Пушкин-младший кликнул трактирного слугу и приказал принести бутылку вина. Им необходимо было оттаять.

Глава 32

Лилии, фрезии…

– Вам не кажется, что, прежде чем мы приедем туда, нам надо поговорить? – спросил Клавдий Мамонтов по дороге к дому Псалтырникова.

– Да, картина преступления кардинально изменилась, многоступенчатое отравление, – согласилась Катя. – Обсуждать можно до вечера, версии…

– Я не отравление имел в виду, – Мамонтов смотрел на нее в зеркало заднего вида. – Не делайте вид, что вы не понимаете.

– Клавдий, сбавьте скорость, пожалуйста, – попросила Мамонтова Катя.

Но он только прибавил скорость. А потом резко сбросил. Они подрулили к воротам, и те снова гостеприимно открылись перед ними. Когда они въехали в поместье, стоявший у ворот синий пикап посигналил им. Они остановились. Из пикапа выскочил мужчина с огромной корзиной цветов в руках и подбежал к их внедорожнику.

– Доставка. Цветы для Екатерины. Вы Екатерина?

Катя вышла из машины. Цветы… белые лилии и белые фрезии. И ни роз, ни шипов.

– Извините, я не могу это принять. Заберите обратно.

Не в машину же Мамонтова складывать лилии…

– Меня заказчик предупредил, что вы, скорее всего, не возьмете. Это не имеет значения, главное, что вы их видели. Я их оставлю здесь. Я вас ждал три часа, мне заплатили за ожидание. Здесь для вас письмо.

Катя забрала конверт из гущи лилий и фрезий.

Макар написал всего три слова: Я Вас Люблю.

Катя положила письмо в карман пиджака и пешком пошла к дому. Клавдий Мамонтов медленно ехал за ней, как эскорт.

На открытой веранде дома она увидела Дроздова и Галу. Они страстно целовались. Ничего и никого не замечая, не обращая внимания на окружающий мир. Гала запустила руки под черную толстовку Дроздова и гладила его спину, шрамы, железный пресс.

Катя застыла на месте.

Мамонтов вышел из машины.

– Море любви выходит из берегов, чувства зашкаливают, – шепнул он зло. – Сплошные амуры и поцелуи. И цветы. А хозяина дома отравили как крысу. И все прямо раскрепостились, ожили, освободились. Что-то мы недопонимаем в этой истории.

Он нарочито громко кашлянул.

Дроздов оторвался от Галы. Катя поняла, что он в эйфории. Обычно непроницаемое каменное лицо его светилось. Смущение, радость, счастье… Он покраснел как мальчишка, застигнутый врасплох. И как мальчишка улыбнулся.

Гала обернулась. На бледном личике – розовый румянец, атласная челка закрывает один глаз.

– Привет, – она, тоже улыбаясь, смотрела на Катю. – Прекрасный фонд? Ну и натворили вы дел вчера! Знаете, что тут было? Братишка Макар с утра собрал всех и объявил, что разводится с Меланьей! И сразу позвонил своему адвокату готовить документы на развод. Это из-за вас, Прекрасный фонд. Ну а вы… мне страх как любопытно. Он-то вам хоть немножко нравится? Он парень взрывной. Взбалмошный, конечно, и эгоист. Но он хороший! А сейчас из-за вас горит как спичка. Все разрушает.

– Гала, вы все обо мне, – Катя подошла к ним. – А у меня к вам встречный вопрос.

Дроздов при этом покраснел еще сильнее. Видимо, подумал, что Катя спросит о них. Но Катю интересовало другое.

– Нам стало известно, что за четыре дня до убийства… а это уже, несомненно, умышленное убийство – наш источник в полиции сегодня сообщил, что все версии насчет суицида признаны несостоятельными… За четыре дня до отравления вы, Гала, крупно поссорились со своим дядей. Он вас даже в неблагодарности обвинил.

– Подслушивали нас, что ли? – Гала скривила губы. – С наших станется. Ох, ну да… Поругались мы. И я сейчас жалею об этом. Правда, он потом отошел, и я отошла. Мы помирились.

– А в чем была причина ссоры?

– Он хотел… точнее, он почти приказал мне вернуться домой, уехать из Парижа, – Гала вздохнула. – Он Макару такого бы никогда не сказал. Такого дикого ультиматума не предъявил. А мне… мне можно. И я взорвалась. Нагрубила ему тогда.

– А почему «вам можно»?

– Да потому что он мне деньги переводил на житье в Париже. У меня же нет своих средств. Где мне взять? Дядечка мне давал. Я от этих денег зависела. А в этот раз сказал – баста, все, возвращайся домой, в Москву, насовсем. Завязывай с Парижем. А мне там так нравилось! О, Пари… Я стала его просить. А он рассердился. Я понимаю – он от одиночества страдал. Хотел, чтобы хоть кто-то из детей был с ним здесь. Если не Макар, то я. Закричал, что денег мне больше не даст ни гроша – иди, мол, работай официанткой в своем Париже, а в модели тебя уже не возьмут, ты старая уже для таких дел. Ну, я вскипела и тоже ему наговорила грубостей. А он заорал, что я неблагодарная, – Гала вздохнула. – Сейчас бы я и возражать не стала, если бы он велел мне там все бросить. – Она оглянулась на Дроздова и сжала его руку: – Как все может в единый миг измениться, правда?

