Понимал ведь: не надо, ни к чему, сегодня столько народа погибло и еще погибнет, что одним ребенком больше, одним меньше – разницы никакой. Если занимаешься своим спасением, на других отвлекаться чревато.
Но это я умом понимал… А когда ребенок плачет, тут не ум, тут инстинкты включаются…
В общем, я к ней: из какой, мол, квартиры? Думал, едва ли издалека сюда прибрела, снесу наверх, не родным, так соседям сдам на руки, Люська не барыня, и за две минуты соберется …
Эта сучка меня укусила. За руку. Как крыса из своего угла метнулась – и тяп зубами. И воет уже во весь голос, не плач там был, и не стон.
Патроны тратить не стал. Армейских ботинок хватило – раздавил мелкую гадину, размазал по стене и полу.
Я тогда не испугался… У меня полный курс вакцинации пройден, как у всех в нашей конторе, – три прививки с интервалами в месяц. Кто ж знал, что та вакцина туфта полная… На вид все всерьез, по три дня после укола на задницу сесть не мог.
Понесся по лестнице наверх, два этажа отмахал – на улице двигатель взревел. Я к окну лестничной клетки, вижу: зилок наш ускоряется, ход набирает.
Подумал, что Лариосик обманул меня все-таки, бросил здесь, гад этакий… Но все не так просто оказалось… Впереди, на перекрестке, автобус стоял – пустой, брошенный. Грузовик не свернул, на полном ходу в бок автобуса врезался… Затем выстрелы оттуда донеслись – один, в торой, третий… И я понял, что Лариосик не один в машине был. Подцепил все-таки пассажиров безбилетных.
Бежать ему на помощь или нет, раздумывать не пришлось. Бензин полыхнул, сначала автобус занялся, потом и на зилок пламя перекинулось… Чуть позже бензобак рванул, и никто не выскочил, в сторону не отбежал… Отъездились.
Похоже, действие последней инъекции заканчивается… Надо поторопиться. Расскажу в двух словах о завершающих своих приключениях…
Итак, я оказался в квартире у Люськи. Ее там не было, – дверь своими ключами открыл, квартира пустая. Наверное, сразу домой не пошла, по продуктовым решила прошвырнуться, всегда так делает, когда я приезжаю… Она-то вечно на диете, фигуру берегла… И еды нормальной в доме не нашлось. Хлопья какие-то в пачках, да шпинат в холодильнике.
Хуже того, питья почти никакого… На дне чайника немного воды плескалось, на стакан, не больше, – и все. Никакого лимонада или сок а… Из крана не течет ни холодная, ни горячая… унитазный бачок как-то не вдохновил.
А меня с самого кладбища жажда мучила… Сходил на вылазку, магазинчик рядом, в цокольном этаже. Почистили его еще до меня, но шестилитровая бутыль с водой нашлась. С продуктами хуже, продукты как метлой вымели… Отыскал кое-как банку паштета и пачку спагетти, решил, что ночь перебедую, а утром все равно транспорт раздобывать придется и валить отсюда.
Но не сложилось… Ни с транспортом, ни с чем… Едва вышел из магазинчика – напоролся. Зомби, шесть голов, причем не из метро, от воды не распухшие. Перестрелял всех, но патрон остался один, последний.
Тут уже не до поисков тачки и не до прорывов из города… Осталось одно: сидеть и ждать, когда придет помощь. Когда по улицам пойдут танки и спецназ начнет зачищать от мертвяков квартал за кварталом…
Помощь не пришла. Мне кажется, я ее не дождался бы, даже если бы не получил тот у кус. И если бы у Люськи холодильник ломился от жратвы. Армия ведь больше всех контактировала с зараженными – санкордоны, блокпосты, оцепления… А защита у них точно та же: курс инъекций, весь эффект от которых, как я убедился, – болезненный желвак на заднице.
Думаю, многие из вояк угодили в мою ситуацию… И задались теми же вопросами, что и я.
А меня в последние часы занимает мысль: что там, за гранью, отделяющей живых от не совсем мертвых? Остаются ли у зомби хоть какие-то крохи сознания, воспоминания о прежней жизни? Или, может, быть, прорезаются позже? Вполне возможно… Конечно, по их виду и поведению такое заподозрить трудно. Но ведь все зомбяки, с которыми пришлось иметь дело, по возрасту не превышают несмышленых младенцев. И, как младенцы, способны лишь на одно – тянуться к источнику пищи, неважно, к материнской сиське или к горлу живого человека.
А вот что дальше, появляется или нет у зомби сознание, – загадка. И ее не разгадать без эксперимента, без шага из одного состояния в другое…
Я уже говорил, что в конце записи вы должны услышать выстрел?
