На входе Элоиза взяла ключи от одного из редакционных автомобилей. Мартин, Могенс Бётгер, кофейник и диктофон остались в конференц-зале. Зная Бётгера, Элоиза не сомневалась, что увидит их обоих только тогда, когда Могенс вытянет все мыслимые нюансы и детали дела из глубин Мартинова сознания.

Элоиза вышла из здания редакции и направилась к площади Святой Анны, где был припаркован «Форд». Она пыталась дозвониться до матери Анны Киль по телефону, но безуспешно. Теперь она решила посмотреть, не удастся ли поймать её в её винном ресторанчике в Херлеве.

Было ещё раннее утро, а на улице Сторе Страндстреде кипела жизнь. Кафе напротив газеты было битком набито молодыми парнями, которые сидели на солнышке и пили крафтовое пиво, восхищаясь новыми татуировками на руках приятелей и их растрёпанными бородами вполлица. Элоиза не понимала этой моды на буйную растительность на лице, которая стала столь популярна у молодых людей от двадцати до тридцати лет. Ей казалось, это было всё равно что добровольно выбривать себе лысину на затылке и выделять морщины на лице спиртовым маркером.

Она шла быстро по улице и заметила Ульрика Андерсона, только когда он оказался совсем рядом с ней и схватил её за руку.

– Продолжай идти, – сказал он, мягко, но уверенно направляя её вниз по Сторе Страндстреде.

Элоиза инстинктивно оглянулась через плечо, но последовала за ним, не сопротивляясь.

– Ульрик? Что происходит?

Она совсем было забыла, что звонила ему на днях. Они не виделись с тех пор, как он ушёл из газеты, да и пока работали вместе, имели мало точек соприкосновения. Но она запомнила его как распущенного и нахального парня. Он позволял себе курить в неположенных местах, нарушал этические принципы издания и в целом вёл себя так, как ему было удобно.

Сейчас он напоминал разливное пиво, которое слишком долго простояло на солнце и утратило всю свою пену. Рыжеватые волосы были собраны в низкий свободный хвост, а лысину на затылке прикрывала выцветшая синяя кепка «Нью-Йорк Янкиз», одежда болталась на исхудавшем теле мешком.

Он посмотрел на ключи в руке Элоизы.

– Где стоит машина?

– Здесь рядом, – ответила она, кивая вперёд.

– Хорошо, поехали прокатимся. – Он протянул руку.

Элоиза сжала ключи.

– Я поведу.

13

Боль пронзила руку, когда Стефан включил свет. Он тихо выругался и тяжело выпустил дым через нос.

Рентгенолог сказал «перелом четвёртой лучезапястной кости» и спросил, как так получилось.

– Травма на работе, – ответил он и ухмыльнулся про себя.

У учителя гимназии из Рискова три недели назад всё в жизни начало рассыпаться. Он постоянно задавал неправильные вопросы и злился. Стефана попросили заняться этим вопросом, и он предпринимал попытки убедить этого человека образумиться. Сначала – апеллируя к его внутренним демонам, затем – угрожая его семье, и это поначалу возымело сдерживающий эффект.

Это всегда срабатывало.

Но Стефан ошущал, что человек всё ещё сомневается, а средств тягаться с компанией у него просто не было. На кону было слишком много денег, слишком много жизней, которые разрушит этот грязный перебежчик-морализатор. Если ты не в команде, то тебя выкидывают за борт – и тебя больше нет.

А тот человек боролся за свою жизнь.

Кто бы мог подумать, что этот эльф с длинными тонкими пальцами окажет такой серьёзный отпор и будет наносить удары так прицельно. Он отчаянно размахивал кулаками и несколько раз стукнул Стефана, прежде чем тот утихомирил его ударом под челюсть. Мужчина сложился, как сломанный шезлонг, и с глухим звуком стукнулся о землю.

Стефан долго смотрел на него не отрываясь – бессознательного, уязвимого. Он выглядел совсем хрупким, как только что снесённое яйцо. Один раз надавить в нужном месте – и скорлупа треснет.

Стефан почувствовал нарастающее в груди желание. Желание положить его голову под определённым углом, вытащить кузнечный молот из ящика с инструментами, который лежал в пикапе, и устроить кровавый фейерверк из мозгов и осколков черепа – но нет. От этого было бы слишком много грязи, да и времени на это не было.

