— За нами кто-то идет.

Валли оглянулся. В тридцати или сорока шагах позади них шел мужчина в кепке и курил.

— И что из того?

— А в «Миннезингере» его не было?

Человек, шедший за ними, старался не встречаться взглядом с Валли, хотя тот какое — то время не спускал с него глаз.

— Кажется нет, — сказал Валли. — А тебе нравятся «Братья Эверли»?

— Да.

Валли начал наигрывать на гитаре, висевшей у него на шее на шнуре, песню «Мне остается лишь мечтать». Каролин охотно подхватила. Они пели вместе, пока шли по парку. Потом они запели хит Чака Берри «Я вернулся в США».

Когда они во весь голос выводили рефрен «Я так рад, что живу в США», Каролин вдруг остановилась и сказала: «Тихо!» Валли понял, что они дошли до границы, и увидел трех полицейских под уличным фонарем, недоброжелательно смотревших на них.

Он моментально замолк и подумал, не слишком ли поздно они перестали петь.

Один из полицейских был сержантом, и он смотрел мимо Валли. Юноша оглянулся и увидел, что человек в кепке чуть заметно кивнул. Сержант шагнул навстречу Валли и Каролин и сказал: «Документы». Человек в кепке что-то передал по рации.

Валли нахмурился. Каролин, должно быть, была права: за ними кто — то следил.

Не стоит ли за всем этим Ганс, подумал он.

Неужели он настолько низок и мстителен? Да, может быть.

Сержант взглянул на удостоверение личности Валли и сказал:

— Тебе только пятнадцать. В это время ты должен сидеть дома.

Валли решил придержать язык, Какой смысл с ними спорить?

Сержант посмотрел на удостоверение Каролин и сказал:

— Тебе семнадцать лет. Что ты делаешь с этим ребенком?

Валли вспомнил ссору с отцом и сердито ответил:

— Я не ребенок.

Сержант не обратил на него внимания.

— Ты могла бы погулять со мной, — сказал он Каролин. — Я настоящий мужчина.

Двое других полицейских понимающе засмеялись.

Каролин промолчала, но сержант продолжал наседать.

— Ну так как?

— Вы не в своем уме, — спокойно ответила Каролин.

Сержант возмутился.

— Ты грубишь, девочка.

Валли замечал такое за некоторыми мужчинами. Если девушка давала им от ворот поворот, то они начинали злиться, а любой другой ответ воспринимался ими как обнадеживающий знак. Что делать женщинам в такой ситуации?

Каролин сказала:

— Верните мое удостоверение, пожалуйста.

Сержант спросил:

— Ты девственница?

Каролин покраснела.

Двое других полицейских снова захихикали.

— В удостоверении личности у женщин это должно указываться, — продолжал сержант. — Девственница она или нет.

— Прекратите, — вмешался Валли.

— Я обращаюсь вежливо с девственницами.

Валли кипел от негодования.

— Эта форма не дает вам права приставать к девушкам.

— Неужели? — Сержант не собирался отдавать им их удостоверения.

В этот момент подъехал светло — коричневый «трабант—500», и из него вышел Ганс Гофман. Валли почувствовал страх. Как он мог попасть в такую историю? Он всего — то и сделал, что пел в парке.

Ганс подошел и сказал:

— Покажи — ка мне то, что у тебя висит на шее.

Валли собрался с духом и спросил:

— Зачем?

— Я подозреваю, что она используется для контрабанды империалистической пропаганды в Германскую Демократическую Республику. Давай сюда.

Гитара была настолько ценной, что Валли не спешил подчиняться, хотя ужасно перепугался.

— А если я не отдам, — спросил он, — меня арестуют?

Сержант потер костяшки правой руки ладонью левой.

Ганс сказал:

— Вероятно.

Валли в страхе снял шнур с шеи и отдал гитару Гансу.

Тот взял ее в руки, словно намереваясь играть на ней, ударил по струнам и запел по-английски: «Ты собака, и ничто иное». Все полицейские истерически захохотали.

Похоже, даже полицейские слушали поп — музыку по радио.

Ганс просунул руку под струны и попытался прощупать, нет ли чего-нибудь внутри.

— Осторожно, — воскликнул Валли.

Верхняя струна со звоном лопнула.

