— Хватит печалиться, — обратился я к ней. — Должна же быть у этого искусственного чудища какая-то тайна. Есть же у него какой-нибудь магический код. Значит, и ключик найдется…

— Так-то оно так, — кивнула Каллиопа. — Эта пакость безусловно структурирована, иначе рассосет его в нашей ноосфере. Пришелец должен под что-то привычное, узаконенное подделаться. Робот-убийца? Вряд ли. На уровне машин мы уже сражались. Межзвездный захватчик или прочая, смердящая ужасом пакость? Тоже было.

— Может, ученого кота, Змея Огненного Волка подключить? — предложил я.

— Уже задействованы, — задумчиво ответила королева Фей.

— Ладно, давай свое пойло и займись ведьмами, вампирами, гоблинами. Не может быть, чтобы без наших темных сил они смогли бы составить надежно действующий магический код. Зайцы в сибирской тайге что-то лопотали об этом нашествии, а вот о чем — припомнить не могу.

С этими словами я сглотнул отмеренную Каллиопой порцию волшебного зелья и, растворившись в ручейке, растекся по подземным пластам. Мгновение спустя я воплотился на склоне меловой горы. Скачок, другой — и вот передо мной трясущийся от страха Василь Васильевич.

— Они уже близко, — побледневшими губами прошептал он.

— Где Георгий? — спросил я.

— Выстраивает за оврагом царевичей и королевичей. Гвардейский батальон третьих и седьмых сынков, а также отдельная бригада крестьянских и солдатских детей занимают позицию уступом вправо.

— Георгий! — окликнул я.

— Здесь я, — безмолвно отозвался с небес густой раскатистый баритон, и под посвист нагоняющего тучи ветра, в разрывах облаков неясно очертилась исполинская, бледно-золотистая конная фигура, накрытая длинным, до лошадиных копыт, сизым плащом.

— Прими зелье, — я послал ему свернутую в шар порцию волшебного напитка.

Небесный всадник что-то глухо проворчал в ответ — дробястые громовые отголоски прокатились окрест.

— Пей, пей. Это приказ. Ты вот что, храбрец-удалец, присматривай за старшими и средними царскими сыновьями, а то эти обозники того и гляди разбегутся. Стоит нечистой силе дохнуть на них жаром и смрадом, вмиг по кустам попрячутся. Не давай обойти себя с флангов, сверху тебя прикроют валькирии. Задача — оттеснить врагов в болота.

Между тем с востока надвигалась гроза.

Был час заката, солнце ещё висело над лесом — шар его багровел на глазах. Поднявшийся ветер скоро нагнал на светило зыбкую сероватую пелену. Вздыбившиеся на восходе облака резво поглощали синь, клубами всплывали черные тучи. Вдруг свет померк — разом обрубили его сизые сумерки, только кое-где в редкие проймы сыпались солнечные лучи, золотыми столбами упирались в землю. Вот и их поглотило вязкое облачное месиво. Завихрило вокруг, закружило, погнуло деревья, крупные градины обстреляли лес. Редкие рыбаки на Волге спешили укрыться в шалашах, в деревнях захлопывали ставни. Прошло ещё несколько минут, и в чащобах завыло, затрещало, и при свете частых зарниц было видно, как вода пошла на приступ — начала заполнять пойму, побежала вверх по оврагам, по извилистым руслам лесных ручьев.

Скоро небо окончательно заволокло тучами, и мне, сумевшему пронзить взглядом всю их многокилометровую толщу, стал различим строй из четырех летающих тарелок, смело погрузившихся в это ураганное, смердящее ужасом и смертью, слепящее молниевыми разрядами крошево. Распахнулись грузовые люки, и из них начал сочиться невиданный на Земле мерзкий, желтый, с прозеленью, туман. Я поежился — даже тучи, согнанные черной силой со всех материков и океанов, содрогнулись, расступились и образовали пустоту, в которой под дикий хохот ветра и громовую россыпь разрядов начала разрастаться гирлянда покрытых слезящимися панцирями шаров.

Шары вращались, натыкались друг на друга, ежесекундно меняли размеры, наконец, начали обрастать щупальцами. Потом комковатая нечисть принялась вытягиваться, шары стали превращаться в некие загогулины, штрихи, крючки и — я не поверил своим глазам — буквы!.. Знаки свивались, сливались, обрастали прямыми углами, менялись образцы шрифтов, и в этой ядовитой расползающейся слизи стали попеременно проступать то змеиные головы, то рыло бинфэна, то пасти драконов, то шлемы роботов-убийц, искаженные человеческие лица… Создавалось впечатление, что чьи-то невидимые руки второпях лепили из шафранно-бирюзового месива нечто необычное, подобное ужасу. Энергетический заряд этого инопланетного монстра был так велик, что я никак не мог проникнуть ясновидящим взглядом вглубь чуждого организма, отыскать тот поддельный ключик, с помощью которого нечистой силе удалось распахнуть дверь земной атмосферы-защитницы. Мать сыра земля допустила его до своей груди. Что оно скрывало, это смердящее смертью брюхо, это порождение Абраксаса? Напев ли детской песенки, колыбельную женщины с островов Фиджи, забытое заклинание древних египетских магов? Что извратили Миры возмездия, что приспособили для проникновения в наши заповедные уголки, где, храня душу человечества, зацветал на Ивана Копалу волшебный стебель кочедыжника? Может, забавную считалку, секрет и описание игры в «классики» — или, как у нас говорили, «почекашки»; правила, по которым следовало «водить» в «двенадцать палочек» или «чижика»? Или они использовали что-то заумно-оккультное? Может, какой-нибудь литературной строкой прикрылись? Дверь отворилась, и никто не вошел… Это из Уэлса. Море смеялось? Мы ехали на перекладных из Тифлиса?..

Никакого ответа, ни малейшего всплеска…

Инопланетное чудище свободно разгуливало по небу, паслось, толстело, нагуливало информацию, точило нож. Наконец на светящихся, истекающих струйками испарений боках родилась надпись: «Ну, Серый волк, погоди!» — и тут же земную рать захлестнул истерический хохот, предощущение опасности оледенило кровь. Тут уж ветер не выдержал — взвыл от нестерпимого ужаса. Следом обломился громовой раскат, засверкали молнии.

Кто-кто, а я присутствия духа не потерял. Не впервой… Главное, разгадать, в чем источник силы неумолимого, стегающего смехом бича. Где тот дуб, хрустальный ларец, где заяц и утка? Где скрывшаяся в глубинах вселенной мудрая птица Сон? Она смогла бы подсказать разгадку. Какие земные духовные элементы были соединены в этой нелепости, что придало ей смысл, значит, жизнь? Этот переиначенный смысл, некий скрытый порядок и является его «я», неисчерпаемым резервуаром энергии, которая питает это суперчудовище. Стоит мне добраться до него, отыскать ключ к магическому коду, и вся эта мощь потечет в мои лапы, в мои челюсти.

Что примолк, ученый кот? Я слушаю, слушаю… Где твое хваленное всеведение, царь Соломон? Где ваша несокрушимая нравственная сила, святые отцы? Неужели мы эту слизистую, сочащуюся муть не одолеем? Разве есть нехватка в аскетических подвигах, разве ослаб наш дух? Неужели мы не можем топнуть ногой и воскликнуть — а все-таки она вертится! Это же не монстр, а посмешище какое-то!..

Чу, он вздрогнул, зашевелился. Что-то проняло его. Слово? Не реагирует. Слог? Тоже молчок… Звук? Ага, встрепенулся. Набор звуков? Попадание! Что же это за набор? Я принялся метать в него сначала сочетания гласных, потом согласных. Так, звонкие, глухие, а ну-ка, шипящие… Ага, опять дернулся!

Тем временем ведьмы, бесы и шишиморы, оседлав выползших из адских недр гадов, клином врезались в фалангу царственных героев.

Разразился ураган, понатыкал в землю смерчи, двинул их на воинство Георгия-меченосца. Меч у богатыря уже раскалился, по лезвию сужу — слепящий луч трепещет у него в руке, разит врагов… Как нам удалось добыть меч-кладенец? Потом как-нибудь расскажу. Вот и убийцы восстали из земли и двинулись на нашу рать с ухмылками, с куплетами. Гоп со смыком — это они и будут.

Между тем валькирии разметали орды Велиала, разбросали их по лесам будет теперь прокорм лесным хищникам. Ветер завыл вслед гимн германской бомбардировочной авиации. Это была песнь отчаяния…

Где ты, ученый кот? Что так тихо мурлычешь? Каллиопа, растолкуй. Ага, «Рим» наоборот выходит «мир». Ну и что? Какой мир — «peace» или «world»? Ладно, сейчас попробую запустить в него этой идеей.

В следующий момент я против воли зарычал, потом тоскливо взвыл. Это я, Серый волк, поставивший передние лапы на гору драконьих голов, оторванных мною в пылу сражения! Из моей груди, против воли, чудовищной силой был вырван предсмертный рык. Я поджал хвост. Силы оставили меня, угас боевой запал. Воины вкруг меня заплакали — так и стояли в строю, обливаясь слезами. Оружие опустили… Первыми ударились в бега старшие и средние сыновья. Такого позора я стерпеть не мог — сразу пришел в себя. Пришлось куснуть кое-кого из дезертиров, вернуть в боевую линию. Однако обессиливающий рык все не кончался. С трудом мне удалось пронзить дальновидящим взглядом облака. Неподалеку возвышалось — с одной ногой на небе, другой на земле — жуткое «рычешище». Я взвился в отчаянном прыжке и ударил эту тварь в промежность. Там было гадко, пусто, ядовито…

Я насквозь промчался сквозь туманное, клочковатое варево, через пустоту свободного пространства, через грузные недра нейтронной звезды и, наискось пронзая своего врага, без помех впущенный в ядовитое нутро и также свободно выпущенный, — почувствовал, что тайна его существования в бессмыслице. Этот энергетический, бесформенный монстр являл из себя совершенный, отлаженный микрокосм. Все в нем было упорядочено, все притерто, все подогнано и свинчено без каких-либо вероятностных люфтов. Эта слизь могла вместить любое материальное тело — обволочь его, растворить, но всякая мысль, всякая духовная конструкция была ему глубоко чужда. Я не мог понять, ради чего состоялось зачатие этого непобедимого организма, на чем держался замысел, в чем состояла его жизнетворная идея? Ясно, что его главная функция — разрушение. А что крушит основательнее всего как не бессмыслица, пустопорожние разговоры, инициатива, проявляемая дураком. И в то же время я уже отчетливо понимал, что составлена эта боевая форма не на каком-то случайном, а вполне последовательно проведенном принципе.

Я уже перебрал все шипящие звуки, упоминал и свистящие — на их набор чудовище отчетливо реагировало, однако сложить из этих согласных что-то стоящее мне никак не удавалось. Принявшись за сонмище упырей, растоптав несколько десятков (Василь Васильевич едва успевал подтаскивать осиновые колы), я принялся покатываться со смеху. Веселье волнами, потоками, цунами накатывалось на меня и на моих воинов. Раскатистый хохот, всхлипы, безудержное заливчатое хихиканье вил и валькирий, зычное гоготанье асов и ванов, богатырей, нартов, странствующих рыцарей лилось рекой. Вместе с кровью… Наши ряды дрогнули и, вдохновленные близостью победы толпы инкубов и суккубов, ведьм и чернокнижников, ринулись на обширную, залитую водой, густо поросшую папоротником болотину, где в изголовье родника покачивался на тонком стебельке алый бутон. Свет, мерцая, с хрустальным звоном изливался во тьму.