Так вот, он не прозвучит…
И если вы включили «Олимпус» там, где нашли, и дослушали до этого места – я с вами не прощаюсь.
Эпилог
– Вот так и прошел у меня тот день… Пожалуй, действительно двадцать второго июня все и началось по-серьезному. Ну а потом много чего было. И отряд наш, всего двенадцать стволов поначалу, и форт в Лесобирже, и первые зачистки… Вернее, первые попытки зачисток… И Вторая Волна… Но вас, как я понял, интересует только один день?
– Именно так… Сейчас на эту тему пишут многие, и я намеренно сузил описываемый промежуток времени до самого минимума, до одного дня. Но стараюсь дать как можно более широкую и полную картину.
– Понятно. Из- за даты… Из-за той, давней войны.
– Ну-у… Не стал бы так категорично утверждать… В общем-то, на Северном Кавказе масштабные события начались еще в конце мая, а в Оренбуржье… Да. Из-за даты. Из-за совпадения.
– Понятно, – еще раз повторил Комендант.
Его щеку пересекал застарелый шрам от ожога, стягивал кожу, и писателю казалось, что его собеседник ухмыляется едва заметно, одним углом рта.
Ну и пусть. Кто-то совершает подвиги, кто-то их описывает, дело не менее важное и нужное…
Форт был поднят высоко над землей на бетонных сваях. Они спустились по приставной лестнице, тут же втянутой наверх, – неважно, что зима и атаки зомби ждать не приходится, некоторые привычки здесь укоренились на уровне рефлексов.
– Куда теперь? – спросил Комендант.
– В Цитадель, в Копорье…
Писатель распахнул дверцу, устроился на водительском сидении.
– Сколько сил? – поинтересовался Комендант, кивнув на обширный ходовой отсек.
– Шестнадцать.
– Мощный агрегат…
– Порой чересчур мощный… Зимой отсек слишком долго прогревается, и на хорошей дороге тормозить тяжело, тормоза так и горят.
– Понятно… Ну, счастливого пути.
Писатель попрощался, приподнял щиток, закрывавший отдушину, ведущую в ходовой отсек. Зомби почувствовали запах живого, рванулись к его источнику, налегли на постромки…
Комендант посмотрел вслед медленно разгонявшемуся зомбиходу, отвернулся и пошагал по своим делам, не дожидаясь, когда машина исчезнет за поворотом. Дел у него было запланировано много – и на этот короткий зимний день, и вообще.
Очень много дел.
Александр Щеголев
Синдром зоопарка
1. Рас сказывает Дмитрий Глухарев
Катастрофа началась с того, что в собачьем питомнике пропал щенок.
Нет, понятно, что катастрофа началась на полтора года раньше, когда появились первые ожившие мертвецы, гонявшиеся за людьми, когда эти твари заполонили землю, и Питер не стал исключением. Ну так это – для всех, а я говорю про себя.
Я долго думал, с чего бы начать эти записки, где тот момент, когда беда постучала в мою дверь по-настоящему? Горбился над клавиатурой и вспоминал. Вспоминал и плакал… Собачий питомник – вот тот момент. Тогда меня впервые кольнула странная мысль: что, если последние события коснутся и меня тоже? Вернее, не так: что если они как-то связаны со мной лично? Я счел это идиотской мнительностью, усталостью психики, а было это – предчувствие.
Мне бы заняться кражей вплотную, отложив все дела, но я, как говорили до пандемии, стормозил. Текучки было – выше головы, каждый день случались ЧП, включая убийства. Чаще всего из-за жратвы или лекарств. Бывало из-за бабы, из-за дров, из-за автомобильного аккумулятора, ну и тому подобное. Помню, два козла не поделили детскую железную дорогу, найденную в пустующей квартире. Один другого повесил, даже предсмертную записку от его имени написал – с жуткими ошибками. Не учел, что повешенный в мирной жизни был аспирантом из Пушкинского Дома, то есть грамоте обучен… Короче, люди слетали с катушек на раз. И на весь Васильевский остров – десять ментов. Плюс я, их начальник.
Правда, собачек до сих пор не трогали. Собачки – это ж святое, это табу, без них тебя за дверью будет ждать мертвяк. Кроме того, если поймают, высшая мера наказания гарантирована.