– И сейчас вы уже не хотите в Париж? – мрачно осведомился Мамонтов.

Гала снова глянула на Дроздова. И покачала головой – нет.

– У меня и денег теперь нет, чтобы там жить. Это же дядя мне давал. А теперь, с его смертью, я всего этого лишилась. Но я не жалею. Я приобрела кое-что другое. И я рада.

– И я рад.

Катя вздрогнула, оглянулась – Макар, бесшумно подошедший к ней близко-близко, шепнул ей это на ухо.

– Братишка, – Гала поприветствовала его. – Твой Прекрасный фонд допрашивает меня с адским пристрастием.

– Вы прочли письмо? – спросил Катю Макар.

– Да.

– Тогда я скажу это всем вслух, – он глянул на сестру, на Дроздова, на Мамонтова. – Говорю всем, чтобы знали. Я ее люблю.

Все молча смотрели на него.

– И я не извиняюсь за вчерашнее. Сделал бы то же самое. Потому что я не могу без вас жить. Вот при свидетелях говорю – я подал на развод с женой. И я трезвый сейчас. Пройду любые алкотесты. Я бы немедленно прямо здесь при этих свидетелях попросил бы вашей руки, Катя…

Он замолчал. И снова никто не отреагировал.

– Но я понимаю, что получу отказ. Потому что сначала мне надо разобраться со своими делами. С разводом.

– Да уж, ты уж разберись, парень, – хмыкнул на это Дроздов.

– Разберусь. И завоюю вас, – Макар смотрел на Катю. – Я вас все равно завоюю. Потому что я знаю: вы – моя судьба. А за судьбу свою надо сражаться.

– Разведись, разведись, а потом женись!

Это скрипуче, назидательно изрек Тутуев. Они даже не заметили, как он появился!

– От той беги, эту бери в охапку. Эту не отпускай. Барыня-то наша, владычица сердец, погубит тебя, а эта спасет, – юродивый погрозил пальцем, – добрая она. Я сразу отметил – памятник мой похвалила. Приглянулся он ей. Никакой критики. Жениться на добрых надо.

– Эдик, завянь, – попросил Дроздов.

– А ты мне рот не затыкай. Я правдоруб. Ты сам, Циклоп, радость моя, скоро женишься. Девочка-то красотка. Хоть и хищная птичка.

Гала тряхнула волосами. Макар глянул на Дроздова.

– За что ты мне вчера морду набил, Иван Аркадьевич, а? Когда наутро сам такой же, как я, – он усмехнулся. – Добился, наконец… Катя, только посмотрите, какие они счастливые. И мы станем такие, когда вы…

– Разведись сначала, Барыню свою брось, – велел юродивый губернатор.

– В родственники ко мне, значит, метишь? – Макар обратился к Дроздову. – Что ж, я вас поздравляю. Сестренка, в связи с этим мне надо с тобой поговорить. Давай-ка пройдемся к озеру.

Гала неохотно, но все же пошла с ним. Дроздов смотрел ей вслед.

– А я бы с вами хотела побеседовать, Иван Аркадьевич, – сказала Катя.

Глава 33

И сорняки

Дроздов повел Катю и Мамонтова в дом – в гостиную с панорамными окнами – ту самую с роялем, откуда вчера приказал убираться вон. Катя огляделась: разбитая лампа так и валяется на полу, ноты под роялем, осколки стакана. В кирпичной стене зияет дыра от удара кулаком, того – с памятного видео. Вчера вечером в темноте, что царила здесь, она и не вспомнила про пробитую Циклопом стену.

Тутуев увязался за ними. Дроздов хотел было закрыть перед его носом дверь, но юродивый просочился внутрь и плюхнулся в кресло.

– Я с вами посижу, – объявил он капризно. – Болтайте о своем, я просто рядышком побуду. Скучно мне, тоскливо. Саввы нет, и поговорить не с кем. Дом разорен. Может, подремлю. А то всю ночь такой кавардак. Барыня-то плакала у себя до рассвета. Я через дверь слышал.

– А вы, часом, сами не влюблены в Барыню? – хмуро осведомился Клавдий Мамонтов.

Тутуев вспыхнул и вскочил с кресла.

– Циклоп, выгони его опять отсюда! – проскрипел он. – Молокосос!

– Эдик, сядь, успокойся, – мягко урезонил его Дроздов.

И по его тону, и по лицу юродивого Катя поняла, что Мамонтов попал в яблочко. И новость эта ни для кого в доме не секрет.

– Что хочет узнать многоуважаемый страховой фонд на этот раз? – спросил Дроздов у Кати, садясь напротив нее и складывая руки на груди.

– Ваша уверенность подтвердилась, никакое это не самоубийство, – ответила Катя. – Источник в полиции нас проинформировал. И с точки зрения фонда половина нашей работы выполнена. Никакого мошенничества со стороны Псалтырникова, он погиб не по своей воле. Так что выплата страховки пройдет беспрепятственно. Однако мы лишь на середине пути. Осталось самое главное, Иван Аркадьевич.

– Что для фонда самое главное теперь?

– Найти убийцу.

– А вы, коллега, так же станете его искать, как вы действовали до сих пор? – усмехнулся Дроздов. – Столь пылко, без оглядки на последствия?