Я рванулся вперед. Внезапно спиралевидный слизистый рукав, полая гибкая труба, выброшенная суперчудовищем, обхватила меня поперек груди, потянула вверх. Мои задние лапы мгновенно пустили корни, пронзившие многометровые толщи осадочных пород и зацепившиеся за кристаллический щит. Передними я попытался срубить щупальце у основания. Оно было ледовито-холодно, я — обжигающе горяч; оно смердело, я же благоухал, как дивный розарий; оно было туманно и осклизло, я — плотен и быстр. Несколькими ударами молний я разделил отросток на несколько частей, и самый малый обрубок ветер унес на остров Буян, где по цепи, отчаянно мяукая от бессилия помочь, от незнания и страха, носился ученый кот. Благородное божественное животное тут же набросилось на инородное тело, вонзило в обрубок клыки и довольно заурчало, познавая истину.

Между тем один из ведьмаков верхом на черном козле подскочил к роднику, и не успел Илья Муромец взмахнуть мечом, как черный мурин сорвал цветок.

Вопль радости, истошный визг, могучее шипение и рык потрясли округу. Тут же клики стихли, сменились единым бессильным завыванием. Сорванный цвет в руке беса мгновенно превратился в то, чем был на самом деле — в маков цвет.

Тут же безбожное отродье с новой силой ударило в наши ряды, а инопланетный монстр обернулся плаксивым, поливающим землю слезами «мычешищем».

Следующий суматошный натиск мы легко отразили. Без миражей, соблазнительных и пугающих видений, без хлестких телепатических ударов чертовой силе никогда не добиться успеха.

«Серый волк, — неожиданно в сознание вторглось кошачье мяуканье. Лексически полная бессмыслица, однако крепко и многопланово структурированная. Возможно, на грамматическом уровне, возможно, на фонетическом… Вспомни знаменитую фразу насчет буйленка, которого кудланула какая-то кудра. Его плоть разлагается на буквы. Источник энергии — деление и последующий отрыв формы от содержания».

«Так-то оно так, — успел ответить я, — но он совершенен, завершен. Это единица. Понятие… Не определение. Что там насчет шипящих?»

Не переводя дыхания, я бросился в скопище убийц — принялся прокладывать направо улицы, налево переулки. Черная кровь хлынула рекой, вражья орда отступила за холмы. Решили перегруппироваться? Где-то в тылу адских полчищ послышались истошные вопли — по-видимому, там свершались казни над незадачливыми шпионами, которых так ловко обвел вокруг пальца Василь Васильевич. Повелитель лесов, потомок Пана, Силена и Волоса, в тот момент с десантниками-викингами в поисках соглядатаев прочесывал чащу неподалеку от сыроватой вырубки. Приближался решающий час! У обгорелого дубового пня уже потянулся из земли хрупкий росток с ярко светящейся почкой на вершине. Близилась полночь, вражья рать, перестроив ряды, выдвинув вперед космического монстра, вновь устремилась вперед. Теперь они напирали в сторону глубокого оврага, за которым лежала заветная вырубка. Деревья по приказу вооруженного палицей фавна изготовились к бою. Через несколько мгновений эта несокрушимая армада двинулась в контратаку. Впереди шла фаланга тысячелетних дубов — пусть тряхнут стариной, их кора непробиваема для заклятий. За ними вышагивали ряды сосен и елей — эти кого угодно выметут из леса, потопчут в поле. Лучники-березы и осины с флангов принялись метать каленые стрелы.

Медленно сходились два войска. Длинные щупальца ядовито-огненного тумана коснулись крон заповедных дубов. Деревья плотнее сомкнули строй чужеземное облако отступило. Недобро и горестно завыли ведьмаки и оборотни, сверху ударила по ним отборная конница, набранная из крестьянских и солдатских сыновей — полетели во врагов гребни, зеркальца, платочки, уголья, заветные шнурки и нательные крестики. Огненная буря, прихлынувший потоп забушевали во вражеском стане. Сокрушающее землетрясение раскололо почву. Из матери сырой земли восстала исполинская каменная рука, сжимавшая гигантский меч и рубанула им туманное чудище — то очнулся от тяжкой дремы Святогор-богатырь.

Меч погрузился в мельтешащееся посверкивающее варево — и растаял. В то же мгновение бег огоньков замедлился, вращение ослабло. Бесформенное, расползающееся по всей округе облако вновь начало сворачиваться в осклизлые шары, однако прежнего наглого всесилия в этом кружении уже не чувствовалось. Я почувствовал, что это инородное враждебное существо испытало боль. Как ни крути, а страдание — первый шаг к обретению смысла, осознанию себя.

«Серый волк, Серый волк, — в сознании вновь возникло кошачье мяуканье. — Мы здесь с Каллиопой посоветовались… Есть мнение, что все дело в сочетании букв, на первый взгляд, бессмысленном и в то же время обладающем определенным набором информации».

«Из скольких же элементов состоит это сочетание? — я не смог скрыть раздражения. — И сколько этих сочетаний? Пока все переберешь…»

В этот момент темные силы, пустив вперед находившихся в резерве раруггов, сокрушили сопротивление лесных великанов и выбрались на ближние подступы в оврагу, за которым начиналась драгоценная наша вырубка. Не медля ни секунду, нечисть начала форсировать преграду, наводить мосты. С этой целью космомонстр принялся закатывать свои шары в овраг. Скоро над ядовито-зеленой бурлящей поверхностью вздулся закрученный спиралью росток. Он с видимым усилием тянулся ввысь и напоминал шею гигантского змея. Или какого-то иного чудища.

Или чудовища? Чу-до-ви-ще… Ще. А, б, в, г, д… Е? Е-п-р-с-т?..

Отросток не откликался.

Е-к-л-м-н?

Результат тот же.

Страшилище? Посмешище? Рычешище?.. Ши, ше… Уф! Х-ц-ч… Ше-ще…

Отросток на мгновение замедлил рост, на конце его обозначился бутон. Вот превратился в крупную шишку.

Ше-ще!

Цечешище!! Кто ты или что ты?

Шишка внезапно обрела форму человеческой головы. Очи был закрыты. Вдруг веки дрогнули, чуть приоткрылись. Бездонной пустотой блеснули пустые глазницы. Разомкнулся рот, и выдавилось хриплое, жуткое: «Кто я? Что я?»

— Цечешище. Ты — цечешище! Ответь, что есть истина?

Сражение вмиг стихло. На небесах замер с поднятым мечом царевич Георгий, опустили щиты могучие валькирии, передовой отряд упырей расселся на бровке оврага — подперли головы окровавленными лапами.

Все ждали ответа.

Вдруг вдали, перекрывая шум ветра, явственно кукарекнул петух. И словно струна лопнула — бисово племя с воплями, стонами и завываниями бросилось в бега.

С грохотом начали захлопываться крышки гробов, забили хвостами о землю василиски, сбились в стадо окутанные дымом, испуганные драконы, вурдалаки начали раздирать рты, оборотни, трепеща, хлопотали вокруг внезапно оцепеневшего вия — пытались упрятать его в землю. Но земля не расступилась… Буря утихла, и скоро в наступивших сыроватых сумерках то там, то здесь запели рожки скоморохов, застучали бубны северных шаманов, заголосили негры-колдуны, затопали корнями тысячелетние дубы, пошли вприсядку сосны, ели. А мы с цечешищем сидели друг напротив друга: я — на краю откоса, он — в нижин(… Привычный глазу предутренний, бледно-сизый туман, голова его уютно покоилась на вздутой, как подушка, поверхности густого облака.

Я заглядывал в космические провалы его глаз, в его плоть, обретающую разум, — в далекое прошлое и даже не Земли, не галактики, но во время (но, память о котором искоркой небесного костра, из которого возник наш мир, ещё жила во мне. От эпохи к эпохе, от поколения к поколению эта искорка гасла, потому на душе было тоскливо. Мне самому эта память уже недоступна… Говорят, умение расставаться и терять — лучшая часть мудрости. Не знаю…

Ты, новорожденное, сотворенное вне смысла, все разрушающее цечешище, знаешь ли, кто ты, что ты? Ты бессмертно? Ищешь бессмертия? Для себя, для всех? Вечная жизнь для избранного подобна наказанию. Это вечная пытка…Взгляни на Василь Васильевича, он знает, о чем я говорю. Для всех?.. Всех не облагодетельствуешь. Вот я и верчусь в этом заколдованном круге.

Облако, скопившееся в овраге, угрюмо помалкивало.

— Хочешь взглянуть на заветный цветок?

Голова качнулась.

— В заповедном травнике сказано: есть трава черная папороть или, по-иному, кочедыжник, растет в лесах около болот, в мокрых местах, в лугах… Стебель ростом в аршин и выше, а на стебле маленькие листочки и с испода большие листы. А цветет трава накануне Иванова дня, в полночь… А брать тот цвет непросто, с надобностями, и, очертясь кругом, следует заговор на подход говорить. Вянет цвет, но есть ещё минутка. Пойдем глянем…

Облако выдвинуло щупальце, на кончике его соорудило око, и я повел эту струйку тумана к поваленным внакидку стволам, возле которых на коленях стояли Георгий-меченосец и Василь Васильевич.

— Стану я, раб Божий, Серый волк, — начал я и кивнул цечешищу повторяй, мол, — благословясь, пойду перекрестясь из избы дверьми, из двора воротами. Выйду в чисто поле, стану на восток лицом, на запад хребтом. Акиры и Оры, и како идут цари, царицы, короли, королицы, князи, княгини, все православные роды, и не думают лиха и зла; такожде и на меня, раба Серого волка не думали бы зла и лиха. И как не видит мать отлученное дитя многие лета, а увидит, возвеселится и возрадуется весело, такожде меня, раба Серого волка, увидев, возрадовались бы и возвеселились цари, царицы, короли, королицы, князи и княгини, все вельможи, все православные роды христианские. Как не можно небесные колесницы превратить, такожде вы меня и моих слов не могли бы превратить во веки веков…

Я присел рядом с Василь Васильевичем, над ухом моим затрепетало око, подвешенное на мокрястом, скрученном жгуте тумана.

Ровная округлая впадина под стволами сплошь поросла кочедыжником. Была трава древовидна, гигантские перистые листья напрочь покрывали землю. В середине на ровно очерченной полянке, на тонком стебельке, осененном двумя мягкими разлапистыми метелками, тлел цветок-звездочка, составленная из пяти лиловато-алых, теряющих пышущие огнем капельки, лепестков. Сердцевина цветка золотилась, угольно чернел единственный пестик с маленькой изящной коробочкой-семенем на нем. От этого семени возродится искорка, вспыхнет где-нибудь в сыром месте, и пока жива папороть-трава, Алатырь-камень будет источать животворящую силу.

— Ступай, — обратился я к цечешищу, — обрети смысл жизни, познай самого себя. Пройдут эры, эпохи, и может, придет твой час беречь этот цвет.

Облако на глазах истаяло, лишь мерцающий контур опоясывал то место, где только что покоилось тело влажного монстра. Огоньки зашевелились, пришли в движение, оформились в странную объемную фигуру. На том танец светляков не прекратился — словно чудище приступило к укладыванию себя в нечто осязаемое, реальное… Я завороженно следил за изменчивыми, сменяющими друг друга абрисами, и вслед за превращениями цечешища окрест менялся пейзаж. То вдруг я оказывался на берегу неизведанного океана, то вдруг распахивалась межзвездная даль — немигающие точки на фоне темно-фиолетового, с переходом в бархатистую черноту небошара. Потом разом все исчезло, и в предрассветном сумраке обозначилась очерченная цепочкой огней человеческая фигура. Скорее, фигура, похожая на человеческую, коротковатые, искривленные ноги, длинный корпус, мощная голова, осененная чем-то, напоминающим петушиный гребень, посвечивающими зубчиками спускавшийся вдоль хребта.

Фигура удалялась. Под ногами похрустывали сучки, шуршала трава, колыхались отброшенные в сторону ветви.

Глава 2

К рассвету буря утихла. Утро выдалось ясное, густо пахло влагой. Зализав раны, к восходу солнца я добрался до избы Петряя. Дед, пьяный в стельку, валялся в холодной бане на полк(. Даже огня в печке не развел. Степановну, как после объяснила Василь Васильевичу соседка, нечистая сила унесла в Калязин… Я коротко, по-волчьи выругался, побрел к заветному месту, где под вековым мшистым валуном хранилась моя одежда и чудесный пояс, накинув который я опять мог стать человеком. Пора бы! Шкура нестерпимо чесалась.