Питомник – громко сказано. Скорее, звериная общага. Породистых мало, в основном дворняги, а других и не надо, лишь бы мертвяков чуяли. Без наших четвероногих друзей оборонять остров было бы не то чтобы невозможно, но куда более трудозатратно и оп асно, потому и отношение к ним по возможности бережное. В Шкиперском саду раньше была ветеринарная клиника, небольшой такой домик, вот вокруг нее и соорудили на скорую руку вольеры да сколотили деревянные конуры. Когда холодно, собак уводили ночевать в Центр современного искусства, стоявший метрах в двухстах от сада. Центр искусства – это здоровенный параллелепипед из бетона, бывший в советские времена широкоформатным кинотеатром. Если кто помнит, в новостройках ставили такие сооружения. Фактически, ангар. Зимой, в морозы, собаки жили там.
Так вот, кража. Случилось это 1-го мая – на праздник, который кто-то праздновал, кто-то – нет. Исчезновение щенка обнаружилось рано утром, в пересменку патрулей, когда одни дозорные сдавали собак, а другие – брали. Собаки, как и люди, не могут работать круглые сутки, нуждаются в отдыхе. Это ответственный момент: заполняются журналы, поголовье обитателей питомника пересчитывается. Не досчитались Трюфеля, трехмесячного кобелька из помета Насти, восточно-европейской овчарки. Сам он убежать не мог. Получается, унесли-увели. Это сделать несложно, вольеры специально не охранялись, людей и так не хватало. Более того, многие островитяне приходили в Шкиперский сад подкармливать своих любимцев – кто чем мог. То есть подозрение падало буквально на кого угодно. Постоянно в питомнике находились всего двое: ветеринар и его помощник. Не в их силах было за всем уследить, тем более ночью они спали в помещении ветеринарной клиники. Да и помощник был дурачком, годным только на, чтобы кормить животных. Еще был дрессировщик, но этот приходил только по утрам.
Меня вызвали сразу, а за Василием я послал уже потом. Не мог я мальчика не позвать. Трюфель был его другом, это все знали. Василий за щенком ухаживал, лично прививал его, даже брал разок в рейд, потихоньку натаскивая на мертвяков, – готовил себе напарника.
Он не плакал. Просто сидел на корточках и смотрел на пустую конуру. Я вообще не видел, чтобы он плакал, даже когда рассказывал, как спасался от собственных родителей.
– Мы найдем скота, – пообещал я ему, зная, что вру.
– Это неважно, – ответил он. – Трюфеля не вернуть.
Зачем украли щенка, было ясно. На мясо, конечно. Забили и сожрали. Может, сейчас и жрали, сволочи.
– Вы не волнуйтесь, дядя Митя, – добавил он. – Я в порядке.
Не знаю, о чем в те минуты думал он, а я о том, что не завидую вору. Если вдруг малыш найдет гада самостоятельно… да уж.
«Малыш» – это по инерции. Пацану четырнадцать, но бойцом он у нас был уважаемым и заслуженным. Не просто боец, а сталкер, элита. Боевые группы регулярно делали вылазки на вражескую территорию – за продуктами, за бензином, за другими ресурсами – и его брали, как равного.
Василий – мой племянник, сын моей сестры. Сестра погибла, если можно было так назвать ее новое состоян ие… хотя, может, и вправду погибла от чьей-нибудь милосердной руки? Я ведь ничего о ней с мужем не знал. Как оно позапрошлой весной вышло? Я дозвонился до них, когда еще работали телефоны, сказал, что в эвакуацию не верю, что это гибель. Мы с женой и дочкой собирались отсидеться. Потом рухнуло все, в том числе связь. А жили они – через Малую Неву, на улице Рентгена. И вот спустя примерно месяц (то есть через пару недель после известных событий у нас на острове) мне сообщают: в карантине сидит парень, называющий себя моим родственником. Оказалось, пацан сквозь всю Петроградку, кишащую зомбяками, умудрился пробиться к нам на Ваську. Зараженных родителей запер в квартире. К тому времени все четыре моста уже развели, так он – вплавь. На Малой Неве есть сравнительно узкое место – где островок Серный, – вот там и плыл. Течение довольно быстрое, однако до Серного он доплыл – а это уже Василеостровский район. Продрался сквозь кусты на берег, перебрался по маленькому мосту на остров Голодай, по пал в руки дозорных, его отправили в Крепость… Что дальше? Отсидел две недели в карантине, как все пришлые… ну это ладно, это история.
Не насторожился я тогда, хоть и мелькнуло в голове предположение, отвергнутое за явной нелепостью: а не случайно ли пропал именно Трюфель – щенок, которого Василий так любил? Не сделал я того, что до войны называли «подворным обходом» и «поквартирным опросом», думал, люди сами расскажут, если видели что-то подозрительное. Не рассказали. Да и совсем мало в тех местах жило, все больше селились в старых домах исторической зоны. А я только приказал для очистки совести пустить по следу другую собаку, лучшую из следопытов. Без толку, естественно, слишком много времени прошло. Да и не было у нас полноценных ищеек, наученных следовой работе, – на другое их натаскивали. В результате доложил я Военному комитету о произошедшем. К питомнику приставили охранника, тем дело и ограничилось.