Катя залилась румянцем – точно так же, как Дроздов краснел перед ними всего десять минут назад. Издевается… Хотелось ответить ему колкостью про Галу и его собственный глупый счастливый вид. И одновременно с этим она чувствовала – только с ним ей хотелось бы поделиться всеми сведениями о многоступенчатом отравлении. Рассказать все без утайки. Потому что именно его помощь и опыт…

Но в памяти всплыли фразы: «Лишь профессионал высокого уровня способен достать такой яд»… если это и правда синтетик…

– Мне искренне жаль, что вы не сотрудничаете с нами, Иван Аркадьевич.

– Я же сказал, меня страховые вопросы не волнуют.

– Но вы же в таком случае сами в роли одного из подозреваемых.

– А это как угодно.

– Мне кажется, у вас есть подозрения.

– У вас, фонда, они тоже есть. Все мы люди.

– А вы действительно честно и верно служили своему патрону? – спросила Катя.

Дроздов глянул на нее в упор. Черная повязка… Дуэлянт…

– Будь я мужчиной, вы за такой оскорбительный вопрос, наверное, меня бы на дуэль вызвали, да?

– Пользуйтесь преимуществами своего слабого пола.

– А я не хочу пользоваться преимуществами. Я свой вопрос повторю. Вы и правда ему верно и честно служили?

– Старался.

– Когда Псалтырникова выгнали с позором, вы его не покинули. Вы остались у него работать. Это из-за него или из-за Галы?

– Все вместе, – спокойно ответил Циклоп.

– Я навела справки, узнала, что произошло в Большом театре тогда. Мой коллега считает мою версию глупой, – Катя посмотрела на Мамонтова, – но мне кажется, что… Псалтырников мог все это и подстроить. Нанять тех людей за деньги. Тайком. Чтобы помешать вашему браку с Галой. А вы об этом узнали. И отомстили ему.

– Она бы за меня не вышла. Она хотела уехать отсюда. А Савва никого не нанимал и ничего не подстраивал. Он меня любил, девочка моя любознательная и скорая на выводы.

Кате словно в лицо водой плеснули из стакана этой самой «девочкой моей любознательной». Однако она стерпела. Ради дела.

– Здесь, в доме, отравитель, Иван Аркадьевич. И я уверена, что вы с вашим опытом прикидываете и так и этак – кто это такой, кто им может быть. Если это, конечно, не вы сами.

– Я повторяю – считайте как вам угодно. Мне все равно.

– Вам не все равно, – Катя уже злилась. – Вам не все равно, нет! Вам хочется, чтобы вас считали героем. Все! Потому что вы такой… герой по жизни. Что этот ваш вызов на дуэль и доказал лишний раз. Вы желаете выглядеть исключением из правил, без страха и упрека. Дуэлянтом века минувшего. Человеком чести. Всегда этого хотели. Но особенно жаждете сейчас, когда в любви, наконец, повезло. Вся эта ваша бесстрастность и невозмутимость – фикция.

– Чего вы добиваетесь?

– Союзнических отношений. Помощи вашей. Хочу, чтобы вы сказали нам, кого вы сами подозреваете. Потому что вы именно тот, кто может нам максимально эффективно помочь.

Дроздов усмехнулся и хотел что-то ответить. Но его перебили.

– О чем вы здесь спорите? У меня и так голова раскалывается.

Катя, Клавдий и Дроздов обернулись к двери.

Глава 34

«Один выходит, вослед за ним и два других…»

9 февраля 1861 г. 9 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха



Клавдий Мамонтов и Пушкин-младший выпили по стакану вина, согрелись. Скинули промокшую, пропотевшую одежду. Мамонтов кликнул гостиничного слугу и приказал принести два ведра горячей воды. Вода появилась, а с ней фаянсовый таз и кувшин. Они начали мыться и бриться. Стоя пред зеркалом, намылили лица. Александр Пушкин-младший, подправляя свои щегольские усы, подмигнул своему отражению.

– Знаешь, когда я только женился, – сказал он, – выхлопотал в полку двухмесячный отпуск. И была у меня странная жизнь в Петербурге, Клавдий, похожая на сон. Встаешь с постели в третьем часу дня – потому что с бала вернулись поздно, а ночью жена молодая, сам понимаешь. Пока раскачаешься – кофию выпьешь, с женой поговоришь… Пока то-се, завтрак несут или обед – сам черт не разберет. А за окнами уже смеркается. Зима, как сейчас. Сидишь очумелый в шлафроке. А затем на ночь начинаешь бриться – вот как мы сейчас с тобой. Потому что снова на бал – жена обожает танцы. Или в оперу – кастратов итальянских слушать. Сначала, казалось, умом тронусь от таких парадизов – это после нашей-то полковой муштры. А потом привык. И даже понравилась мне праздность. И в полк я возвращался с неохотой, отвыкал от такой жизни с трудом.

– Офицеры в полку в карты по ночам режутся, – заметил Клавдий Мамонтов.

– Я не картежник, меня эта батюшкина страсть миновала. Я музыку люблю. Помнишь тот музыкальный вечер, с которого все и началось?

Клавдий Мамонтов, скребя подбородок опасной бритвой, кивнул. Шуберт… трио… Они играли его втроем – да как играли! И вот двое из игравших мертвы. А третья… Аликс под надзором в доме священника. Трио…

– Саша, я подумал сейчас – поручик Дроздовский под арестом, его возможный мотив нам ясен. Аликс… она здесь, и ее мотив ясен тоже. Но… может, мы с тобой что-то проглядели?