Приблизился, прохрипел заветные слова — валун шелохнулся, съехал набок. Я заглянул в яму, где хранил кованый сундук. Достал его, откинул крышку. Внутри было пусто. Ни одежды, ни пояса…

Я взвыл от отчаяния, бешеным лаем ответили мне псы на деревне.

— Что с тобой, родимый? — приближаясь ко мне, поинтересовался Василь Васильевич Фавн. Он уже был в резиновых сапогах — в голенища были заправлены штанины походного комбинезона, на плечах брезентовая штормовка с шитой непонятной надписью на спине. На затылке шляпа. Следом шагал Георгий, тоже в человеческом обличьи. В миру он тоже именовался Георгий, фамилия Ерофеев. Он заведовал лабораторией в научно-исследовательском институте, являлся специалистом в области физики твердого тела. Его золотые кудри, во время сражения гривой выбивавшиеся из-под шлема, теперь улеглись, посреди лба образовался краткий намек на пробор. На нем был спортивный костюм, на голове настоящая ковбойская шляпа — подарок жены. Ноги обуты в кроссовки, тоже натуральные, без азиатского подмеса. Ерофеев глухо матерился, недобрым словом поминая заслуженного алкаша, напившегося до чертиков и не сумевшего растопить баню. Заметив, что я ещё не сбросил шкуру, он удивленно спросил.

— Серый, что ты?.. Самим придется баню топить.

Я ткнул лапой в раскрытый сундук…

Часа полтора я кувыркался за огородом, опрокидывался на спину, валялся в одолень-траве, росшей тут же, вдоль изгороди — все под дружный хор заклятий и наговоров, которые дружно выпевали мои товарищи. Кидался с разгона в священную Волгу, сожрал не менее десятка чудодейственных кореньев — все было напрасно. Человеческое обличье мне не давалось. Без наборного, украшенного тусклыми мелкими волшебными каменьями пояска, подарка Змея Огненного Волка и Каллиопы, я не в силах был остановить мгновение. Одним прыжком взмахивал на гребень эволюции, на миг обретал человеческое обличье и тут же срывался в пропасть животного мира.

— Только без паники, — без конца повторял Василь Васильевич. — Не важно, что рожа овечья, лишь бы дух был человечий.

— Поди ты, — огрызался я, — философ! Как я домой явлюсь? А в издательство? Как, в конце концов, штаны на лапы натяну?

— Без пояса стабилизация не срабатывает, — деловито заметил Георгий, умявший к тому моменту все наши бутерброды. — Может, к Каллиопе обратиться, — предложил он, — она колдунья не нам чета. Из благородных древних.

Делать было нечего, пришлось звать на помощь Каллиопу. Одна из последних представительниц тех немногочисленных родов, переживших ледниковые периоды, живая память Земли, она явилась на зады подворья Петряя в затрапезном халате, на голове косынка, на ногах домашние тапочки. В обыденном трехмерном мире она пребывала в двух ипостасях. Первая — основная — очень состоятельная жительница Оксфорда, сочинявшая пользовавшиеся популярностью фантастические романы. Что же ей не сочинять, если она была вхожа в разнообразные околосолнечные пространственные измерения и знала столько невероятных историй, каждая из которых при самом скромном литературном даре легко раскручивалась в многотомную сагу. Что касается дара, могу засвидетельствовать — Дороти Уэй обладала ярким, неповторимым талантом повествователя. На месте Дороти почти не сидела, колесила по белу свету, однако большую часть года проводила с младшим, четырехлетним сыном у мужа в подмосковном Снове на правах законной жены и российской гражданки Ерофеевой Вероники Павловны. Старший сын Георгия и Дороти учился в Тринити колледже, средняя дочь — моя любимица — в девичьем пансионе неподалеку от Оксфорда. В трехмерном человеческом мире Каллиопа считала себя исключительно англичанкой, гордилась семьей — предок её Теодор Уэй когда-то промышлял пиратством в Карибском море, пока не получил от королевы Елизаветы, как и его приятель Френсис Дрейк, отпущение грехов и дворянство.

…Прежде всего Каллиопа, мысленным взором исследуя это место, семь раз обошла вокруг валуна и обнажившегося устья ямы. Наконец повернулась к нам и заявила:

— Such a spoil place! Кто-то здорово начудил здесь с помощью деформатора времени. Кто, что — I don\'t mean!

— Слушай, мадам, давай по-русски, — перебил её Георгий. — Ты нам ещё по-финикийски загни. Говори откровенно, что случилось. Видишь, волчара мается.

— Жора! — повысила голос жена и тут же завороженно примолкла, потом жестом показала, что нам следует собраться в кружок. — Кучкуйтесь, кучкуйтесь, господа. Сейчас будет не до шуток. Зрите во мрак, — и ткнула указательным пальцем в яму.

Мы придвинулись поближе и, затаив дыхание, принялись следить, как в вырытой в земле полости, откуда густо пахло влагой и тянуло мертвящим сквозняком, возник сгусток тьмы. Начал раскручиваться, заполнил выемку вровень с пожелтевшими, молочно-белыми стебельками и корешками травы, придавленной камнем. Челюсть у господина Фавна отвисла, он неотрывно наблюдал за зеркальной аспидно-черной поверхностью, которой покрылась тьма в яме. Скоро на ней проступило очертание громадного, лобастого, с рыжеватым пышным воротником вокруг шеи, чуть присевшего на задние лапы волка.

— Глядите, — указала на изображение Каллиопа. — Исходный момент, затем все в тумане. Словно кто-то заговорил это место…

Действительно, картина подернулась рябью. С трудом можно было распознать в сменяющихся картинках деда Петряя, собравшегося после грозы топить баньку, неизвестного, с которым он разговаривал у крыльца. Потом наехала оштукатуренная, местами с проплешинами, из которых выглядывала кирпичная кладка, стена. Она-то откуда взялась? Потом изображение окончательно зарябило и расплылось. Мрак, сгустившийся в яме, таял на глазах.

— Тебя как бы в клетку посадили. Или скорее в некое стиснутое пространство, из которого есть единственный выход. Это все, что могу сказать. Чем помочь, не знаю. Разве что человеческий облик вернуть? Ну, это просто — придется натянуть кожу на волчью шкуру. Или, — она задумалась, может, удобнее вывернуть её вовнутрь?

Я коротко и отчаянно взвыл.

— Что, вместе с блохами?

— Да уж, — Василь Васильевич закрыл рот и почесал бровь, — с вредными насекомыми внутрях!..

Георгий возмутился.

— Колдовщица ты, а не царица фей!

— Вот что, Бобби, — невозмутимо обратилась ко мне Дороти, — не стена вокруг тебя, а скорее вершина острого угла. Стены — лучи, конца им не видно. Хочешь не хочешь, а побежишь в единственном направлении.

— Это что же? — недоверчиво спросил я. — Своего рода целеполагание?

— По-видимому, да. Вижу… Ключ ко всей этой истории — пояс Змея Огненного Волка. Его просто необходимо отыскать. Задача трудная, но выполнимая. Подобная чудесная вещица без дела лежать не может. Этот раритет обязательно себя проявит. Ведаю… Грядет смутное время, и первый признак перемен — ожившая тайна.

Комок тьмы окончательно истаял. Дороти примолкла, глянула в мою сторону, улыбнулась. Шерсть встала дыбом у меня на спине, я глухо зарычал, оскалился. Женщина ласково потрепала меня по загривку, потом продолжила:

— Слушай, Серый… Ключ к тайне где-то неподалеку. Чтобы проникнуть в её суть, надо ступать наперекор, добраться до вершины угла. Далее неразборчиво… Ты бы отдохнул, Серый, пока я буду травы собирать, зелье готовить. После превращения тебе следует хорошенько пропариться, до самой последней жилочки. Кстати, насчет блох ты сможешь давить их мысленно, я напишу тебе заклинание, или, говоря на современном языке, ментальную программу.

Я не моргая смотрел на нее, время от времени шевелил ушами — матерый, с доброго коня, волшебный зверь. Смысл сказанного Дороти с трудом доходил до меня. Все мы потомки древних родов, изначально приписанные к сонму хранителей, в обыденной трехмерной жизни являлись самыми обыкновенными людьми. С точки зрения физиологии мы были типичными представителями homo sapiens, разве что память наша и разум были обременены древним знанием. Эволюционное развитие наших предков началось задолго до ступенчатого превращения прямоходящих обезьян в род человеческий. Потом все разумные на планете Земля смешались, ведь мы были одной крови… Так, по крайней мере, объяснял мне ситуацию Змей Огненный Волк. Однако о причинах подобного временного разрыва, являлись ли наши предки особой расой, не они ли дали толчок к эволюции приматов, он ничего толкового сказать не мог. Странный набор генов, позволявший сохранить древнюю родовую память и изначально заложенные способности к сверхчувственному восприятию и воздействию, передавался из поколения к поколению. Он хирел, терял силу, но окончательно не угас. И как он мог угаснуть, когда битва с Изнанкой мира не прекращалась ни на минуту. От природы мы обладали возможностью сочетать две ипостаси, но это превращение с точки зрения техники исполнения было делом очень трудным. Кроме того, мы были обязаны подчиняться неписаному правилу, требующему четко разграничить естественное и сверхъестественное обличья. В общем-то, это требование само собой вытекало из биологических свойств нашей натуры то, что я мог сотворить в шкуре волка, никогда бы не смог воспроизвести в образе человека.

Так, так… Что имела в виду Каллиопа, когда говорила, что с блохами я смогу разделываться с помощью мысленных щелчков? Обращенный в человека с волчьей шкурой вовнутрь я сохраню и древнее знание и способность воздействовать на объекты сверхчувственно?

Если это так, то передо мной открывалась страшная перспектива. Я едва не взвыл от отчаяния. Со временем в глазах людей я неминуемо превращусь в изгоя. Как бы я не таился, как бы не старался обойтись в повседневной жизни без всяких штучек-дрючек, которыми пользовались Калиостро, Григорий Распутин, Алистер Кроули и прочая потерявшая стыд и срам колдовская братия, нагло смешивающая две ипостаси и водящая за нос простодушную публику, меня в конце концов выведут на чистую воду. Это не нами выдумано, это завещали предки: в человеческом обличьи будь человеком, в древнем — верным и храбрым хранителем. Но смешивать оба воплощения — беда!

Вот радость давить телепатическими щелчками блох, клопов, тараканов и в конце концов обнаружить, что твои сослуживцы и родные косо поглядывают на тебя, когда двери начинают распахиваться перед тобой сами по себе; шоферы автобусов — и машинисты электричек! — будут ждать, пока ты не войдешь в салон. Нерадостная участь прослыть колдуном, чернокнижником, оборотнем. Одним словом, выродком… Сколько их, киношных, литературных, бродит по земле. Утверждаю как профессионал — реальных немного. Единицы! Но они есть, заложившие души Мирам возмездия. Конечно, все эти христопродавцы на учете, сонм хранителей не дает им развернуться.

Теперь то же испытание предстояло мне. Я не имел права выдать себя взглядом, поджигающим на расстоянии, ни словом, пробивающим любую стену, ни мановением руки, способным вызвать локальное сотрясение. По молчаливому уговору, существующему в среде хранителей, мне следовало покинуть человеческое сообщество, но как я мог бросить на произвол судьбы семью, двух своих сыновей!