Поэтому он завязал верёвку на шее мужчины, затянул и стал ждать.

Через полчаса он отчалил из порта Орхуса, перекинул безжизненное тело через борт лодки и после ещё долго смотрел в воду, пока человек, обмотанный железной цепью вокруг туловища, опускался всё глубже в тёмную воду и в конце концов изчез.

Первоначально дело имело большой резонанс в СМИ. Потом в полиции Восточной Ютландии было решено приостановить поиск преступника до обнаружения новых улик, однако семья погибшего не сдавалась. Стефан видел, что на «Фейсбуке» появилась группа поддержки, в которой его родные просили помочь в поисках. Сотни добровольцев бродили по улицам Орхуса, осматривая подвалы, мусорные контейнеры и причалы в надежде найти его. Сначала Стефан следил за развитием событий и лайкал все новости и фотографии, которыми делились члены семьи и ученики из гимназии.

А теперь он вспоминал о нём только тогда, когда чувствовал боль в руке.

Он затушил сигарету и уже собирался вытащить из пачки новую, когда дверь редакции «Demokratisk Dagblad» открылась и из неё вышла журналистка.

Прошло не больше двадцати минут с тех пор, как они туда вошли. Тогда она была в компании мужчины – может быть, возлюбленного? Стефан видел, как они выходили из её квартиры тем утром, и хотя они шли не за руку, но всё равно как-то вместе.

Теперь она была уже одна. Она выглядела сильной и уверенной в себе. Ему бы не доставило удовольствия причинять ей боль, если уж до того дойдёт.

Но он всё равно будет это делать.

Он положил пачку сигарет обратно в карман джинсовой куртки и последовал за ней, когда она начала спускаться по Сторе Страндстреде. Он держался на хорошем расстоянии позади неё и всё время шёл по противоположной стороне улицы, наблюдая. Её вид напомнил ему старую картину, которую он видел в детстве в приходской школе, где был изображён Моисей, разделяющий Красное море. На этом изображении воды расступились и как будто склонились перед Моисеем, чтобы он мог без труда пройти море насквозь. Точно так же люди, казалось, сторонились, чтобы не мешать женщине, уверенно шедшей вперёд.

Сначала он не узнал мужчину, который появился рядом с ней и схватил её за руку. Если бы не озадаченное выражение, появившееся на мгновение на её лице, он бы подумал, что это её хороший друг, поскольку её шаги не сбились с ритма и не замедлились. Парочка продолжила идти по улице как ни в чём не бывало под руку.

Стефан последовал за ними на площадь Святой Анны и увидел, как они сели в тёмно-синий «Форд Фокус».

Только когда машина выехала на дорогу и человек на пассажирском сиденье повернул лицо к окну, Стефан узнал его.

Он почувствовал, как учащается сердцебиение, когда гнев и эйфория забились, как встревоженные птицы, в его груди.

Он нашёл свой рабочий телефон в кармане и набрал номер. Трубку сняли после двух гудков, но ответа не последовало.

– Алло? – сказал Стефан.

– Да?

– Да, привет, это я. Я здесь слежу за…

– Я занят. Что тебе нужно?

– Хотел спросить о женщине. Журналистке.

– Что такое с ней?

– Полиция была у неё дома прошлой ночью.

Тишина.

– Первыми приехала пара молодых офицеров – ничего особенного, – продолжил Стефан. – Но потом приехал Шефер. Он пробыл там недолго, но он приезжал.

– Где сейчас женщина?

– Я только что видел, как она вышла из редакции. Она села в машину и уехала. С Ульриком Андерсоном.

На другом конце провода на несколько секунд повисло молчание. Затем голос произнес:

– Проклятый журналист.

– Именно. Он.

– Узнай, что он рассказал ей.

Боль пронзила всю правую руку, Стефан закрыл глаза, один за другим согнул пальцы и сжал ладонь в кулак.

– Что ещё мне нужно сделать?

За исключением тяжёлого, всё ускоряющегося дыхания на другом конце провода не было слышно ничего. Потом голос произнес:

– Мне казалось, ты уже имел с ним серьёзный разговор?

– Верно.

– Хм… Похоже, это не дало желаемого эффекта.

– Очевидно, нет.

– Это чертовски досадно.

– Да, – сказал Стефан. Он прикусил губу, чтобы не улыбнуться. – Досадно.