– Что? – спросил Пушкин-младший, ополоснув лицо.

– Может, есть кто-то еще во всей этой истории? Кто-то третий, кого мы до сих пор не видели? Вообще, что мы видели, что знаем? Что след кровавый на подоконнике мужского сапога. Что должна быть сабля, которой их убили, и мы ее не нашли. Следы к оврагу и кровь на снегу. Шкатулка с драгоценностями, что пропала и опять-таки не найдена. Украдена? И еще – криков никто не слышал, потому что убийца подгадал под фейерверк. И брошенные в сугробе тулуп и золотая маска.

– Еще у нас сидит под замком мерзавец конюх-соглядатай. Может, он и есть вор и убийца?

– Я не о нем, – Клавдий Мамонтов тоже смыл мыльную пену с лица и вытерся полотенцем. – Я сейчас, как и ты, тот вечер музыкальный вспомнил. Как мы слушали, как смотрели постановку. И после этого барон Корф… помнишь, что горничная нам сказала – лакей Макар уходил со двора в особняк на Солянке. Меланья считала, что он уходит к Аликс. И оно так и было. Однако… барон Корф… Что там Аликс нам крикнула насчет извращенных умов и сердец? Эти живые картины, как ты выразился, – утонченное варварство. При определенных склонностях подобное зрелище… Кто знает, какие наклонности у барона? Горничная твердит, что Меланья спешно увезла Макара из Москвы в имение. От соблазна. Нам сейчас кажется – это из-за Аликс, которая последовала за ними. Но, может, причина не только в ней? Но и в бароне, воспылавшем нездоровой страстью к красавцу в образе Вакха?

– Это что-то новое, – хмыкнул Пушкин-младший. – В стиле Пира Тримальхиона Петрония?

– Мне покоя не дает одна деталь. Тот узел на руке Макара. Ленту кто-то пытался развязать, а сам он, как ты и сказал, этого сделать никак не мог, только бы туже затянул. Но его пытались освободить, отвязать от кровати. И это сделал убийца. Мне так кажется.

– Не отвязал же. Убил, и как жестоко. Колотая рана в живот.

– Да. Что-то произошло, и убийца сменил намерение.

– И, по-твоему, это барон Корф? И где же он?

– Мы обыскали лишь гостиницу и трактир, а здесь целый городок.

– Ты хочешь сказать, что барон тоже, как Аликс, как поручик Дроздовский, последовал сюда за Меланьей и ее лакеем? Приехал инкогнито?

– Я просто размышляю. Я предполагаю – возможно, есть кто-то третий в этой истории. И он нам неизвестен.

– Такую фигуру, как барон, заметили бы в городишке немедленно. Правда если он приехал инкогнито, переоделся… Кстати, он ведь однокашник моего отца по лицею. Трудно представить, что в своем возрасте он пустился в кровавую авантюру. Хотя все возможно, когда буря страстей бушует в груди. Но есть еще один, о ком мы слышали, но кого не знаем, Клавдий.

– Кто?

– Тот, с кем поручик Дроздовский стрелялся на дуэли из-за Меланьи.

– Точно! А я и забыл об этом.

– Человека этого знает сам Дроздовский. Но нам он ничего не скажет. Дуэль держалась в секрете. А вот барон Корф слышал звон и знает, где он, – упоминал, что это какой-то очень знатный аристократ. Из-за него Дроздовского чуть не разжаловали, видно, прогневались при дворе.

– Пойдем сейчас к Дроздовскому, спросим его, – Мамонтов схватил чистую белую рубашку и поспешно надел ее.

– Он нам не скажет. Пустая трата времени.

– Тебе не скажет – он на тебя в гневе великом. Но мне… слушай, я попытаюсь, а?

Пушкин-младший пожал плечами – что ж, ступай.

Мамонтов надел сюртук и, как был без шубы, вылетел из номера, пересек заснеженный двор, вошел в трактир, поднялся по лестнице к узилищу поручика Дроздовского.

Возле двери номера стоял караул из двух заспанных солдат. А рядом с ними, кутаясь в лисий салоп, переминалась с ноги на ногу та самая старая актриса, что играла Галатею.

– Ты что здесь забыла, Лариса? – спросил ее Мамонтов. – Тебе нельзя тут быть.

– Я мимо проходила, – старая актриса явно лгала. – Господин поручик… Гордей… я просто узнать хотела, как он.

– Если все благополучно закончится и с него снимут обвинение, а потом еще и воля тебе выйдет от царя… если заберет он тебя с собой в полк, сможешь уехать с ним.

– Нужна я ему, старуха, – актриса горько вздохнула. – А насчет воли, барин… это дело, конечно, великое… воля. Только опоздали они с ней… царь опоздал. Эх, эту волю бы мне да лет сорок назад! А теперь-то что? Зачем?

Мамонтов постучал в дверь номера и вошел.

Поручик Гордей Дроздовский в одной рубашке без мундира сидел за столом при свечах и раскладывал пасьянс. Глянул на Мамонтова – золотое пенсне сверкнуло в свете свечей.

– Чем обязан, господин Мамонтов?

– Господин поручик, вы нам окажете великую услугу, если назовете имя вашего противника на дуэли.