2. Сентябрь. Второй год от Начала
– Натали! – крикнул Дмитрий с порога. – Папа дома!
Никто не выскочил ему навстречу, не бросился на шею. Из кухни вышла жена:
– Где вы там все? Я заждалась.
– Василий что, Натку еще не привел? Ну, засранец, темнеет уже, – сказал он сердито.
– Как, почему Василий? Один?!
– Я с ним Норкина отправил. Ну, я им обоим всыплю…
Обычно дочь забирал из школы сам Дмитрий. Детям вообще с некоторых пор запретили без взрослых выходить на улицу. Но сегодня Лев Ашкенази, комендант острова, председатель Военного комитета и отец родной, устроил последнее совещание перед пробным пуском ТЭЦ и подачей горячей воды в системы центрального отопления. Дело это, понятно, взрывоопасное не только в техническом смысле, но и в человеческом, потому участие главмента в лице Дмитрия было обя зательным. Совещание затянулось, а начальство, точнее, лично товарищ военный комендант не отпустил отца забрать ребенка. Зря, что ли, сказал, школа у нас круглосуточная? Отвести Натку домой вызвался Василий (детей отдавали только родственникам), а для спокойствия Дмитрий придал ему в компанию старлея Норкина.
Натке было семь лет, и в мирной жизни она пошла бы в первый класс. На острове нынче работала только одна школа – прямо напротив метро «Василеостровская», в старинном здании на 6-й Линии. Классов в ней было только два. Для сравнительно младших – от семи до десяти, – и сравнительно старших – от одиннадцати до тринадцати. Учили там как могли и чему могли. Четырнадцатилетние считались взрослыми. В этом же здании был организован интернат для детей школьного возраста, оставшихся без взрослых. Дети, которых приводили родители, занимались вместе с сиротами.
По утрам, если не было срочных вызовов, Дмитрий закидывал дочку туда, а сам спешил на пла нерку в Крепость. Не по пути, но плевать. Теперь она школьница, почти взрослая. А еще совсем недавно, весной и летом, он водил ее в детский сад…
Детский сад устроили в помещениях приюта. Приют для всей бесхозной малышни, потерявшей родителей, разместили в знаменитом особняке Боссе, что на 4-й Линии. Камерный, теплый дом, предназначенный для жизни. С очень хорошим актовым залом, в котором детки играли спектакли из мирной жизни. Особую ценность представляла продуманная система отопления с «колосниками»: внутри стен от каминов расходились трубы-воздуховоды, прогревая сразу по две комнаты. Не случайно на заре XXI века некий губернатор, имя которого забыто, подарил этот особняк, бывший филиалом Капеллы, конкретному автору дворовых песен, имя которого сейчас никому не нужно.
И детский сад, и школа-интернат работали круглосуточно, многие родители ведь работали ночами.
Насчет работы. Игнорировать общественно-полезный труд было с ебе дороже. Потому что только если ты полезен многотысячной общине, Комитет обеспечит тебя едой, топливом и электричеством. И, к слову, лишь работающие мужчины, буде возникнет у них потребность, имели право раз в неделю наведаться в бывший отель «Прибалтийская» – к «военно-полевым женам», в чьи обязанности входило быть ласковыми и доступными.
– Сейчас придут, – сказал Дмитрий.
– Зря ты отдаешь ее в чужие руки, – запела привычную песню жена Алена. – Все равно я сижу дома. Когда дитя на глазах – как-то оно спокойнее. Нет, ты настоял на своем… Как там за ними смотрят? Проверяют ли ноги? А если она вспотеет, кто переоденет?
– Угомонись, Натке в компании лучше. И, кстати, там теплее, чем у нас, ты же знаешь.
– Это да…
Алена не работала, была домохозяйкой. Мужниного пайка хватало на троих, плюс Василий постоянно что-то приносит из рейдов – в придачу к собственному пайку. Сталкеры все гда заныкивали часть хабара, не сдавали в общий фонд, но на это смотрели сквозь пальцы. Лишь бы ходили и добывали, герои.
– И потом, ты ж не сидишь в квартире, – добавил Дмитрий. – Ты крутишься целый день по острову, как и я. Добытчица моя, пчелка, – Он притянул Алену к себе, обнял. – Чем это у нас пахнет?