Элоиза отстегнула свой ремень и повернулась к Ульрику Андерсону.

– Ульрик, честно говоря, это всё ужасно похоже на враньё. Что, чёрт возьми, происходит – ты под наркотиками?

Она припарковала машину на пустынной дороге, ведущей на берег, в самой восточной точке острова Рефсхалеёэн, где они были окружены только камнями, лесом и серым морем. Ульрик указывал дорогу сюда короткими, отрывочными инструкциями.

Направо, прямо, поверни здесь.

Это было единственное, что он произносил за всю поездку.

Теперь он устало смотрел вперёд через лобовое стекло.

– Ты сказала, что она написала тебе.

– Анна Киль? – спросила Элоиза. – Да. Дважды.

– Откуда ты знаешь, что это она?

Элоиза пожала плечами.

– Да я в принципе не знаю. По крайней мере, пока. Письма в полиции, их проверяют на наличие отпечатков пальцев и ДНК. Но они подписаны её именем и речь в них идёт об убийстве в Торбеке.

– Что она тебе написала?

– Ульрик, да что, чёрт возьми, происходит? Ты в порядке?

– Просто скажи мне, что она написала. – Он повернулся к Элоизе и посмотрел на неё опустошённым взглядом.

– Она написала не так много, – ответила она. – В основном это бессмыслица, головоломки, что-то о цветах и счастливых числах. Она говорит, что мы связаны и что я должна написать о ней.

– Она написала что-нибудь о Моссинге?

– Она написала, что он истекал кровью и ей нравилось наблюдать, как это происходит.

– Нет, не о Кристофере Моссинге, я говорю о его отце – Йоханнесе. Она что-нибудь написала о нём?

Элоиза нахмурилась.

– Нет, а почему она должна писать о нём?

– Я не знаю, но что-то тут должно быть, – пробормотал он и обхватил голову руками. На мгновение Элоизе показалось, что это был жест отчаяния, она заметила, что воротник его рубашки потемнел от пота.

– Ты о том, что его люди ищут её? – спросила она, склонившись к нему.

Ульрик Андерсон поднял голову.

– Элоиза, ты должна послушать меня. – Он схватил её за плечи. – Держись подальше от этих людей. Держись подальше от этих дел!

Элоиза с негодованием высвободилась.

– Сказав «а», говори и «б», Ульрик. Что за бессмыслицу ты несёшь?!

Вдруг из ниоткуда возник мотоцикл и пронёсся мимо машины с огромной скоростью.

Ульрик приподнялся на несколько дюймов со своего сиденья и в панике оглядывался.

– Тише, Ульрик, успокойся. – Элоиза старалась, чтобы её голос звучал успокаивающе. Как будто она приближалась к испуганной лошади с противоположного конца загона. Он лихорадочно и потерянно озирался, а все мышцы на его теле были так напряжены, словно он был готов в любую секунду сорваться с места.

– Спокойно, парень, здесь никого нет, – сказала она. – Мы тут одни, только ты и я, бояться нечего.

– Я не знаю, что это, но что-то происходит, – казалось, он говорил сам с собой. – Я тогда изучал дело и шёл по обнаруженному следу.

– По какому следу?

– Возможно, сейчас он уже состарился, но было время, когда он контролировал всё.

– Кто?

– Да Моссинг, чёрт возьми! Это всё Моссинг, разве ты не понимаешь?

– Йоханнес Моссинг?

– Это он одалживал им деньги, а когда им не с чего было возращать долг… – Он рассмеялся нервным, практически истеричным смехом. – Прямо настоящий Крёстный отец, Элоиза, натуральный чёртов Крёстный отец.

– Он одалживал деньги? Кому?

– Игрокам. На тотализатор. Делать ставки на скачках.

Элоиза ничего не знала об этом.

– На скачках…

– Да, в Клампенборге. Он давал деньги под проценты – и получал, разумеется, свою долю от выигрыша – речь идёт о больших суммах, Элоиза, не только о мелких. А когда люди не могли вернуть ему долг… – он закрыл глаза и покачал головой, – …то они исчезали.

– Что это значит?

– Люди исчезали, – повторил он. – Понимаешь?

Элоиза тихо сидела не двигаясь.

– Откуда тебе это известно?

– Однажды мне в редакцию позвонили по поводу статьи, которую я писал об убийстве сына.

– Кто это был?