— Это нежный музыкальный инструмент, — в отчаянии проговорил Валли.

Из-за струн Ганс не мог дальше просунуть руку.

— У кого — нибудь есть нож? — спросил он.

Сержант засунул руку в куртку и достал нож с широким лезвием, который, как предположил Валли, не был табельным оружием.

Ганс попытался обрезать струны лезвием, но они оказались прочнее, чем он думал. Ему удалось перерезать вторую и седьмую струны, но более толстые не поддавались.

— Внутри ничего нет, — взмолился Валли. — Это очевидно, потому что она не тяжелая.

Ганс посмотрел на него, улыбнулся, а потом острием ножа сильно ударил по резонатору у основания грифа.

Лезвие пронзило дерево, и Валли вскрикнул от боли.

Довольный такой реакцией, Ганс продолжил всаживать нож в гитару. Поверхность резонатора ослабла, и натянутые струны вырвали гриф с частью искромсанной древесины из корпуса инструмента. Ганс довершил ломку, вскрыв внутреннюю часть, как пустой гроб.

— Никакой пропаганды, — сообщил он. — Поздравляю, за тобой вины нет.

Он отдал разломанную гитару Валли, и тот взял ее.

Сержант с ухмылкой отдал им удостоверения личности.

Каролина взяла Валли за руку и потянула за собой.

— Давай уйдем скорее отсюда, — негромко произнесла она.

Валли позволил увести себя. Он не представлял, куда идет, и не переставая плакал.


Глава четвертая




Джордж Джейкс сел в автобус компании «Грейхаунд» в Атланте, штат Джорджия, в воскресенье 15 мая 1961 года, в День матери.

Ему было страшно.

Мария Саммерс села рядом с ним. Они всегда сидели вместе. Так уж повелось: каждый считал, что незанятое место рядом с Джорджем предназначалось Марии.

Чтобы скрыть нервозность, он завел с ней разговор:

— Так какое впечатление у тебя сложилось о Мартине Лютере Кинге?

Кинг возглавлял Конференцию христианских лидеров Юга, одну из наиболее значительных групп борцов за гражданские права. За день до этого они встречались с ним на ужине в одном из ресторанов Атланты, владельцами которых были негры.

— Он удивительный человек, — сказала Мария.

Джордж не был склонен высказываться столь категорично.

— Он говорил замечательные вещи о рейсе свободы, но его нет среди нас в автобусе.

— Поставь себя на его место, — возразила Мария. — Он лидер различных групп, выступающих за гражданские права. Генерал не может быть рядовым солдатом в каком-нибудь полку.

Джордж не расценивал этот факт с такой точки зрения. Мария — очень рассудительная женщина.

Джорджу она очень понравилась. Он сожалел, что ему не представлялся случай побыть наедине с ней. Люди, в чьих домах участники рейса свободы останавливались, были уважаемые темнокожие граждане, и многие из них — добропорядочные христиане, которым не понравилось бы, чтобы их комнаты для гостей служили местом для обжимания. А Мария, по всей своей привлекательности, сидя рядом с Джорджем, ничего не делала, кроме как разговаривала с ним и смеялась, когда он шутил. Она ни разу не позволила себе ничего такого, что говорит, что женщина хочет большего, чем просто дружеских отношений Она не касалась его локтя, не бралась за руку, предложенную, когда выходила из автобуса, не прижималась к нему в толпе. Она даже могла быть девственницей в свои двадцать пять лет.

— Ты долго говорила с ним, — заметил он.

— Не будь он проповедником, я бы подумала, что он клеится ко мне, — призналась она.

Джордж не знал, что ответить на это. Он не удивился бы, если бы проповедник начал заигрывать с девушкой, такой очаровательной, как Мария. Но с мужчинами она сама наивность, подумал он.

— Я разговаривал с ним.

— И что же он тебе сказал?

Джордж задумался. Как раз слова Кинга испугали его. Во всяком случае, Джордж решил сказать Марии: она имела право знать.

— Он считает, что в Алабаме у нас могут возникнуть неприятности.

Мария побелела.

— Он правда сказал это?

— Он так и сказал.

Теперь им обоим стало страшно.

Автобус отъехал от автостанции.