– А что вам в его имени?

– Возможно, этот человек и есть убийца… если, конечно, это не вы.

Дроздовский хмыкнул. И вернулся к пасьянсу.

– С этим человеком вы стрелялись из-за нее. Вы были ранены. С вашей стороны это поступок ради любви. Но и с его тоже. Господин поручик, Меланья Андреевна убита – и так жестоко! Я прошу вас, помогите нам, ради нее! Назовите имя вашего противника и соперника.

– А я прошу вас не лезть не в свое дело, – Дроздовский демонстративно продолжал заниматься пасьянсом. – Любопытство, которое вы проявляете, чрезмерно. А вопросы ваши дурацкие.

– Что?

– Дурацкие, – повторил поручик Дроздовский. – За подобные вопросы офицеру – пуля в лоб. Или куда пожелаете.

– Господин поручик, вы забываетесь.

– Цените жизнь, она так коротка, – Дроздовский смотрел на Мамонтова сквозь пенсне, словно сам оценивал. – Доброй ночи. И удачи.

Мамонтов вышел в коридор.

Старая актриса все еще не ушла, смотрела на него вопрошающе – ну что, как он?

– Я кому сказал, пошла вон отсюда! – Клавдий Мамонтов не сдержался. Сорвал на ней всю свою злость.

Лариса ринулась прочь. А Клавдий сразу испытал такой жгучий стыд от того, что накричал. Догнать извиниться? Перед крепостной извиниться? Перед холопкой?

… – И как успехи? – спросил его Пушкин-младший, когда он в смятенных чувствах вернулся к себе.

– Ты был прав, – Мамонтов упал на продавленный гостиничный диван.

– В поисках убийцы инкогнито мы потерпим фиаско, потому что сил и средств обыскать каждый дом, каждую квартиру съемную у нас нет. Ну, когда явится полицмейстер с жандармами… и то вряд ли. Надо исходить, Клавдий, из наших физических возможностей. Я думаю о шкатулке с драгоценностями, о нашей пропаже. Конюх Кузьма тот еще фрукт. Он ловко наше внимание на мадемуазель Аликс перевел своим рассказом. Что-то я ему не верю. Он клянется, что занят был, шампанское из погреба доставал гостям, ящики таскал. По приказу корнета, который решил выставиться. Давай сходим, расспросим этого молодого человека. Подтвердит он нам историю мерзавца или нет? Отсюда и будем выводы дальнейшие строить.

Мамонтов глянул в темное окно. И тяжко вздохнул.

– А что еще нам остается?..

Глава 35

Горячий шоколад

– И все спорят… спорят… покоя нет.

В гостиную вошла Меланья, одетая в шелковую пижаму Дольче Габбана, словно только что покинула спальню, хотя время приближалось к двум часам дня. Она катила перед собой сервировочный столик, на котором чуть позванивали чашки, кофейник и тарелка с нарезанными кусочками фруктами.

Катя внутренне собралась. После вчерашней истории, разыгравшейся здесь, в гостиной с панорамными окнами, с Меланьей ей хотелось общаться меньше всего. Но работа есть работа.

Она искала на лице Меланьи следы ночной бури, слез. Да, ее темные глаза припухли, но в остальном лицо излучало безмятежность, хотя выглядело усталым. Может быть, излишне яркий макияж для дома. Губы как спелые вишни. И волосы – черные, кудрявые, рассыпались по плечам в нарочитом и хорошо продуманном беспорядке.

– О чем спор? – Меланья села на диван рядом с Катей.

– Просто не сошлись во мнениях, – ответил ей Дроздов.

– Какие новости у страхового фонда? – Меланья повернулась к Кате. – Какова утренняя сводка? Какой план действий?

– Полиция что-то нашла, – ответила Катя как можно нейтральнее. – Наш источник пока молчит. Но что-то точно есть. И очень важное.

– Все должны четко выполнять свои служебные обязанности. И полиция, и вы, – Меланья помолчала. – Надеюсь, вы не восприняли вчера всерьез все то, что мой муж наговорил. Это его обычные выходки, когда он пьет. Он становится неуправляем. Я сама приношу вам извинения за вчерашнее. Не принимайте близко к сердцу.

– Хорошо, – Катя не могла понять – издевается ли над ней Меланья или говорит, что думает.

– И раньше такое случалось. И в Англии, и в Италии, – Меланья протянула руку к кофейнику. – С англичанками, с итальянками… Много шума из ничего. А потом все таяло как снег весной. Когда он трезвый, он сам сожалеет о том, что наделал и наболтал. Алкоголизм – тяжкий крест, дорогая моя. И для него самого тоже. А уж для меня и подавно. За семь лет, пока мы в браке, – две наркологические клиники плюс полтора месяца в знаменитом израильском рехабе «Феникс» на реабилитации. А после рехаба он сразу сорвался – это когда его отца выгнали с работы. Когда Савва Стальевич и его окружение чуть ли не тайком сбежали из Барвихи, – Меланья взяла кофейник и налила себе в чашку.

Аромат горячего шоколада.

– Вам молока добавить соевого или обычного? – Меланья налила во вторую чашку шоколад для Кати. – Некоторые не пьют шоколад с молоком, а я себе разбавляю всегда.

– Нет, спасибо, мне без молока.