– Я не знаю. Звонивший не представился и сказал всего несколько слов: «Отправляйся на скачки, поспрашивай о Моссинге – и увидишь». Конечно, я направился туда и немного порасспрашивал о нём, но никто ничего не знал. По крайней мере, никто не стал говорить со мной.

– И что тогда?

– Я знаю одного из старых жокеев, который заглядывал в Эндис. Ну вот я взялся за него покрепче, ну ты знаешь, и пообещал, что всё, что он скажет, не под запись…

– И?

Он пристально посмотрел Элоизе в глаза.

– Он рассказал мне жуткие вещи. Тебе такое и в самом страшном кошмаре не приснится.

Элоиза судорожно сглотнула, но во рту у неё пересохло.

– Что он сказал?

Ульрик покачал головой.

– Ты не рада будешь, если я расскажу.

– Давай, – настаивала Элоиза, – я хочу это знать.

– Нет, – повторил он. – Если они узнают, что я разговаривал с тобой… Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя.

– Но какое отношение имеет эта история с игроками к убийству его сына? – спросила Элоиза.

– Не знаю, может быть, никакого. Может быть, Моссинг просто не хочет, чтобы полиция разнюхала о его бизнесе.

Элоиза вспомнила о предположении Шефера, что Моссинг отправил своих людей разыскивать Анну Киль.

– Ты думаешь, он готов позволить убийце своего родного сына остаться на свободе, только бы не раскрыли его бизнес?

– Одно можно сказать наверняка, – сказал Ульрик. – Он абсолютно ненормальный. Я тогда сразу поехал из Клампенборга домой, а следующее, что я помню, – это что я проснулся в своей кровати, за окном была глухая ночь, а рядом стоял человек и заталкивал дуло чёртова пистолета мне прямо в глотку. – Он сдавленно всхлипнул. – С тех пор у меня всё горло расцарапано.

– Господи Иисусе, Ульрик! – Элоиза прикрыла рукой рот. – Кто это был? Моссинг?

– Нет, я его никогда не видел раньше. Он был темноволосый, плотно сложенный. Он сказал, что моей семье придётся соскребать меня с кровати, если я не перестану разузнавать про Моссинга и про убийство его сына.

– И ты не пошёл в полицию?

– Нет, блин, я просто как можно скорее завязал со всем этим дерьмом. Я ушёл с работы и думал, что это поможет, но… – Его голос сорвался. – Это меня сломало. Я не могу спать по ночам, мне приходится пить таблетки, чтобы чувствовать себя… – Мгновение он искал слова, но решил не заканчивать начатую фразу. – Ты должна забыть обо всём этом, Элоиза. Не связывайся с Моссингом.

– Ну, я не могу…

– Держись подальше от этих людей, говорю тебе! Это хреновы безумцы! – Он вдруг открыл дверь машины и вышел, оставив дверь открытой.

Элоиза позвала:

– Ульрик, куда же ты? Вернись!

Но он уже шагал прочь, скрипя гравием.

Элоиза потянулась через пассажирское сиденье к двери и захлопнула её. Затем подъехала к Ульрику и опустила стекло.

– Давай садись в машину. Ты должен, чёрт возьми, рассказать всё полиции.

Ульрик Андерсон не ответил ей, свернул с дороги и пошёл по траве к небольшому лесочку на противоположной стороне луга.

Когда Элоиза ещё раз окликнула его, он ускорил шаг.

14

Мяч попал в сетку третий раз подряд, и мальчик сердито ударил ногой по песку, подняв в воздух большое пылевое облако. Светлые песчинки оседали на его длинные влажные ресницы и волнистые волосы.

Он снова взял мяч в руки и вернулся за линию в зону подачи. Он сосредоточенно посмотрел вперёд и на мгновение замер. Затем высоко подбросил мяч, оттолкнулся двумя ногами от земли и точно ударил вытянутой рукой по мячу.

Тот пролетел через площадку и приземлился на её противоположной стороне внутри разметки.

– Да! Есть! Отличная игра, профи! – громко прокричал Стефан и захлопал в ладоши, хотя это и причинило ему боль.

Мальчик вздрогнул, обернулся на голос и стал искать глазами того, кто кричал. Он прищурился и поднял руку, чтобы заслонить вечернее солнце, висевшее низко в небе среди лёгких облаков, походивших на цветную капусту.