Теперь и до Василь Васильевича дошло сказанное Каллиопой. Лицо его обратилось в маску. Глаза странным образом запали в череп и тускло смотрели на мир из провалившихся глазниц. Руки обрели сходство с кистями скелета. Это было жуткое зрелище — он словно воочию увидал тот миг, когда перст судьбы вырвал его из сонмища фавнов, нимф, сатиров и леших и наградил неповторимо долгой жизнью. Он единственный, кто сохранился до нашего времени. Все мы — Каллиопа, Георгий, я сам — молодая поросль, каждому из нас предназначение открывалось внезапно, оглушительно, во сне. Я, например, ввел в наш круг Георгия, потомка линии громовержцев-воителей. Видели бы вы его глаза, когда он услышал мое признание, что я и есть Серый волк!.. Но об этом позже…

Между тем наш меченосец занялся банькой. Под пьяный треп деда Петряя Георгий вымыл парную, предбанник, натаскал воды в металлическую бочку, установленную на крыше сруба — каждый раз, когда мы уезжали, Петряй ломал насос.

Наконец наступил решающий момент. Я несколько раз, опившись противным сладковатым отваром, перекувырнулся через голову, потом высоко подпрыгнул Каллиопа, принявшая свой истинный облик прадочери Афродиты, подловила меня на излете, и на траву я уже пал человеком. Мягко опустился на ноги, встряхнул головой, глянул в зеркало в предбаннике. Я был тот же самый, что и до посещения Волковойни. Лицо, фигура, седина в волосах, только душе было тесно и душно под трехслойной немыслимой оболочкой.

Потом мы вчетвером парились до обеда, после чего Георгий и Доротея начали собираться домой. Отговаривать я их не стал — Каллиопа-Вероника уже откровенно брала мужа за руку, ненароком прижималась к нему. Я невольно, с некоторой долей стыдливости загадал, где они займутся любовью: по дороге, в родном Снове или отправятся на колдовской, расположенный в тропиках остров Гаваики, где у Георгия был устроен роскошный дворец, доставшийся ему в наследство от Ронго-громовержца, когда-то творившего свою волю на просторах Тихого океана. Там он обычно превращался в жуткое, мохнатое, длиннорукое чудовище. В этом обличьи он почему-то особенно мил Каллиопе.

Вслед за ними и Василь Васильевич отправился на машине домой. Приглашал и меня, но я отказался. До утра не хотелось трогаться с места, сил не было, места себе не мог найти.

До самой темноты я просидел на берегу Нерли возле припахивающего дымком, угасшего костерка и с волчьей печалью вглядывался в звездный купол, что накрыл присмиревшую землю, леса поодаль, заплутавшую в пойме калязинскую колокольню, чей угольный силуэт долго мрачнел на фоне ясного, угасающего неба.

Вокруг было тихо, только, чуть позванивая, поплескивала на песок река, в лесу что-то глухо и протяжно чмокало. Наливались спелостью звезды…

Шпиль колокольни указывал на ширококрылый, посверкивающий в южной стороне крест Лебедя. Созвездия в этом заповедном краю читались легко; их архипелаги, поименованные людьми, отчетливо горели в пропитанной тьмой вышине. Я мог на спор перечислить все видимые в тот момент сочетания звезд. Я давным-давно изучил все их названья, но это было бесполезное в(денье. Дело в том, что раскинувшийся над головой мерцающий рисунок был виден только с одного во всей вселенной места. С Земли… Какими бы показались мне звездные скопления с противоположной ветви галактики? Смог бы я отыскать созвездие, в котором под самой дальней буквой греческого алфавита было бы поименовано Солнце? И как его в тех краях именуют?

Голова пошла кругом. Интересно, хватило бы мне сил, чтобы пересечь Млечный путь из конца в конец?

Сон мне в ту ночь тоже приснился странный. С перебивами — мшистый валун, яма в земле. Из неё ощутимо, до дрожи, пахнуло сыростью и мертвящим холодом. Рядом с ямой Каллиопой с рассыпающей разноцветные искры волшебной палочкой в руке. На ней голубое, прошитое посверкивающими золотыми нитями одеяние королевы фей, русалок и вил. На светлых, платиновых волосах венок из аленьких цветочков. «Ищи человека с татуировкой на запястье», — слышу её голос. Тут же просыпаюсь…

Глава 3

Человек с татуировкой на запястье? Мне такой знаком. Шапочно… Встречались в компаниях. И наколка врезалась в память — как раз возле ладони, чуть повыше косточек. Точно, на правой руке. Редчайший сюжет, мастерское исполнение. Ободок в виде браслета, составленный из отдельных прямоугольных звеньев со снятыми фасками, чуть скошенными углами. Изображения были объемны, выпуклы, таинственны. Каждое звено напоминало циферблат с двумя почти одинаковой длины стрелками, только знаки, расположенные вкруговую, как на обычных часах, я бы не решился назвать цифрами. Скорее что-то напоминающее алхимические символы или обозначения зодиакальных созвездий, хотя между ними можно было различить и стилизованные подобия четверки, семерки, восьмерки и девятки. К сожалению, наколку я видел только однажды и мельком, когда Олег Петрович Рогулин, решив чокнуться, потянулся через стол со стаканом в руке. Его запястье с отдернутым грязным обшлагом проплыла возле моего носа. Тогда она и бросилась мне в глаза, эта татуировка.

В начале девяностых годов в связи с тяжелым финансовым положением института одним из первых попал под сокращение штатов. Завлаб был рад избавиться от него, поскольку Рогулин безбожно пил. С ним не церемонились, тем более что стаж «по вредности» он уже успел выработать, так что «ушли» его с пенсией. Спустя полгода деньги обесценились, пенсия превратилась в ничто, и Олег Петрович скоро превратился в образцового бича. Жил сбором бутылок, продажей книг, не брезговал обшарить карманы завалившегося на ночь под забором алкаша. Случалось, воровал по мелочи… Рассказывал он об этом бесстрастно — повезло, и ладно. Трепались, что в молодости он защитил диссертацию, от него многого ждали. Врали, конечно, — речь Рогулина была упрощена и безыскусна, он умело сыпал матерком и никогда, ни в трезвом состоянии, ни в подпитии, не упоминал о своей прежней работе. Круг его интересов — в ту пору, когда мы познакомились, — ограничивался количеством собранных бутылок. День считался удачным, если ему удавалось набрать их на батон белого хлеба. Все, что судьба подкидывала выше этой нормы, решительно пропивалось.

Был он среднего роста, щуплый, лицо поражало астральной худобой. Носил очки. Стекла были целыми, а вот пластмассовые дужки часто сменялись резинками — Рогулин ловко цеплял их за уши.

Вот что было удивительно — тусклые, водянистого цвета зрачки его с увеличением количества выпитого спиртного наливались ошарашивающе-бездонной голубизной. Даже при свете дня они жутко посверкивали… Его внетелесная оболочка было на редкость расплывчата и постоянно сочилась серовато-бурым свечением, в глубине его едва просматривались чакры. В этой тончайшей, сливающейся цветом с мокрым асфальтом сверхчувственной толще не было ничего таинственного, неясного, путаного. Неужели я бы не почувствовал! Обыкновенная история — институт, диплом, распределение в НИИ. Пусть даже диссертация! И все это на фоне рюмки. В конце концов жена подала на развод, Рогулины разменяли квартиру, Олегу Петровичу досталась однокомнатная хрущоба на первом этаже. Затем пенсия, и при нынешней её скудости он занялся сбором бутылок. Что здесь замысловатого? Что могло бы меня насторожить?.. Разве что непонятная страсть к перемене места жительства раз в год Олег Петрович обязательно менял квартиры. Даже когда требовалась доплата, он ухитрялся доставать деньги. Тоже ничего странного — у него двое взрослых работающих сыновей.

После возвращения вот что ещё не давало покоя — откровенная недосказаность ситуации, в которой я очутился. Все валилось из рук, ни о чем другом, кроме утеряного пояса, я и думать не мог — ждал, что вот что-то прояснится, кто-то решительно выскажется, определит мою судьбу. Слишком откровенно меня подталкивали к решительному шагу. Прикрыли волчью шкуру человеческим обличьем, намекнули на существование некоей тайны.

Что есть тайна?

Она бывает двух родов. Прежде всего непознанное, пока неизвестное, но, по крайней мере, мысленно возможное, как, например, полет со сверхсветовой скоростью. И непознаваемое — нечто такое, чего вообще быть не может…

Ткнули меня носом в эту странную наколку — и что дальше? Ждут, когда я решусь сделать первый ход? Кто ждет? Зачем?

Как утверждает мой наставник Змей Огненный Волк, человек волен только в первом поступке. Все последующие шаги совершаются по необходимости. Ну, поговорю я с Рогулиным, куда заведет меня этот разговор? Неужели «кто-то» или «что-то» полагает, что я, как мальчишка, сломя голову, побегу выяснять, где Рогулин раздобыл подобную татуировку, что не сумею притерпеться к двойственному положению. Да, это очень неудобно носить две шкуры одновременно. Даже три!.. Одна из них, обращенная шерстью вовнутрь, отчаянно чесалась. Главным образом под мышками. К тому же блохи покусывают. Теперь, правда, реже… Совет Каллиопы оказался к месту, и теперь по ночам я начинаю мысленную охоту. Жена ворчит — что ты все ворочаешься…

С другой стороны, что же мне теперь всю жизнь в шубе мехом внутрь ходить? Звереть по каждому пустяку, беззвучно выть по ночам и в конце концов свихнуться на мечте о первозданном, пусть даже в чем-то ущербном, но все-таки райском облике? Эта волчья ипостась мне всю ауру нарушила. Среди хранителей стыдно будет показаться. Я вполне серьезно — любой из нашей компании глянет в мою сторону, просветит меня ясновидящим взглядом и поморщится. Что за странная идея, решит он, пришла на ум благородному бисклаварету, потомку Аполлона, Ромула и Рэма, непобедимого Бхимы и изощренного в колдовских таинствах Всеслава, не снимать ритуальное одеяние? Что за декадентство?! Подобные новомодные веяния извращают смысл бремени охраны!.. Уверен, такие разговоры среди хранителей обязательно начнутся.

Что же мне делать? Плюнуть и на хранителей, и на людей? Уйти в тень? Загнать себя в одиночество? Соорудить тесный мирок и там затаиться? На пару с Рогулиным начать собирать бутылки? Собственно, чем волчья шкура, упрятанная вовнутрь, отличается от нелепой, неуместной татуировки?

Через неделю, в субботу, договорившись с Олегом Петровичем, я направился к нему в гости. Насчет пароля, позволяющего войти в его квартиру, он просветил меня заранее, так что увидев в глазок бутылку, он тут же распахнул дверь.

— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — предупредил я его.

— А закуску данайцы случайно с собой не прихватили? У меня только четвертушка черного.

— Кое-что есть, — успокоил я его.

Тратить на меня свой, добытый сбором бутылок батон он не собирался это значило лишиться ужина и завтрака.

После недолгого разговора о том, о сем я как бы невзначай спросил:

— Сколько на твоих золотых?

Рогулин откинулся на спинку стула и долго рассматривал меня, сидевшего напротив на продавленном диване.

— Тебе какое время, — наконец откликнулся он. — Московское, пекинское, нью-йоркское? Или, может, галактическое?..

Я удивленно глянул на него.

— Да-да, галактическое. А вот на этом циферблате местное звездное время, соответствующее нашей долготе. На соседнем, по моим прикидкам, то, какое должно существовать на Луне. Ну, давай поднимем, что ли, стаканы за матушку-вселенную. За шуточки, которые она себе позволяет откалывать в отношении своих обитателей.

Он поднял на треть наполненный граненый стакан, однако, заметив, что я сижу с открытым ртом, усмехнулся.