Пахло жареной фасолью…
Капитан полиции Дмитрий Глухарев, бывший опер, а ныне глава Новой милиции и член Военного комитета Васильевского острова, любил эти минуты. Мир вокруг был безумен, и только здесь, дома, отгораживаясь от безумия дверью, он вдруг вспоминал, что такое норма. На контрасте – острейшее ощущение.
К его фамилии сейчас абсолютно никто не цеплялся. А ведь в прошлой жизни с нею был кошмар, нескончаемые насмешки. Как же, однофамилец культового мента! Возможно, это была единственная аномалия, которая устраивала Дмитрия.
Жила семья на 3-й Линии, возле Большого проспекта. Старый фонд, хорошая трехкомнатная квартира. Прошлой осенью, когда вселились, дом почти пустовал, занимай любую. Но вскоре зомби поперли из залива, и жители новостроек, особенно с насыпных земель, тоже рванули в центр. А когда грянула зима, подтянулись остальные – из тех домов, где не было котельных. В старом фонде котельные сохранились почти везде.
– Перехвачу чего-нибудь, – решил Дмитрий, входя на кухню.
Готовила Алена на плитке, работающей от газового баллона. Серьезная привилегия. Военный комитет в полном составе заправлялся пропаном на Балтийском заводе, запасы газа там еще оставались.
– Не пора ли окнами заниматься? – спросила она, пока муж разрывал пачку сушеных бананов.
– Давай не сегодня.
– Когда скажешь, Митя. Колотун тут уже…
Вообще-то квартиру выбирали, чтоб в окнах были стекл опакеты. Но все равно оконные проемы пришлось зимой затягивать полиэтиленом, сохраняя тепло. Это в придачу к печке-буржуйке. Сейчас полиэтилен был снят, но сентябрь на дворе, осень скоро кончится, настоящие холода не за горами.
– Подожди, посмотрим, как с отоплением пойдет. Завтра на ТЭЦ котлы пускают.
– Наконец-то…
Когда Дмитрий, подъев сайру в масле, вымазывал сушеным бананом консервную банку, Алена не выдержала:
– Да где ж их носит?!
Она нервно выглядывала на улицу. Там совершенно стемнело.
– Тьфу! – сказал Дмитрий и поднялся. Вытащил рацию. Давно надо было вызвать Норкина и спросить, какого черта. Размяк товарищ капитан.
– Норкин, отзовись! – гаркнул он.
Ответа не последовало.
– Норкин, Миша!
Тишина.
– Тьфу… Кто там есть, Ханык, ау!
– Чего кричишь, кэп?
– Норкин молчит.
– И чего? Батарея села.
– С ним мои дети, Салтан! Ты чем там занят?
– Я в процессе, Димыч.
– В каком процессе?
– В процессе дефекации, миль пардон. Потом выносить пойду.
– Говнюк! Шутки шутишь?
– Какие шутки? У нас ведро уже полное, сейчас пойду во двор.
– Подождет ведро. Сбегай, посмотри, дома ли Норкин. Тебе рядом.
Алена предположила с надеждой:
– Может, Василий ее к себе привел?
– Пойду проверю. – Дмитрий сорвался с места.
Племянник поселился отдельно от Глухаревых – так захотел. Самостоятельный шибко. Нашел квартиру в соседнем подъезде. Вроде и рядом с родней, но все-таки вне контроля. К нему в гости частенько заходили девчонки старше его, по шестнадцат ь лет, по восемнадцать. Пацан еще совсем, а туда же… хотя чего я брюзжу, одернул себя Дмитрий. Нравы нынче простые, пока жив – радуйся жизни.
Он долго стучал в квартиру Василия. Никто не открыл.
Темный ужас рождался в нем, вытесняя здравый смысл и логику. Натка, Натуля, Натали… Страх потерять ребенка – самый тяжелый из страхов, никакими средствами не лечится. Он скатился с третьего этажа («Ну что?» – крикнула Алена в раскрытое окно; он только махнул рукой) и помчался к метро «Василеостровской».
В школе-интернате дочери не было. Охранник, вооруженный «калашом», сказал, что Василий взял Наташку уж два часа как, если не больше. В груди у Дмитрия оборвалось…
Больше того, Норкин был тут – сидел, поджав ноги, на диванчике. Голова разбита. Он улыбался растерянной улыбкой. Воспитательница неумело пыталась его забинтовать.
– Что, Миша? – присел возле него Дмитрий.
– Не помню, как сюда попал, – сказал тот, улыбаясь непрерывно и виновато. Искательно заглядывал командиру в глаза: – Мы с парнем, кажется, шли за твоей Наткой… ты ведь меня просил, командир… или нет, не просил?
– Просил, просил…