Со спортивной площадки на Амагере уже ушли и дети, и любители позаниматься спортом на свежем воздухе, и владельцы воздушных змеев, так что на поле для пляжного волейбола не было других игроков. Мальчик до этого момента не замечал, что кто-то наблюдает за ним, и смущённо кивнул в знак благодарности. Потом пошёл к своей неоново-зелёной спортивной сумке, лежавшей на песке на правом краю площадки.

Стефан смотрел, как мальчик упаковывает в неё спортивную бутылку и большое пляжное полотенце с изображением Ниндзя-го. Мальчик перекинул сумку через плечо и побежал за белым мячом «Спалдинг», который оставался лежать на песке. А затем быстро пошёл к горному велосипеду, припаркованному у велосипедной дорожки недалеко от скамейки, где сидел Стефан и не сводил с него глаз.

Пока он стоял на коленях в траве и возился с велосипедным замком, Стефан встал и подошёл к нему. Руки его были в карманах, а «кингс» без фильтра свешивался из угла пересохших на солнце губ.

– У тебя чертовски хорошо получается, волейбол этот, а?

– Спасибо. – Мальчик поднялся с травы и стал закреплять мяч на багажнике.

– Как тебя зовут?

– Дэниель.

– Дэниель, – повторил Стефан, оглядев мальчика с головы до ног. Это был симпатичный маленький парнишка с зелёными глазами, смуглой кожей и веснушками на носу и щеках.

– Куда ты поедешь, Дэниель?

– Домой, – сказал мальчик, не поднимая глаз.

– Эх, вот досада. – Стефан вытащил сигарету и выпустил целый вихрь дыма изо рта. – Так здорово было смотреть, как ты играешь.

– Я обещал маме прийти домой к ужину.

Стефан огляделся.

– Ты живёшь здесь неподалёку?

Он положил руку мальчику на плечо.

– Я обещал маме уже быть дома, – повторил тот и начал выводить свой велосипед на дорожку.

– В каком ты классе? – продолжал спрашивать Стефан. – В четвёртом? В пятом?

Он шёл за ним по дорожке, не снимая руки с его плеча.

– В пятом.

– Пятый класс, – впечатлённо присвистнул Стефан. – Значит, ты уже совсем большой.

Мальчик наконец высвободился и вскочил на велосипед. Он изо всех сил стал крутить педали, не оглядываясь назад.

– Ну ладно, всего тебе хорошего, Дэниель, – крикнул Стефан ему вслед, – увидимся в другой раз, да?

Он продолжал следить за мальчиком, пока тот не превратился в чёрную точку вдалеке.

Потом вернулся к своей скамейке и сел.

В квартире на той стороне улицы всё ещё не было никаких признаков жизни. Стеклянный фасад здания позволял хорошо просматривать кухню и гостиную, в обоих помещениях было темно и пусто. Они выглядели далеко не так уютно, как комнаты одноэтажной виллы Ульрика Андерсона в Греческом квартале, когда Стефан в последний раз навещал его. Они выглядели даже вовсе не уютно. Всё в квартире было бездушным, современным, и Андерсон, похоже, вообще не занимался домом, когда от него ушла жена.

«В тот раз было столько же времени», – подумал Стефан, глядя на часы.

Когда он снова поднял глаза, на кухне горел свет.

15

– Он говорил как невменяемый. Послушать – так просто бред сумасшедшего.

Элоиза крепко сжимала бутылку между коленями и медленно, упрямо тянула пробку вверх, пока не вытащила её. Она сходила на кухню, аккуратно взяла за ножки два винных бокала и вернулась на балкон.

– По бокальчику шардоне?

– Да, да и ещё тысячу раз да, – ответила Герда, постукивая палочками для еды в такт песне «Treasure» Бруно Марса, которая звучала из айфона Элоизы, лежавшего перед ними на столе.

– Не многовато ли мы с тобой пьём? – спросила Элоиза, разливая вино.

– Многовато.

Ответ был дан немедленно, и в нём не прозвучало особых угрызений совести.

«Иногда это счастье – иметь друга с такими же трудностями, как и у тебя», – подумала Элоиза. А Герда была лучшей, а может быть, и единственной настоящей подругой Элоизы. Единственной в мире, кто знал её. Действительно знал.