— Взгляд у тебя сейчас точно такой же, как в тот день, когда ты впервые заметил эти часики. Ты, Володя, редкий — что? Правильно, экземпляр. Тебе дано видеть, что это такое. Соображаешь? Другие ничего, кроме татуировки, не замечают. Я даже опыты специально проводил. Одному под нос сую, другому, третьему. Спрашиваю, что бы это могло быть? Черт знает, что отвечали. Говорили — украшение. Дурачье!.. Стал бы я руку поганить. Кое-кто уверял, что это надпись. Иностранными буквами. Какой-то блатной осилил. «Она устала», — вот что он вычитал. Химик разглядел формулу какого-то сложного соединения, приехавший на побывку подводник — транспарант «Привет морякам Черноморского флота». Как-то встретился мне псих, который всерьез уверял меня, что здесь наколото женское имя. Какое ты думаешь? Эрнестина, ни больше, ни меньше. Да, ты прав, это часы… Есть ещё один человек, угадавший, что это такое, но он побоялся взять их в руки…

Олег Петрович сдернул с руки насытившуюся объемом и весом татуировку и швырнул на стол браслет. Тот глухо звякнул. Изготовлен из тусклого, серовато-сизого металла. Стеклышек не было, стрелки и непонятные значки казались утопленными в какую-то стеклянистую, влажную на ощупь массу.

Я помалкивал. Олег Петрович продолжил.

— Уже, считай, полвека, как наградили меня этими часами. Сколько было восторгов, надежд! Собственно, это не совсем часы, скорее устройство связи. Что вроде телефонного аппарата. Стоит только поставить все стрелки на двенадцать, сразу возникает контакт. Сначала я никак не отваживался, считал — рано, рано… Когда же решил, что час пробил, мне никто не ответил. Стало быть, оказался не нужен. Стало быть, так!..

Он лихорадочно потер руки и хрипловатым голосом добавил:

— Не нужен! Надобности во мне нет-с!.. — он вновь плеснул в стаканы. Что зацепенел? Давай вздрогнем.

Я встал, прошелся по комнате, пристроился у подоконника.

Рогулин между тем выпил, сморщился, потянулся за перышком зеленого лука и, закусив, как-то разом обмяк. Я обратил внимание, что стул он не иначе как подобрал на помойке. Кто-то выбросил, а от тут как тут. Вся обстановка в комнате была, по-видимому, из того же источника. Старый, давным-давно отслуживший срок диван-кровать, навечно разложенный, покрытый стертым до основы, сальным ковровым покрывалом. На подоконнике радиола шестидесятых годов, ободранная, но, как уверил меня хозяин, в рабочем состоянии, рядом две пластинки. На полу, возле холодной батареи стопки книг — набор безалаберен и случаен. Я вспомнил, что Рогулин, случалось, и книгами приторговывал. Когда они ему бесплатно доставались… Комната угловая, два окна — то, которое выходит во двор, на три четверти забрано газетами. В квартире было сравнительно чисто, фигурные пустые бутылки скапливались в картонном ящике из-под телевизора. Ящик стоял в углу, возле стойки-вешалки с округлым никелированным кольцом вверху и крючками.

Олег Петрович покуривал — дымок легкой, оживляющей пейзаж струйкой тянулся к потолку, там скапливался сизым облаком. Удивительный браслет, лежавший на покрытом газетой столе, рядом с ножом, с тарелкой, где ломтями был нарезан хлеб, между уже разбросанной кучки зеленого лука, — тускло отсвечивал в подступающих со стороны окон сумерках. Он поджидал нового хозяина? Следующего безумца, который рискнет нацепить его на руку? Интересно, мне придется впору? Что если попробовать на ногу надеть или через голову… Он обхватит талию и тогда, перекувырнувшись прямо на глазах притихшего, излучающего пылавшую в его глазах синь человека, — я воспряну, обрету прежний облик?

Слишком просто — вот о чем я тогда подумал.

Олег Петрович выдержал мой ясновидящий взгляд, хмыкнул и, покачав головой, спросил:

— Ну что, ещё по маленькой и приступим к исповеди? Я расскажу все, как есть. Сядь ты, наконец!

Я послушно присел на диван.

— Ну, будь здоров! — поднял стакан Рогулин.

Мы стартовали.

— Мой отец, — начал Рогулин, — в начале шестидесятых работал главным инженером геодезической экспедиции. Каждое лето, начиная со второго курса, он оформлял меня рабочим, и я отправлялся на базу, расположенную в поселке Усть-Нера. Это в Якутии, на берегу Индигирки. Там меня зачисляли в бригаду, так что ни в какие студотряды я не ездил. Какой смысл горбатиться за жалкую тысчонку в сезон!

В то время в Якутии создавали триангуляционную сеть второго и третьего классов. Знаешь, что это такое?

Я кивнул, однако Рогулин не удержался и вкратце пояснил.

— Это сеть опорных пунктов, с которых измеряются углы на такие же пункты. Затем вычисляют их точные координаты, на основе которых создаются топографические карты. Полевые работы на Яно-Оймяконском нагорье обычно начинались в конце мая и заканчивались в сентябре или в начале октября, когда в тех местах появляется устойчивый снежный покров. Три лета подряд я ездил в Якутию, после четвертого курса досрочно сдал весеннюю сессию и вновь отправился на север. Сначала в Усть-Неру, потом вертолетом на базу партии, разместившейся в Богом забытом поселке на трассе Магадан-Сусуман-Хандыга. Попал я в бригаду, которая занималась угловыми измерениями. Своих средств передвижения у нас не было, с пункта на пункт нас перебрасывали вертолетом. Машин было две — пока одна становилась на профилактический ремонт, другая обслуживала бригады.

Помню, был конец июля… Стоянку бригадир разбил в излучине небольшой горной речушки Джормин. Вообще, этот край — самый безлюдный в тогдашнем Союзе. Слышал, наверное, Оймякон — полюс холода?

Я кивнул, и он почти без паузы продолжил.

— Мы работали чуть севернее Оймякона. Места глухие, заброшенные редко-редко нам встречались якуты-пастухи, гонявшие стада оленей. Повсюду сопки, от полутора до двух тысяч метров. На их вершинах строители и закладывали бетонные пилоны с центрами, сверху сооружали деревянные пирамиды, которые оканчивались визирными барабанами. Такой, знаешь, полуметровый оперенный, деревянный цилиндр… Над центром сооружался наблюдательный стол, и в несколько видимостей мы измеряли углы на соседние пункты.

Итак, расположились мы на берегу Джормина и вот почему. Направления на ближайшем пункте мы открутили, редукцию сняли — делать наверху больше нечего. По рации сообщили, что, по крайней мере, неделю вертолета не будет. Это обычное дело. Мы спустились с перевала к речке, на горе сидеть не сладко. Воду, дрова на себе приходилось носить.

Поутру выбрался я из палатки — красота вокруг несусветная, небо как раз по ночам только-только темнеть начинало, а то большую часть суток то вечерняя, то утренняя заря. По противоположному берегу за пределами поймы Джормина отрог Брюнгадийского хребта бежал. Этакая, знаешь, цепь вершин. Вот что удивительно — одна из сопок как бы из строя выскочила. И форма какая-то необыкновенная: ровненький такой конус и вокруг вершины поясок. Скорее балкончик. Я долго его сначала в бинокль, потом в теодолит рассматривал… Вершина горы как бы срезана, и на плоское основание взгромоздили идеально ровный конус. Только меньшего диаметра. Как шапка, представляешь?.. Этакое, я бы сказал, архитектурное завершение. Приятели мои ко всем этим природным причудам были равнодушны, а я в ту пору был отъявленный романтик. И запала мне мысль покорить ту сопку, добраться до купола, посмотреть, что там такое.

Сказано-сделано, взял ружьишко, предупредил, что отправляюсь на охоту, — и потопал. Добрался до подножия сопки — гора как гора; с близкого расстояния и купол уже не казался таким округлым и лезть метров четыреста по пологому, перетянутому осыпями склону не хотелось. Огляделся — вокруг тот же мох, густо покрывший камни, стланик, по распадкам редко натыканы хилые карликовые березы, кустарниковая ольха… Полярных куропаток видимо-невидимо. Приметил я стайку, начал подкрадываться — птица там непуганая, так что шел я, чуть согнувшись, стрелять не спешил. Они подпускали на верный выстрел. Вдруг мох под ногами поехал, и сел и на пятой точке сполз до низа обнажившейся каменной плиты. Повернулся — и обомлел. Под мхом таился не камень, а металл. Поверхность неровная — скорее, необработанная, как бы сразу после отливки, даже раковины кое-где сохранились, и ржавчина какая-то с прозеленью, на плесень похожа. На ощупь склизкая, противная…

Рогулин нервно потер пальцы и на некоторое время примолк. Я глазами показал на бутылку, но он отрицательно покачал головой, потом, внезапно наклонившись ко мне, понизив голос до шепота, продолжил. Зрачки его странно расширились и горели безумной голубизной. Словно два вырезанных из небесной сини пятака…

— Посредине плиты, — он очертил пальцем полукруг в воздухе, — овал, метра полтора в длину. Тончайшая волосяная нить, геометрически совершенно правильная. Я сдуру и наступил на это место — плита тотчас начала опускаться, я вслед за ней. Нет, я не очень испугался, просто опешил наткнулся, мол, на вход, ведущий на какую-нибудь военную базу. Сейчас меня охранники материть начнут: кто, откуда, зачем в люк полез? Что это могло быть? Ну, пункт управления… Станция слежения за спутниками. Первая мысль была — вот вляпался! Так и въехал по опустившемуся овалу внутрь какой-то шлюзовой камеры. Знаешь, камера оказалась подобна кубу, даже для одного человека тесновата. Вдоль одной из стен засветились, потом начали перемигиваться лампочки. Потом и потолок засветился.

Нет, вру — мысль об инопланетном происхождении у меня в первый же момент мелькнула, но я как-то сразу придавил её. В те годы мы все были заряжены на космос. Уже в камере я уже вполне осознанно подумал о пришельцах — уж очень невелик был объем шлюза, потолок низкий. Влез, уперся головой, посетовал — что за мелкота, эти марсиане. Явно не на людей помещение рассчитано, — он усмехнулся. — Видишь, какой храбрый. Сам вошел, никто силком не тянул.

Мы чокнулись.

— Конечно, первым делом я решил поднять тревогу, — наконец подал голос Рогулин. — Прибежал на стоянку, бросился к рации — меня едва оттащили. Пригрозили, что свяжут, если не угомонюсь. На смех, правда, не подняли, но идти со мной, кроме бригадира, никто не захотел. На следующее утро отправились. Искали, искали это место, так и не смогли найти. Вчера я был в растрепанных чувствах, надо было как-то отметить вход, да я не сообразил. Так и вернулись ни с чем. Тут уж надо мной посмеиваться начали. Я ночь не спал и с рассветом опять туда же. Представляешь, сразу нашел вход! Нет, чтобы задуматься, прикинуть — почему же так получается? Неужели я самый хороший? Нет, чтобы постоять подумать… Нет, я от радости сразу в распахнувшийся люк полез.

Так остался я один на один с фламатером. Эта штука себя так назвала. Что-то вроде искусственного существа, напичканного органикой и электроникой. Этакая гигантская разумная машина, предназначенная для межзвездных перелетов. Кем, — он почти выкрикнул, — не знаю. Я ничего не знаю! Прошло более сорока лет, а мне ничегошеньки не известно! И никогда не будет известно!

Я встал, подошел к окну. Что-то в его истории было не так. Я был далек от мысли не верить Рогулину — зачем ему врать? Это слишком просто обвинять пришельцев в погубленной жизни, в пьянстве. Рогулин не был похож на дешевку. С другой стороны, этот рассказ, особенно в той части, которая касалась неизвестного космического корабля, густо отдавал привкусом давным-давно обсосанного фантастической литературой приема. Перелеты он, естественно, совершает в каком-нибудь нуль-, под-, гипер-, субпространстве. На Землю прибыл, чтобы а) следить за нами; б)уберечь нас от планетарной бойни; в)с какими-либо агрессивными намерениями.