Катя поняла, что и здесь прежний ритуал угощений в действии – как и раньше, надо принять то, чем угощают в доме, где жил отравленный. Иначе контакта не получится. А ей хотелось услышать как можно больше про Макара из уст его жены.

– Иван Аркадьевич, будете с нами горячий шоколад? – Меланья обернулась к Дроздову, сидевшему в кресле. – Ах да, я забыла, вы сладкого не употребляете. А вы, молодой человек? – она повернулась к Мамонтову, который тоже присутствовал в гостиной, ни во что не вмешиваясь.

– Нет, спасибо, я тоже не любитель сладкого, – ответил он.

– У вас один зеленый чай улун на уме, наверное, как это сейчас модно, – Меланья долила себе и Кате по полной чашке.

Изящный костяной фарфор, белый как снег.

– Так вот про рехаб и про срыв… У меня двое детей. А могло быть трое, – Меланья глянула на Катю долгим взглядом. – Наш средний ребенок родился мертвым. Мальчик. Мертворожденный. А у старшей девочки задержки в развитии. Поэтому она до сих пор не в школе, а на домашнем обучении. Это все из-за алкоголизма Макара. Они были зачаты, когда он напивался. Я от Саввы Стальевича скрывала все это как могла. Но скрывать было все тяжелее и тяжелее. Потребовалось немало мужества, для того чтобы решиться на третью беременность при таких обстоятельствах. Но я рискнула. И девочка наша младшая родилась здоровой. К счастью.

Катя молчала.

Меланья взяла чашку и отпила шоколада. Катя видела, как она глотает его – горячий и ароматный: по ее гладкой красивой шее в районе горла словно клубочек прокатился. Надо же – постаралась запить горечь признаний…

– Муж вам рассказал, наверное, о своем последнем разговоре с отцом. Мне он об этом сказал сразу, в тот самый вечер. Это ведь я заставила его приехать сюда. Повидаться с отцом. Он не хотел приезжать. Несмотря на то что мы в Англии живем сейчас довольно замкнуто из-за известных вам обстоятельств, он не хотел возвращаться даже на короткое время. Это я желала. И я настояла на нашем приезде. Я там скучаю. Правда, правда… Что это такое? Для меня самой загадка. Ностальгия? Или чувство оторванности, ощущение, что мы там все равно на чужбине? Мы все же эмигранты, как бы мы ни хотели влиться в то общество, в тот менталитет, мы все равно эмигранты. Как и те, белые, господа дворяне, которые все потеряли здесь когда-то… Ну, конечно, мы совсем другие. И мир стал маленьким и тесным. Но взгляните на наших за границей – кучкуются в основном в своей тусовке. Знакомых из местных почти нет. В «Фейсбуке» все разговоры только о России, ругань, политика… Словно и не уезжали отсюда. Все интересы здесь, все привязанности.

– Вот и вернулась бы домой, – внезапно подал голос из своего кресла «честерфилд» юродивый бывший губернатор. Он при появлении Барыни мигом очнулся от своей дремы и смотрел на Меланью во все глаза.

– А я и вернулась, Эдик, как видишь, – ответила ему Меланья. – И мужа привезла. Пусть и на какое-то время. Но мы здесь. Дома. Хотя все и сложилось так печально, неожиданно, трагически. Но мы все же дома. Странное чувство… У вас не бывало так, что вам вдруг кажется, что все это уже происходило с вами?

– Что именно происходило? – вежливо спросила Катя.

– Ну, не знаю… такое чувство – общности. Чувство пережитого, уже виденного однажды. Чувство сопричастности. Я здесь, в Бронницах, никогда прежде не бывала. А когда мы приехали в городок… Словно мне все это знакомо. Хотя наши провинциальные города все на одно лицо. В Англии я такого не испытала ни разу. А здесь – пожалуйста. Вы не верите в то, что мы, возможно, проживаем несколько жизней в течение того срока, который нам отпущен?

– Тебе одной жизни, что ли, мало? – спросил юродивый Тутуев.

– Эдик, тише, не базарь. Я о том, что мы… мы, может, и правда проживаем несколько жизней. И наши судьбы порой сходны, порой различны. Но сопричастны. Словно мы уже были здесь когда-то: жили, совершали поступки, любили, страдали, умирали… А потом все начиналось снова. И эти наши прошлые жизни в чем-то соприкасаются с днем сегодняшним, а в чем-то совершенно другие. Дело не в наших генах, нет. Не в родственной генеалогии. В чем-то ином. Сокровенном. Тайном. Порой мы ощущаем легкое… легчайшее прикосновение… дуновение… Наше прошлое, наши корни… Они здесь. Не так-то просто разорвать связь с нашим бедным Отечеством, даже желая его навсегда покинуть. Потому что это где-то в самой глубине. На дне души. Описать словами это невозможно. Но это есть. Интимная, очень личная, чисто индивидуальная связь. Вас никогда не посещало подобное чувство?

– Нет, никогда, – ответила Катя и взяла чашку с блюдца. Горячий шоколад уже достаточно остыл.

– А тебя, Иван Аркадьевич?

– Нет, – ответил Дроздов.

– Значит, я одна такая, мозги набекрень, – Меланья усмехнулась.

– Дай и мне попить, – капризно попросил Тутуев, тыкая пальцем в кофейник с шоколадом. – Я тебе ночью за водой-то бегал, когда ты рыдала… Таблетки запить. Никак ты успокоиться не могла, голубка.