В начале своей жизни они много лет прожили по соседству в «жёлтых домах» – этим оригинальным названием они окрестили таунхаусы во Фредериксстадене, выкрашенные – барабанная дробь – в жёлтый цвет.

Достигнув шестилетнего возраста, они в свой первый учебный день пошли вместе в школу Нюбудера, взявшись за руки, с одинаковыми крысиными хвостиками на головах и одинаковыми рюкзаками за спиной, красными, как почтовые ящики, и огромными, как морозильные камеры.

И с этого первого дня они были неразлучны.

Когда им было по десять, они тайком выкурили вместе свою первую сигарету, хорошенько спрятавшись в одной из лазеек, проделанных в буковых изгородях в Королевском саду, и всю свою школьную жизнь по очереди влюблялись в одних и тех же мальчиков. Они горячо ненавидели врагов друг друга, в два раза горячее любили родню друг друга, и обе плакали (и плакали, и плакали), когда мать и отец Элоизы летом между вторым и третьим классами объявили, что собираются разойтись.

– Мы двое никогда не разойдёмся, – сказала Герда, и они поклялись в этом и смешали кровь. Двадцать семь лет спустя они по-прежнему были вместе.

– Возможно, он и есть сумасшедший, – сказала Герда, раскладывая содержимое коробочки из японского ресторанчика «Sticks’n’Sushi»: мясо Герде, суши Элоизе. – Как, ты сказала, его звали?

– Ульрик. Ну да, может быть. По крайней мере, Бётгер говорил, что он уже давно уволился из-за стресса или что-то в этом роде.

– Ну, от стресса с ума не сходят.

– Значит, не от стресса, а от тревожного расстройства, депрессии или чего-то такого.

– Опять же: Angst does not a crazy person make[7].

Герда была психологом, работала с посттравматическими расстройствами у сотрудников Вооруженных сил и не привыкла скрывать своё мнение, когда слышала, что кто-то ставит людям дилетантские диагнозы, даже если это делалось ради забавы. Когда Элоиза позволяла себе в раздражении назвать нарушения причинно-следственных связей шизофренической придурью или шутила, что у неё посттравматическое стрессовое расстройство после особенно утомительного задания на работе, Герда приподнимала бровь, как бы говоря: Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь.

Несколько раз она бывала в Афганистане и Ираке и пять дней в неделю слушала в казармах Остербро размышления обо всём на свете, начиная от смысла жизни и заканчивая гораздо более прозаическими темами. За шесть лет работы в Вооруженных силах она увидела и услышала больше ужасных историй, чем большинство людей видят и слышат за всю жизнь.

– Ну ладно, но было похоже, что он вот-вот в штаны наложит от страха. Он впал в натуральную панику, и я никак не могла привести его в чувство, – сказала Элоиза.

– Чего он так боялся?

Элоиза не стала пересказывать Герде, что Ульрих рассказал о человеке с пистолетом. Она не хотела её волновать.

– У него сложилось впечатление, что они хотели, чтобы он не совал нос не в своё дело, – иначе…

– Кто они?

– Я не знаю. Йоханнес Моссинг и его люди, скорее всего.

Элоиза выложила башню из маринованного имбиря на ролле с креветкой, окунула всё в соевый соус и широко раскрыла рот, чтобы уместить в него конструкцию целиком.

Она долго жевала и, только покончив с роллом, снова заговорила:

– Я выяснила, что Моссинг начал вкладывать средства в разведение чистокровных лошадей ещё в 1982 году, и знаю, что у него есть собственная конюшня на острове Фюн. А ещё его фотографии постоянно попадаются в фотоархиве нашей газеты, так что очевидно, что он много времени проводил на ипподроме.

– Чистокровные лошади? Это такие, которые участвуют в беговых заездах в Клампенборге?

– Да, только не в бегах, а скачках.

Герда вопросительно посмотрела на неё.

– Это скачки, а не бега, – повторила Элоиза. – В Дании есть девять ипподромов, на восьми из них проводятся рысистые бега. А ещё один – это ипподром Клампенборга с дорожками для скачек.

– В чём разница между бегами и скачками?

– Во время бегов наездник сидит в такой маленькой коляске, которую тянет лошадь, идущая рысью, а на скачках жокей сидит на спине лошади, идущей галопом. Хотя в принципе инвестиции Моссинга доказывают не более чем его интерес к скачкам. Всё остальное – просто болтовня безо всяких документальных оснований.