Так-то оно так, однако я не мог отрицать, что удивительное было рядом. Я смело взял в руки странный браслет, принялся его рассматривать. У этого предмета не было никакой ауры. Мысленным усилием я попробовал двинуть стрелки на одном из циферблатов — они сместились! Я погнал их и за несколько минут до символа, обозначавшего цифру «двенадцать» — «полночь», «полдень»? — сробел, остановил стрелки. Принялся по очереди рассматривать звенья. Ничто — никто? — не пыталось проникнуть в мое сознание, даже намека на попытку телепатического просвечивания я не обнаружил. Никакая чуждая установка не пыталась вторгнуться в мой внутренний мир. Никакого психотропного воздействия! Браслет можно было свободно натянуть на руку звенья имели некоторую степень свободы в сочленениях. Однако надеть его я не рискнул, тем более, что Олег Петрович продолжил рассказ.

— Фламатер, так сказать, являлся сотворенным неизвестной разумной расой инструментом, предназначенным для сверхточных измерений. Он был способен самостоятельно преодолевать межзвездные дали. Проводить измерения он мог и в сером лимбо или по-нашему — нуль-пространстве. Что измерял, как — не знаю.

Я удовлетворенно кивнул. Все сходилось. Кто-то надежно затуманил мозги этому несчастному. Между тем хозяин, словно угадав, о чем я подумал, заявил:

— Я тоже об этом размышлял, но, как ни крути, другой терминологии люди ещё не придумали. Признаюсь, я перечитал массу фантастической литературы, одно время думал, что свихнусь. Если бы свихнулся! — он стиснул челюсти, крепко сцепил пальцы. Так и сидел посапывая несколько минут. — Если бы я сам не попался на эту удочку! Как мотылек ринулся на открытый огонь — вот и опалил себе крылышки. Зачем? Почему принял этот браслет, почему вел с ними торговлю… Договор заключил. Ну, не идиот ли!.. Вероятно, за все эти тысячелетия лоси, медведи, волки многократно тыкались в этот овал. Может, даже в шлюз проникали. Обнюхивали, мочились по углам и бежали прочь. У них даже намека на желание не возникало вступить с Ди в контакт, торговаться, что-то требовать, о чем-то договариваться. Ну, нашел и нашел завалявшийся в безлюдном месте чужой звездолетишко — и ступай своей дорогой. Нет, надо обязательно пощупать, порассуждать, воспылать мечтой, вспылить, позволить себя увлечь, попытаться урвать кусочек судьбы пожирнее. С кем в кошки-мышки решил сыграть? С силой небесной!..

Он закурил, потом долго, молча дымил сигаретой.

— Насчет чего это я? Ах да, насчет терминологии. Делать нечего, придется объясняться на этом напыщенном, напичканном всякими «измами», «тронами», «торами» воляпюке. Тут я в одном переводном романе вычитал деформатор времени! Каково? Звучит?..

Я невольно улыбнулся. Слышала бы эти речи Каллиопа. Это из её романа об ушедших в Плиоцен. Мой чудесный пояс как раз и трансформирует время. Ну, да ладно!

Олег Петрович продолжил.

— Вот на этом жаргоне фламатер со мной и объяснялся. Знаешь, как это подкупало. От того, может, я и потерял голову.

Цивилизация Ди построила несколько таких кораблей, предназначенных для натурного измерения каких-то констант, определяющих геометрию мироздания. Для них эта программа была жизненно важна. В районе нашего Солнца с фламатером — не знаю, термин ли это или имя собственное — случилась беда. Какая именно, тоже не разобрался. Одним словом, этот комплекс потерпел аварию и вынужден был приземлиться на нашу планету. Сколько тысячелетий он кукует на Земле, неизвестно. При посадке экипаж погиб, их сознания были занесены в память фламатера, и с той поры они являются членами экипажа с совещательными голосами. Или что-то в этом роде. В их уставах и правовых отношениях я не успел разобраться. Что они хотели от меня? Как я понял, они искали разумное существо, достаточно подготовленное в техническом отношении, способное осуществить ремонт какой-то приводной станции. Без этого они не могли вернуться домой. Всех тонкостей я не знаю, они со мной не очень-то откровенничали. Одним словом, я согласился! — он хлопнул себя по коленям. — Вот так, взял и согласился! Правда, поставил условие — дать срок закончить институт.

— Как вы общались? — я вопрос.

— Они проецировали слова прямо в сознание, я также мысленно отвечал.

— На русском?..

— Да.

— Значит, ни одного слова на их языке вы не слышали?

— Как я могу сказать, слышал я или не слышал! Что-то там в горе щебетало, попискивало, а то ещё как телетайпная дробь рассыпется. Была ли это живая речь или просто посторонние звуки — не знаю.

— Нащелкать можно все что угодно. Это плохая примета, если они не позволяют проникнуть в секрет их речи.

— Почему же? — удивился Рогулин.

— Потому, что из вашего рассказа следует, что они, во-первых, обладают сверхчувственными технологиями. Во-вторых, понимают значение магии имени. Имя — суть души, ядро…

— Глупости! — возмутился Олег Петрович. — Мистика и мракобесие!.. Полное ретроградство и пошлость! Ты серьезно веришь в эту чушь?

Я улыбнулся.

— Почему же чушь. Давайте рассмотрим этот вопрос с понятных вам позиций. Овладение языком пришельцев позволит аборигену каким-то образом воздействовать на организм фламатера. Вмешиваться в работу внутренних структур. Возьмем, например, эти часы, — я уже без боязни поднял браслет. Надписи там на дверях, створках люков были? Символы какие-нибудь?

— В нескольких местах. Только смысла их я не мог понять. Но разве в этом дело! — теперь он вскочил, забегал по комнате. — Разве в том трудность?.. У меня и мысли не было размышлять о значении каких-то глупейших символов! Передо мной открывались такие перспективы. В ту пору я ощущал себя, — наклонился ко мне и выдохнул прямо в лицо, — представителем всего человечества! — потом выпрямился и рубанул воздух ребром ладони. — Я хотел проникнуть в тайну, овладеть ею. Какие-то дурацкие значки меня не интересовали. Это частности!..

— Вы были ужасно напуганы. Вам хотелось вырваться от них?

— Да! Да! Да! Это не подвластно разумному объяснению.

— Хорошо, что случилось потом?

— Я попросил дать мне срок подумать. Фламатер, в общем-то, не настаивал на немедленном разрыве с прежним окружением. Ди несколько раз подчеркивали, что я не в плену и полностью сохраняю свободу выбора. Они утверждали, что наши отношения строятся на договорной основе. Потом этот браслет вручили. Надел я его на руку, он тут же превратился в наколку. Как тут было сохранить присутствие духа! Снял — в руках увесистая вещица. Надел — снова изображение. Связь устанавливается, когда все стрелки сойдутся на двенадцати. Двигать их можно умственным усилием.

Я взял часы, повертел, потом надвинул на правую руку. Браслет так и остался браслетом. Сосредоточил внимание на ближайшем циферблате, на левой стрелке, находящейся в положении «полдевятого». Мысленно перевел её на девять часов. Стрелка стронулась и плавно заняла новое положение.

— Видите, — удовлетворенно заметил я. — А вы сомневались в наличии сверхчувственного усилия.

— Это же инопланетный предмет, — возразил Рогулин. — Он изготовлен черт знает где!..

Это была железная — человеческая — логика. Там, черт знает где, все было возможно, а здесь строго по известным законам. Вот столкнутся с каким-нибудь непонятным явлением, опишут его, тогда можно говорить о новой форме движения. Пока электричество не было зарегистрировано в лаборатории, его в природе не существовало. Это понятно…

— Хорошо. Дали вам отсрочку, вы вернулись домой…

— Нет, это потом. Сначала я решил потребовать гарантии. Раз на договорной основе… Поставить, так сказать, эксперимент, который помог бы выявить степень их могущества, дать определенную уверенность, что мы играем честно.

Он примолк — видно, собирался с силами. Я тем временем продолжал изучать уже снятый с руки браслет. Попробовал двинуть стрелку на прежнее место, на «полдевятого» — не тут-то было. Обратного хода не было. То же самое и на других циферблатах. Металл согрелся в моих руках, мы уже начали привыкать друг к другу. Принялся разглядывать символ, обозначавший цифру «двенадцать». Что-то она мне напоминала, я уже встречал подобный знак. Я удлинил, продолжил отрезки, сгустил штриховку, довел до логического завершения кривые — передо мной предстала пятиконечная звезда. Верхний клин был исполнен в форме человеческой головы, боковые оказались птичьими крылами, нижние — звериными лапами. Пентаграмма, обозначавшая все живое?..

Вспомнил — в бою с цечешищем мелькнуло что-то подобное. Я вздрогнул. Конечно, кому-кому, а мне известно, что мир во всех его проявлениях един, но чтобы до такой степени?! Стоило только помянуть чудовище, и из немереного далека долетел отголосок. Пахнуло сухим морозным, обжигающим легкие парком… Напротив густо-голубыми огоньками горели звериные глаза Рогулина. Он, по-видимому, несколько успокоился, заговорил тихо, раздельно.

— Я попросил, чтобы они открыли, что меня ждет. Если, конечно, им подвластно время. Они предложили выбрать три дня из моего будущего. Эту информацию я мог получить в виде воспоминаний — знаете, перед умственным взором пробегает череда картинок, но все фрагментарно, бессвязно.

— Ну и?

— Я согласился, — Рогулин отвел глаза в сторону. — Три денька выбрал. Романтик!.. День свадьбы, день наивысшего успеха и день смерти. Первые два совпали… Но это потом. Сначала я вернулся в Снов, развернул бурную деятельность. Куда только не обращался, не писал, даже в Академию наук. Камни в воду, — он махнул рукой. — Наконец сообразил — все меня бросили, и я остался один на один с фламатером. Вот тогда я по-настоящему ужаснулся. Ты на кого руку поднял? На изготовителей этого браслета? А то, может, на кого-нибудь повыше?.. Делать было нечего — для начала решил изгрызть гранит науки, защитить диссертацию, занять определенное положение в науке и организовать научную экспедицию по изучению этого феномена. Под любым соусом. Лишь бы деньги дали. Изучают до сих пор место падения Тунгусского метеорита, чем я хуже? Все спланировал, разграфил… Гладко было на бумаге. Я до сих пор уверен, — ожесточенно заговорил он, — что проведи я эту программу в жизнь, вот где сейчас был бы у меня этот фламатер. — Он показал мне сжатый кулак, затем безвольно опустил его. — Тут приспел день свадьбы. Женился я вовсе не на той девушке, о которой мечтал, а на дочери своего научного руководителя. Я сразу узнал её, как только встретил. Изображение было смутным, но я догадался. Наивысшим успехом оказалась защита диссертации. Все, как было явлено. Я сначала никак не мог постичь ужаса случившегося. До меня только через год дошло. Это все?! Понимаешь, я так и спросил себя — это все? Лучше бы меня гром на месте поразил, молнией пришибло!.. С того дня жизнь моя стала сплошным кошмаром. Я в деталях представлял себе картину моего последнего — судного? — дня. Смерть страшная. Меня, — он понизил голос до шепота, — зарежут в собственном доме. Всадят нож в сердце. Умру быстро, легко. На спине… Лицо будет умиротворенное, ласковое, как у ангелочка, а из левого соска будет торчать рукоять. Наборная… И никогда бы я об этом не узнал, что мне на роду написано, кончился бы во сне или спьяну, и все. А вот видишь, знаю, — он погрозил мне пальцем, потом прибавил: — Так будет.

Я тут же разлил водку, выпил первым, не чокаясь. Рогулин долго не мог справиться со своей посудиной, зубы постукивали о край стакана. И глотал он эту дрянь так, что меня едва не стошнило — с глухими булькающими звуками, хватанием воздуха свободной пятерней. Протолкнув водку, он тут же закурил. Каждый из нас отсмолил почти по половине сигареты прежде, чем он пожаловался.