Меланья не смотрела на них. «Правдоруб» выдал ее тайну.

– Дай попить, – снова попросил он.

– Сейчас налью тебе.

Катя заметила, что чистая чашка на сервировочном столике всего одна. И два блюдца костяного белого фарфора. Меланья взяла чашку с блюдцем. Но сделала это неловко – у нее дрогнула рука, она выпустила блюдце. И чашка упала на сервировочный столик, ударилась о сахарницу. Тонкий костяной фарфор лопнул. От чашки отскочила ручка.

– Весь сервиз перебили, надо новый достать, – устало произнесла Меланья. – В доме такой разгром.

Катя поднесла чашку к губам и хотела наконец выпить шоколада.

Удар!

Она даже не поняла, что произошло.

Чашка с блюдцем вылетели из ее рук, выбитые Дроздовым, который сорвался из кресла подобно вихрю – ударил снизу, не задев ни пальцев Кати, ни ее кисти. Лишь вылетела чашка, полная горячего шоколада.

Катя вскочила. Меланья вскочила тоже и…

Она толкнула ногой сервировочный столик, но он не опрокинулся, заскользил по полу, тогда она выбросила руку вперед, пытаясь сбросить с него кофейник. И в этот миг Дроздов схватил ее сзади и заломил руку за спину так, что Меланья болезненно вскрикнула. Дроздов оттащил ее подальше от столика.

– Отпусссссссти меня… Ты сссссспятил… – шипела Меланья.

А Дроздов коротко кивнул Мамонтову, тоже сорвавшемуся с места, но еще не осознавшему случившегося.

Мамонтов схватил Меланью, сковывая ее движения, так как это делают бодигарды в чрезвычайной ситуации.

– Всем сидеть на месте. Тихо, – приказал Дроздов. – Столика, посуды и осколков не касаться.

Он достал из кармана мобильный и позвонил.

– Алло, полиция? Это из дома Псалтырникова. Вы у нас были с обыском. У нас новая попытка отравления. Да… моя фамилия Дроздов… да… приезжайте. Мы сами задержали с поличным… при свидетелях. И доказательства, я думаю, вы теперь найдете с легкостью.

Катя без сил опустилась на диван. Она, как и Мамонтов, еще не осознала всего до конца.

Осколки чашки на паркете. Лужица шоколада…

– Вы все умом тронулись, что ли? – неистово закричала Меланья. – Вы что делаете?! Циклоп… Как ты мог только все это вообразить?!

– Не кричи. Не в твоих интересах сейчас орать на весь дом.

– Макар! Макар! – кричала Меланья. – Макар, не позволяй им этого сделать со мной! Макар, спаси меня!

На ее истошный крик сначала прибежала Лариса Суслова, затем Лишаев-Филин, горничная Маша.

А когда возле дома завыли полицейские сирены – полиция прибыла через десять минут, словно там все сидели в засаде и лишь выжидали – на пороге гостиной появились Гала и Макар.

– Мы с озера прибежали, услышали полицейские сирены, – объявила Гала. – Что? Что еще стряслось?!

Ввалились оперативники под предводительством майора Скворцова и сотрудники в синих комбинезонах экспертов-криминалистов. Целая толпа.

– Твоя жена только что на наших глазах пыталась отравить твою новую даму сердца, – объявил Дроздов Макару. – И думаю, это не первое убийство, которое числится за ней. Ты понял, что я имею в виду? Твой отец…

– Меланья?! – Макар не крикнул, а захрипел, словно ему воздух перекрыли.

Он растолкал полицейских и ринулся… Нет, не к жене. А к Кате. И схватил ее так крепко, словно она могла вот-вот развеяться как дым и исчезнуть навсегда.

Глава 36

Признание

Надо отдать должное майору Скворцову – увидев Катю в объятиях Макара, он, как руководитель «операции под прикрытием», ничем не показал, что изумлен и шокирован. Даже бровью не повел. Приказал двум оперативникам забрать у Мамонтова Меланью и надеть на нее наручники. Затем спросил – кто еще сейчас в поместье? Дроздов ответил – все собрались здесь, кроме помощника по хозяйству Кузьмы Поцелуева, который на конюшне. Майор Скворцов велел оперативникам привести Кузьму. Того привели. И Катя, хотя она еще и плохо соображала в этот момент, поразилась реакции поэта и «смотрящего куратора» по совместительству. На губах Поцелуева промелькнула ухмылка – была, и нет…

Скворцов вывел в коридор Ивана Аркадьевича Дроздова и сам лично расспросил его о том, что конкретно произошло. Затем они вернулись в гостиную.

– Эксперты сейчас изымут образцы и проведут токсикологический анализ, – объявил он. – После этого и решим, как действовать дальше. Всем находиться здесь. Комнату не покидать.

Катя поняла – прибыла передвижная химлаборатория. Криминалисты-токсикологи сейчас займутся кофейником, чашками, осколками и шоколадом.

Это были, наверное, самые долгие сорок пять минут на свете. Все ждали. Скворцов ушел к токсикологам, оставив в гостиной криминалистов и оперативников. Макар отпустил Катю, потому что она тихо попросила его об этом. Но встал так, что загораживал собой ее от Меланьи, сидевшей между оперативниками на диване в другом конце гостиной и неотрывно смотревшей на него. Не на Катю, словно той больше не существовало, на мужа.