– Но Ульрик полагает, что Моссинг действовал как ростовщик и что он… ну… расправлялся с теми, кто не мог погасить свои долги?

– Что-то типа того.

– Это жестоко.

– Звучит не очень-то правдоподобно, да?

Герда пожала плечами.

– Я уже не знаю. Я каждый день поражаюсь, насколько на самом деле прогнил наш мир. Пока люди постят в «Инстаграме» бутербродики с авокадо из каждой забегаловки Копенгагена, в квартирах прямо над их головами происходят самые дикие вещи.

– О, ну не прямо же во всех.

– Нет, но в большинстве.

Герда отодвинула тарелку и откинулась на спинку стула.

– Какое отношение это имеет к убийству сына? Кристофер Моссинг вращался в кругу любителей скачек?

– По мнению полиции, его убийство было случайностью. Они считают, что Анна Киль выместила ярость на случайной жертве. По имеющейся информации, она страдает от психопатии.

– Сейчас так не говорят, – сказала Герда.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Какие для этого есть основания?

– Это заключение её школьных психологов. В возрасте десяти-двенадцати лет она была откровенно агрессивной и неуправляемой.

– Опять же: какое отношение к убийству Кристофера Моссинга имеют конные бега?

– Скачки.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. – Герда подмигнула.

– Я не знаю, есть ли тут вообще какая-нибудь связь, – ответила Элоиза, – но Йоханнес Моссинг не хотел сотрудничать с полицией.

– Ну, понятно, если ему есть что скрывать.

– Полицейский, с которым я говорила…

– Тот, что похож на крупного мафиози?

– Да. Его идея состоит в том, что Моссинг отправил собственных людей искать Анну Киль.

– Хм, – Герда прикусила ноготь на мизинце, – а что полиция говорит о версии Ульрика Андерсона?

– Он не обращался в полицию.

– Почему? – изумлённо спросила Герда.

– Потому что напуган. Но завтра я хочу снова поговорить с ним и попытаться его переубедить.

– Но, если он так перепуган, почему связался с тобой? Зачем ему снова вмешиваться во всё это?

– Он не вмешивался. Это я связалась с ним, и я думаю… – Элоиза подбирала слова, – …я думаю, что он хотел только предупредить меня.

Герда стала собирать в высокий хвост свои тёмные волосы и испытующе смотрела на Элоизу.

– А ты не боишься, да?

– Я? – Элоиза пожала плечами. – Ты думашь, стоит?

– Не знаю. Но может быть, стоит найти человека, который смог бы тебя защитить, ну так, на всякий случай. Большого, сильного. Вот такого! – Она широко раскинула перед собой руки.

Элоиза кашлянула в кулак и поменяла позу. Герда нахмурилась.

– Чего ты?

– Ничего.

– Ну нет, что такое?

Элоиза заговорила и от волнения прикусила себе щеку:

– Мартин приходил прошлой ночью.

Герда довольно улыбнулась и сделалась похожа на кошку, которая только что съела канарейку.

– Он уволился, – продолжала Элоиза, – говорит, что ничего не знал о подложных документах и что за этим всем, вероятно, стоит премьер-министр или кто-то из его окружения.

– Ого, а вот это сильно.

– Точнее не скажешь. Я передала это дело Бётгеру, так что…

Элоиза отхлебнула слишком много вина и закашлялась.

– Мартин говорит, что, эм… без ума от меня.

Она нарисовала в воздухе кавычки.

– А я не знаю толком, что чувствую сама… Я ещё только осознаю всё это.

– Я могу говорить с тобой откровенно? – спросила Герда.

– Разве ты не всегда так делаешь?

– Может, тебе стоило бы сблизиться с кем-то?

Элоиза хотела засмеяться, но получилось скорее хрюканье.

– О чём ты говоришь? Ты – мой близкий человек.

– Я имею в виду с кем-то, кроме меня. Ты должна снова поверить, что жизнь может наладиться, и, возможно, Мартин – это именно то, что нужно. Честно говоря, ты становишься немного сухой, дорогая. Позволь ему сблизиться с тобой.

Элоиза отвернулась и посмотрела на Мраморную церковь. Она тяжело вздохнула.

– Я скучаю по прежним временам, – сказала она.

– Я знаю.

– Скучаю по той прежней жизни, когда всё… просто имело смысл.

Герда положила свою руку на руку Элоизы.