— Обидно… По всему выходит, что смерть настигнет меня в перезрелом возрасте. Мне уже пятьдесят, а защитился я в двадцать девять. Я был молод, полон сил, мне определенно светила лаборатория, хорошая зарплата. Но все прахом. Мне было известно, что я достиг потолка, и как бы я ни крутился, какие бы усилия ни прикладывал, никогда мне не организовать экспедицию. Впереди у меня ничего, кроме всаженного в грудь по рукоятку ножа, не будет. Кто-нибудь из собутыльников пришьет меня в одночасье, чтобы не делить поутру оставшуюся на похмелку водку. Как тебе инопланетный розыгрыш? Не слаб(, правда. Я крепко запил, что ещё оставалось делать? Свадьба сошлась? Сошлась. Защита совпала? До последней закорючки. Как тут не поверишь! Я к браслету, все стрелки на «двенадцать» — заберите меня отсюда, из этого поганого Снова, спасите от этого кошмара! Я все коридоры в вашем чертовом звездолете языком вылижу, в звездные недра прыгну и не поморщусь. Согласен нагишом по безвоздушному пространству пробежаться. В качестве подопытного кролика… Всегда готов! — он отдал пионерский салют. — Только не ножом в грудь. В ответ молчок. Словно ничего не было — ни металлической плиты, ни люка, ни высоконаучных разговоров. Ни-че-го! Пшик, пустота, фантазии!..

Понимаешь, что бесит больше всего. Вот он, браслет — есть, а фламатера нету! След простыл. Поднакопил я деньжат, взял отпуск и в компании с племянником махнул в Якутию. Сначала добрались до полевой базы геологов. Там племянник — Витя к тому времени кончил Суриковский институт — оформил им всю наглядную агитацию. Затем принялся рисовать портреты, да такие качественные, что вертолетчики согласились доставить нас на берег Джормина и забрать через пару недель. Весь вечер я лицезрел эту жуткую сопку, утром мы отправились на поиски. Никаких следов! Все склоны облазили — ни плиты, ни входного шлюза! Закрылись наглухо. Медведя на меня напустили, еле ноги унес. Это что, справедливо?

Зрачки его заполыхали.

— Это что, гуманизм? Хотел я было зашвырнуть этот браслет в Джормин, но вовремя опомнился. Какой смысл рвать последнюю нить, это я всегда успею. Может, испытание такое, может, специально приручают. Теперь, с годами, прозрел — связи никогда не будет, но и от браслета без согласия хозяев мне не избавиться. Проверено. Не подумавши, снять его нельзя, а как только мелькнет мысль — пора, мол, распроститься с тайной — его с запястья не снимешь. Может, в том их умысел и состоял, чтобы через меня этот браслет кому-то более достойному достался. Более подготовленному… Но почему не спрашивая разрешения, не посоветовавшись? Это разве справедливо?

Он замолчал, долго сидел, курил, потом сам ответил на не заданный вопрос.

— Пытался. Несколько раз. Когда детей вырастил, разошелся с женой квартиру тогда разменяли… Сначала решил под поезд броситься, уже и голову на рельсы положил. Не выдержал, вскочил. Потом какой-то дряни наглотался. Выжил. Теперь живу и каждый день поджидаю… Может, как раз ты меня и прикончишь сегодня. Ладно, устал я, пора баиньки. Вот что удивительно, Рогулин неожиданно встрепенулся, повеселел, хлопнул в ладоши. — Я с какой целью квартиры меняю? Потому что припомнить не могу, где именно меня зарежут. Не разобрался тогда с обстановкой — ясно, что в помещении, а в каком, не помню. Перееду на новую квартиру, так легко становится на душе ну, думаю, пора за ум браться. Здесь меня никто не тронет. Радуюсь, как ребенок. Проходит месяц, другой, начинают грызть сомнения — там вроде диван в углу стоял, и здесь стоит. Обои вроде те же. В конце концов окончательно убеждаюсь — точно, то самое место. Никого тогда к себе не пускаю, сутками диван по комнате двигаю. Зачем со мной так, скажи, Володя? За что такое наказание? Эту хреновину, — он указал на браслет, — можешь забирать. Если слишком храбрый, конечно. С другой стороны, тебе же ничего не нагадали, не напророчили. Все равно, шутки с дьяволом — это скверная игра.

— Ты способен отличить их друг от друга?

— Кого их?

— Сатанинскую «прелесть» от света неземного?

— Ну, ты богохульник! Нож у тебя есть? С наборной ручкой?..

— Нет.

— Вот и хорошо, дверь за собой захлопни.

Глава 4

Жена первой заметила, как у меня начали срастаться брови и прежней моложавой чернотой стала наливаться поредевшая шевелюра. Спросила вроде бы в шутку, однако горчинку в голосе утаить не смогла. Я глянул в зеркало и обомлел — ко мне возвращалась молодость? Вряд ли. Об истинной причине совершающихся со мной превращений она не догадывалась. После этого разговора я не смел касаться её — зуд в ладонях, который день досаждавший мне, как-то утром обернулся очевидной уликой. Между пальцев появился легкий пушок. Сквозь кожу на ладони несомненно пробивалась шерсть, ноготочки начали загибаться. Сомнений не было — я на глазах становился вурдалаком. Этого только не хватало! Лиха беда начало, потом мне захочется крови, придется вставать и бегать по ночам по безлюдному городу, отыскивать всякую живность: бродячих собак, кошек, прочую мелкую тварь. Конечно, городу необходимы санитары, этой пакости в Снове развелось видимо-невидимо, но заниматься подобной охотой по совместительству или, что ещё хуже, вынужденно, исходя из потребностей организма, — подобная перспектива меня совсем не радовала. Это очень тяжело с психологической точки зрения. Естественно, до людоедства я никогда не опущусь, не так воспитан, но изнывать в лунные ночи, томиться ожиданием неотвратимого метаморфоза, философствовать по этому поводу — от подобной мысли меня даже передернуло.

На следующий день, под вечер, я отправился в Москву к Змею Огненному Волку. Захватил с собой браслет, уютно пригревшийся на запястье. Я решил посоветоваться, послушать старика.

Евгений Михайлович Неволин терпеливо выслушал мой рассказ о встрече с Рогулиным, потом взял в руки иноземную вещицу — тот отдался сразу, с любовью, — долго медитировал и наконец объявил, что повышенной активности нечистой силы вокруг меня не наблюдается. Браслет в ментальном плане пассивен. Это тревожило больше всего. Тебя, сказал Евгений Михайлович, все глубже и глубже затягивает поток событий, и при этом Неволин не ощущал даже видимости целенаправленного давления, подтасовки или подгонки фактов, темной, указующей руки. Но ведь кто-то похитил чудесный пояс, возразил я. И Каллиопе было откровение — кто-то же подсунул ей кончик нити! Беда в том, подытожил Змей Огненный Волк, что в своем нынешнем состоянии ты очень слаб, и даже доставший тебе в наследство дар метаспособностей сам по себе проявиться не может. Все надо начинать заново, дар надо развивать, совершенствовать… Прежде начать с самого себя — овладеть вполне доступной для любого человека практикой самовнушения. Научиться сосредотачивать внимание, мысленно бросать себя то в жар, то в холод, засыпать и просыпаться по собственному желанию. Подобные методики давным-давно описаны в популярной литературе. Затем следует овладеть наукой концентрации мысли. Теперь я мог рассчитывать только на самого себя — волшебный-то пояс исчез…

— Жаль, — он покачал головой. — Очень древняя вещь. Срок ей миллионолетия! Конечно, надо бы найти его. Понимаешь, в чем загвоздка никто другой, кроме тебя, им в полном объеме воспользоваться не может. Необходима специальная подгонка, достаточно замысловатый ряд магических действий, секрет последовательности которых знаю только я. Когда пробьет мой час, будешь знать и ты. Все это уже записано в твоем сознании, ты, правда, даже не догадываешься об этом. Удивительно, вокруг меня тоже все спокойно. Странно… Понятно, если бы какое-нибудь высокоразумное, поставившее себя вне Завета существо пожелало бы увеличить свою мощь. Овладев поясом, оно непременно должно было бы добраться до меня. Ничего подобного — вокруг меня тишь… Без древних ментальных программ настройки пояс годится разве что для перекачки энергии из одного измерения в другое. Например, какое-то неизвестное существо, поднакачавшись, смогли бы преодолеть временн(й барьер и перескочить из двумерного в трехмерный мир. Но зачем? Создается впечатление, что похитившие пояс даже не догадываются об его настоящем предназначении. Предание гласит, что только с помощью этого пояса наш далекий предок — волчий Адам — мог выжить. Да, Володя, как ни горько это звучит, мы — искусственного происхождения. Миллионолетия!.. Я не верю в такой срок — это, конечно, метафора. Вероятно, имеются в виду тысячелетия, иначе просто в голове не укладывается! Вся история человечества не превышает пяти-шести тысяч лет. То, что свершалось с момента появления первых зачатков цивилизации на Ближнем и Среднем Востоке, в Индии, Китае, в Великой Степи и на юге Сибири должно было прокрутиться по меньшей мере двести раз. Это только миллион лет. Вообрази гекатомбы жертв, океаны крови, сосчитай количество построенных и разрушенных городов, оцени примерное количество созданных нашими руками материальных предметов, их массу, объем; проникни вглубь духовного капитала, накопленного в процессе созидания и борьбы с Мирами возмездия, оцени плотность нашей нынешней ноосферы… И все это надо увеличить в двести раз! Это только миллион лет! Полтысячи раз возникало, развивалось и гибло такое государство, как Древний Рим. Даже с физической точки зрения шесть с половиной миллионов лет — это умопомрачительный срок! Загадкам несть числа… Вот одна из них — что из себя представляла наша планета шесть с половиной миллионов лет назад? Ты, вероятно, согласишься с тем, что приливы и отливы замедляют вращение планеты. Сейчас доказано, что за каждые 7200 лет мы теряем одни сутки. Выходит, что в ту эпоху год должен был составлять что-то около 1200 суток, следовательно, день и ночь в целом продолжались не более 6 часов. Какие природные, климатические, тектонические условия могли существовать на подобном небесном теле? Подобный срок с нашей точки зрения — символ бесконечности. Понятий, связанных с миллионолетним существованием, мы даже вообразить себе не можем. Что в живой природе, тем более в социуме, способно просуществовать подобный срок? Народ? Язык? Государство?.. Их жизнь исчисляется тысячелетиями. Мы — раса младенцев. Нам пока не дано осмыслить этот факт, для этого надо посмотреть на себя в зеркало. Таким зеркалом может стать чуждая нам раса. Вот тогда мы сможем осознать, что такое шесть с половиной миллионов лет в естественнонаучном, историческом смысле этого слова.

Но в предании ясно слышится — миллионолетия! Каково? Скажу больше, легенда гласит, что наш предок и чудесный пояс были созданы одновременно. Злыми силами… Или, как уточняется в одном из вариантов — обезумевшими богами. Однако вышло так, что созданное ими существо и пояс, скреплявший двойственность его натуры, оказалось силой доброй, созидательной, и в изначальном раскладе вселенной мы были занесены в графу хранителей. «Рожденный злом творит добро», — так, кажется, выразился Гете.

Если в предании есть крупица исторической правды, то, по крайней мере, существует одно, сотворенное разумной расой явление, способное одолеть бездну миллионолетий. Так сказать, осязаемо уцелеть в потоке времени… Это миф! Сказки, побасенки, прибаутки, детские считалки!.. Стоит задуматься над их ролью в формировании не только единичного планетарного социума, но и вселенной. Что-то должно крепить все мироздание в плане появления и развития разумной жизни. Изначальный план сотворения мира, его предела, должен быть записан каким-либо образом. Одним словом, необходимо предположить существование некоего первичного информационного кода…

— Все это как-то путано, — я пошевелил пальцами и, заметив по краю кожистых узких перепонок легкий пушок, едва не взвыл. — Замысловато…

Евгений Михайлович пожал плечами.