Все хранили молчание. Все были встревожены, напуганы, сбиты с толку.

Когда ожидание и гробовая тишина уже стали невыносимыми, снова явился майор Скворцов.

– В изъятых образцах присутствуют следы яда, аналогичные тем, что ранее обнаружены нами у Саввы Псалтырникова, – объявил он так, чтобы слышали все.

И двумя пальцами – жестом «виктори» – поправил очки на носу.

И Катя поняла – яд номер два.

Аманитины и фаллоидины.

Бледная поганка.

Все внутри ее заледенело, руки вспотели, кожа покрылась противными мурашками.

Медленный страшный яд, от которого спасения нет.

Вот что уготовила ей она… его жена…

– Это значит, что убийство и покушение на убийство связаны напрямую, – продолжил Скворцов. – Гражданка Смирнова Меланья Андреевна, я задерживаю вас по подозрению в совершении отравления вашего свекра и покушении на второе убийство, произошедшее на глазах трех свидетелей с применением яда в качестве орудия.

– Это все… неправда, – хрипло ответила Меланья. И поднялась с дивана во весь рост, выпрямилась, держа скованные наручниками руки перед собой.

– Нет, правда. И тест сейчас это подтвердил, эксперты получили неопровержимые доказательства вашей виновности. На кофейнике и чашках ваши отпечатки. Где хранится яд, который вы добавили в шоколад? Где вы его прячете?

– Это все ложь. Макар, слышишь, это все ложь!

– Это правда, – повторил Скворцов. – И ваш муж это понял, хотя, может, еще и не принял. Но он это примет как неопровержимый факт. Вы отравили его отца. Вы пытались отравить его знакомую. Я повторяю свой вопрос – где вы прячете яд?

– А вы ищите! – крикнула Меланья. – Ищите! Собаки! Легавые псы! Ищите! Все, что найдете – ваше!

– Меланья, – Макар шагнул к жене. – Что ты наделала?

Она не ответила.

– Что ты наделала? – тихо повторил Макар. – Зачем? Почему?

– Да потому что ты сам этого хотел, мой милый! – выкрикнула ему в лицо Меланья. – Потому что я ради тебя это сделала. Ради нас с тобой! Чтобы мы жили, а не прозябали, как последние годы – словно изгои, без страны, без нашего круга общения, без друзей, которые все нас перестали замечать и там, и здесь! Без будущего! Чтобы он… твой отец… не мешал нам жить! Не сломал нашу жизнь. Мы должны были освободиться от него. Чтобы он перестал существовать! Чтобы он умер наконец, сдох! И не тащил нас за собой в пропасть, в которой сам же и очутился. Нельзя усидеть на двух стульях, Макар. Нельзя. И ты сам это отлично понимал. Ты сам хотел его смерти.

– Нет. Ты врешь.

– Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я это видела, читала в твоих глазах. Ты тяготился им. Счастье, когда оба родителя умерли – разве это не твои слова?

– Нет.

– Я пожертвовала собой и сделала для тебя то, в чем ты сам не смел себе признаться. Исполнила твое сокровенное тайное желание. Он умер, Макар… И ты теперь свободен от него. Я пожертвовала собой. Я тебя от него освободила. Рискнула, как и тогда, когда рожала наших детей. Я их тебе родила, не побоялась последствий!

– Я тебе сделал их, наших детей… Это я их тебе сделал, поняла? – Макар рванулся к жене, и оперативники сразу встали между ними. – А ты их не хотела от меня. А вот она, – Макар показал на Катю, – родит мне детей, которые будут желанны и которых я буду бесконечно обожать! Поняла? Ты это поняла, моя прекрасная лживая бессердечная жена?! И за это ты ее возненавидела! И решила отнять ее у меня, как забрала… убила… убила… отравила отца…

– Тихо, все, все, на этом закончили, – прервал их майор Скворцов, видимо, опасающийся последствий. – Уведите ее отсюда.

Оперативники попытались вывести Меланью вон, но она упиралась. Они схватили ее под руки, буквально выволакивая. И тут она крикнула на всю гостиную:

– Макар, я беременна!

Все замерли.

– У нас будет ребенок! – Меланья протянула к мужу руки.

Катя почувствовала, что у нее темнеет в глазах, что ей плохо – от того, что уже случилось, и того, что только грядет.

Макар повернулся и пошел к двери. Его никто не удерживал – ни оперативники, ни Скворцов.

А потом их всех развели по разным комнатам. В доме начался новый тотальный обыск. Который по счету? Майор Скворцов ничего не говорил вслух, но по его взволнованному лицу Катя поняла, что на этот раз удачно – эксперты что-то нашли.

В десятом часу вечера приехал следователь. И пошли допросы, допросы… Допрашивали всех. Следователь зашел в бывший кабинет Псалтырникова, где полицейские велели находиться Кате и Мамонтову, следом за ним появился майор Скворцов. Он что-то шепнул следователю, тот кивнул.

– Напишете рапорты о происшедшем. Я приобщу к делу как документ агентурной разработки.

Следователь дал Кате и Мамонтову по листу бумаги и ушел заниматься другими свидетелями.

– Катя, как вы? – тихо спросил Мамонтов.

– Нормально.