— Вступать в большую игру, не имея определенной ясности, с чем имеешь дело, глупо. Пусть хоть плохонькая, но теория. Одними технологиями сыт не будешь, и готовность к подвигу не поможет… — он помолчал, после недолгой паузы продолжил. — Как гласит Скрижаль, нас создали для охраны и защиты, однако впавшие в безумство и беспамятство боги переусердствовали и вложили в нас гены неисчерпаемой верности, терпения, мужества и простоватой мудрости. К тому же души наши оказались замкнуты волшебными обручами. Мы верно служили своим повелителям и, в конце концов, осознав, что есть истина, принялись оберегать породивших нас богов от них самих.

— Понятно. Я должен воспользоваться браслетом, ступить на ту тропинку, на которую меня толкают. Я из тех волков, которые в поисках надежного убежища первыми заходят в темную страшную пещеру. Из тех, кто вынужден таскать на загривке Георгия-царевича. Добывать для него меч-кладенец, Каллиопу Прекрасную… Так, что ли? Иначе меня ждет скорое вырождение, я унижусь до отведывания живой плоти?..

Он не ответил. Закрыл глаза — кажется, задремал. Я не стал тревожить старика. Все, что мог, он уже сказал.

Моя стезя открылась мне в четвертом часу ночи, когда я вышел из подъезда многоэтажного московского дома. Вышел в едва проклюнувшийся день…

На востоке рождался свет — в той стороне лежала Якутия, одна из самых загадочных стран на Земле. Бирюзовая предрассветная припухлость не спеша ширилась, заглатывала звезды, ещё храбро мерцавшие по всему небу. Еще читалось по буквам созвездие Лебедя и его заглавная звезда Денеб. Весело поблескивали другие вершины звездного тругольника: Вега и Альтаир. Стоило только распахнуть этот странной формы люк, и можно было сразу оказаться в ином измерении. На седьмом небе…

Разом отключили городское освещение, город сразу обрел свой естественный, серовато-бурый облик. В тройной оболочке я, рожденный злом для торжества добра хранитель и воин, чувствовал себя неуютно. Я испытывал тоску, не хотелось в ту минуту вспоминать о моем собственном земном созвездии — жене и двух сыновьях. В душе подзванивало — покорись судьбе и собирайся в дорогу…

Я всегда знал, что рано или поздно мне придется сделать решительный шаг.

В первый раз мне пришлось ступить на запретную территорию полтора десятка лет назад, когда я работал в монтажном тресте и был послан в командировку на Северный Кавказ. Там по заказу Академии наук мы собирали гигантский радиотелескоп, а Евгений Михайлович являлся представителем заказчика. Как раз в ту пору меня начали донимать сны. Была середина июня, в горах самое светлое время… Ночи были коротки, как вздохи. Однако стоило мне очутиться темноте, как меня тут же неодолимо начинало клонить ко сну. Я кулем валился на кровать, смыкал веки — вот тут и начиналось!

…Я бродил по берегу горной реки, меня нестерпимо манило на противоположную сторону. Но я не мог переправиться — ничего не получалось! Уже во сне я снова проваливался в сон, и в той яви видел сказочную долину, где в водах светлого тихого озера омывала тело прекрасная дева. Это была моя суженая? Ради неё я должен был одолеть быструю реку? Осеняла озеро яркая радуга, концы которой таяли в воде. Это была удивительно благодатная земля. Мужики в тех краях, собираясь по грибы, брали с собой пилы, топоры, отправлялись на телегах. Грибы в лесу были в человеческий рост. Стояли часто, дружно — двухметровые крепыши-белые, нарядные красноголовики, стайки маслят, каждый мне по пояс… Их прямо на месте распиливали, кололи на поленья, грузили на телеги и везли домой на сушку. Щепки шли на жаренку и под маринад.

Так продолжалось неделю — каждую ночь одно и тоже. То-то я удивился, когда в выходной, в опустевшей гостинице, ко мне в комнату зашел Неволин, сел на кровать и спросил:

— Что ж, Володя, пора на ту сторону. Каллиопа ждет тебя.

Мне потребовалось время, чтобы унять расходившееся сердце. Неволин между тем продолжил.

— Сегодня вечером перед сном выпей это зелье. Я буду ждать на берегу.

Тогда бы швырнуть бы мне маленький, старинной работы стеклянный графинчик в окно, все и кончилось бы! Нет, любопытство заело! Глотнул я из сосуда и сразу провалился в забытье.

Явился мне Неволин в образе гигантского волка с драконьей головой. Каждая шерстинка на его шкуре была вызолочена… Я уселся на него. Он скакнул раз, другой и мы вмиг очутились в чудесной долине. Там был такой целительный воздух!.. Добыл я и деву — улучил момент, спрятал её одежду, и когда она вышла на берег, потребовал, чтобы красавица подарила мне радугу, что подвисла над озером. Она мне и кувшин золота предлагала и звала вместе искупаться в светлых водах. Я, наученный Змеем Огненным Волком, стоял на своем — радугу или она никогда больше не увидит свою одежду. Наконец дева согласилась, подняла руку — и радуга пала ей на ладонь в виде волшебного пояса. Я был горд — решил, что нашел свою суженую, однако Каллиопа быстро охладила мой пыл. Не для меня она была предназначена, не мне её к венцу вести. Делать нечего, надел я пояс, перекувырнулся через голову и обернулся серым волком, готовым мчать, куда позовут, охранять то, что доверят, сражаться за тех, кто сир и беспомощен.

Суженую свою я нашел позже, на севере, в бегах. Обернулся человеком, глянул, она мне ещё милее показалась.

Теперь ко мне в руки приплыл таинственный браслет. Это тоже был чей-то зов? Снова придется отправиться на поиски переправы? Родные меня поймут им будет горько, но я сумею убедить их. Мне не придется рвать душу на части. Крохотный её кусочек я оставлю дома — спрячу среди книг или подсуну под коврик у входной двери, чтобы дух мой защитил и оберег их. Ключи возьму с собой, попрошу Каллиопу смастерить из них ладанку. Повешу на цепочку и буду носить на шее.

Этот талисман мне очень понадобится, когда предстану я перед очами чуждого, явившегося к нам издалека бога. Когда согну шею, запишусь в ученики.

Свет воссиял на востоке. Еще несколько мгновений, и на небе угасли звезды. В тот миг я осознал, что самая редкая диковинка во вселенной — это голубое небо. То-то оно с такой силой кружит голову в ясный день. Этой синевы я тоже добавлю в ладанку. Наперекор всему — пусть это желание не более, чем прихоть, но я покину родной дом при свете дня. Я уйду в полдень.

К сожалению, стартовал аппарат — аспидно-черный, похожий на два соединенных краями блюдца, с наплывами на корпусе, — не ранее шестнадцати часов.

День выдался жаркий. Далеко от Подмосковья, над восточной Якутией тоже завис антициклон — я специально прослушал прогноз погоды, потому, может, и не взял с собой резиновые сапоги. Так и отправился в лес в кроссовках, стареньких джинсовых брюках, футболке и легкой брезентовой штормовке. Решил не отягощать себя вещами. И все равно уже к полудню пот струйками сбегал вдоль хребта, кожа под браслетом совсем сопрела.

Как нарочно, в тот день мне отчаянно везло. Первым автобусом я отправился в лес — сказал, что пособираю землянику. Двухлитровый бидон набрал за несколько часов, а на старой вырубке, где решил подождать высланный за мной аппарат, нашел десяток белых и пару красноголовиков.

Обширная поляна густо поросла кустарником, кое-где стайками собрались молодые березы. Трава высокая… Я пристроился на пеньке, утирал пот, машинально отгонял комаров — вреда мне от них никакого, попробуйте прокусить три шкуры сразу, — и пялился на дары леса. Обидно было до слез! Сейчас бы всю эту роскошь домой: грибы на стол, ягоды в миску. Вот радость. Я, конечно, и сам был непрочь в ожидание летающей тарелки полакомиться крупной, налившейся сладостью земляникой, но почему-то рука не поднималась. Угостить сына куда приятнее. Наконец решил закурить — неизвестно, как там у фламатера насчет табачка? Прикажут — бросим. Однако вот чего я не ожидал от сошедшего с небес — так это опоздания. Миновал третий час после условленного срока. Неужели у этих самых ди тоже накладки бывают? Связь с фламатером после посещения Змея Огненного Волка я установил быстро — только поставил стрелки на «двенадцать», как сразу в сознании простучал ответ. Коротко затикало — у меня дух перехватило — затем молчание. Я откашлялся и почему-то вслух представился человечьим именем, сообщил, что случайно вышел на Рогулина, предложил свои услуги. Добавил, что по независящим от меня обстоятельствам жизнь в нынешнем состоянии стала мне не мила, и я готов на основе контракта, подписанного кровью, оказать посильную помощь.

Ответа долго не было. Мне представился убеленный сединами, длиннобородый металлический бог. В ниспадающих, блещущих заревым светом одеждах. Пожевывая отдающую в желтизну прядь, он обдумывает мое предложение. Словно подыгрывая мне, воображаемый мой собеседник неожиданно, совсем по-человечески спросил.

Он проехал еще пару миль, потом съехал со скоростного шоссе и припарковался у общественной гавани. Кроме него там никого не было.

Рой вышел из машины, захватив с собой контейнер, потом поднялся по ступенькам к пирсу и пошел в самый дальний его конец.

— Кровь здесь причем?

Голос был басистый, ровный, дружественный. В нем ясно слышались эмоциональные оттенки. И правда, дед-небожитель…

Его шаги раздавались довольно громко, пока он шел по деревянному настилу. Под настилом волновалась вода, она накатывала и снова отходила назад с легким шуршанием.

— Так принято, — ответил я. — Для надежности.

На пирсе никого не было. Не было рыбаков и молодых влюбленных, которые стояли бы, облокотившись на ограждение. Никаких туристов. Рой был наедине со своим испорченным сокровищем и грустными думами.

В дискуссию голос вступать не стал — сообщил, что готов выслать за мной аппарат. Предмет договора будет обсужден по прибытии.

Он некоторое время постоял в конце пирса, глядя на огромное пространство сверкающей воды и на голубые небеса, которые далеко впереди сближались с водной поверхностью. Небо останется на том же месте и завтра, и даже через тысячу лет. И океан будет вечно волноваться, но все остальное может погибнуть.

Он старался отогнать от себя грустные мысли, но это было нелегко.

Часам к четырем пополудни, я решил, что шутка, подстроенная Рогулиным, неприлично затянулась, и моя мечта близка к осуществлению. Принесу домой ягоды, наполню миску, помою, предложу сыну. Тот, как всегда откажется. Куснет одну, другую, потом спустя несколько минут снова подойдет к столу, наберет горсть и отправится в свою комнату. Потом ещё раз явится на кухню, потянется и спросит: «Землянички, что ли, поесть?» Навалится на ягоду, налопается до отвала и убежит во двор. Вечером жена нажарит картошки с грибами, в первый раз в этом году.

Рой открыл контейнер и выбросил мусор с пятью пальцами в океан. Рука исчезла в лучах солнца, которые золотили гребешки волн.

Он не боялся, что лазер сможет обнаружить его отпечатки на бледной коже ручки. Если даже рыбы не съедят всю до последнего кусочка отрезанную руку Джиневры, то соленая вода смоет все следы его прикосновений к этому сокровищу.

Я сглотнул слюнки. В этот момент темное пятнышко легло на солнце, заслонило его. Я, прикрыв глаза рукой, глянул в ту сторону и ничего не увидел. Солнце слепило. Впечатление составилось только, когда таинственный предмет завис над вырубкой. Матово-черный, зримый, с беспорядочно выпирающими, раздражающими глаз, наплывами на корпусе. Симметрии в их расположении никакой не было. Все эти наросты сгрудились в одном секторе, дальнем от меня. Согласно законам физики подобная машина непременно должна была опрокинуться в полете. Представьте самолет, у которого одно крыло раза в два длиннее другого. Примерно такие же ощущения вызывала эта летающая нелепость, которая, бесшумно пригнув вершины березок, прошуршав днищем по кустам, легла на траву.

Пришлось выбросить в воду и контейнер, хотя делать это было так стыдно. Рой никогда не засорял окружающую среду и берег природу.