Первые дни Джордж опасался, что рейс свободы пройдет слишком мирно. Обычные пассажиры не реагировали на то, что темнокожие сидели не на тех местах, и иногда подпевали им. Ничего не происходило, когда участники акции на остановках игнорировали надписи «только для белых» или «черных». В некоторых городах такие указатели даже закрасили. Джордж думал, что сторонники сегрегации выработали удачную тактику. Все было тихо и спокойно, и в прессе никакого шума, и цветных участников поездки вежливо обслуживали в ресторанах для белых. Каждый вечер они сходили с автобусов и проводили встречи с общественностью, без каких — либо инцидентов, обычно в церквях, а на ночь останавливались у своих сторонников. Но Джордж был уверен, что после их отъезда в городах снова появятся таблички и сегрегация будет как и прежде, и тогда рейс свободы обернется пустой тратой времени.

Парадоксальность ситуации была поразительной. Сколько Джордж помнил себя, он всегда оскорблялся и возмущался, когда ему внушали, иногда намеками, а иногда открыто, что он человек низшей расы. И это при том, что он был умнее, чем 99 процентов белых американцев. Не говоря уже о том, что он был прилежный, вежливый и хорошо одевался. На него с презрением смотрели некрасивые белые люди, слишком тупые или ленивые, чтобы выполнять какую — либо более сложную работу, чем разливать напитки или заправлять бензином машины. Он не мог зайти в универмаг, занять место в ресторане или подать заявление на работу без мысли, что на него не станут обращать внимания, скажут, чтобы он ушел, или откажут из — за цвета его кожи. Он кипел от негодования. Но сейчас, как ни парадоксально, его разочаровывало, что этого не происходило.

Между тем Белый дом был в смятении. Когда шел третий день путешествия, министр юстиции Роберт Кеннеди выступил с речью в Университете Джорджии, обещая добиться установления гражданских прав на Юге. А тремя днями позже, его брат — президент дал задний ход, отказавшись поддержать два законопроекта о гражданских правах.

Неужели вот так сторонники сегрегации одержат победу, думал Джордж? Без конфронтации все вернется на круги своя?

Но нет. Мир длился всего четыре дня.

На пятый день поездки одного из их числа посадили за решетку за то, что он настаивал на своем праве на чистку обуви.

Акты насилия начались на шестой день.

Жертвой стал Джон Льюис, студент-теолог. Хулиганы напали на него в туалете для белых в Рок — хилле, штат Южная Каролина. Льюис не сопротивлялся, когда его били руками и ногами. Джордж не видел происходившего, что, вероятно, было к лучшему, поскольку он не стал бы проявляться гандистскую сдержанность, как Льюис.

На следующий день Джордж прочитал в газете короткие сообщения о насилии, но, к сожалению, эти события затмил полет в космос первого американского астронавта Алана Шепарда. Кому какое дело, с горечью подумал Джордж. Советский космонавт Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе месяцем раньше. Русские опередили нас в этом. Белый американец смог полететь в космос, а черный американец не может войти в туалет.

Потом в Атланте участников рейса свободы громкими возгласами приветствовала толпа, когда они вышли из автобуса, и Джордж воспрял духом.

Но это была Джорджия, а сейчас они держали путь в Алабаму.

— Почему Кинг сказал, что в Алабаме у нас могут возникнуть неприятности?

— Говорят, что ку-клукс-клан что-то замышляет в Бирмингеме, — мрачно сказал Джордж. — Очевидно, в ФБР все знают об этом, но никакие меры не принимаются, чтобы не допустить этого.

— А местная полиция?

— Полиция заодно с ку-клукс-кланом.

— А как насчет тех двоих? — Мария кивком головы показала на места в следующем ряду, позади них через проход.

Джордж посмотрел через плечо на двух крепких белых мужчин, сидящих рядом.

— А что такого?

— Тебе не кажется, что они оттуда?

Он понял, что она имела в виду.

— Ты думаешь, они из ФБР?

— Одежда у них слишком дешевая для ФБР. Думаю, они из дорожной полиции Алабамы, только в штатском.

Джордж изумился:

— Как ты стала такой умной?

— Мама заставляла меня есть овощи. А отец — адвокат в Чикаго, гангстерской столице США.

— И что, по — твоему, те двое делают?

— Трудно сказать, но я не думаю, что они здесь, чтобы защищать наши гражданские права. А ты как думаешь?

Джордж посмотрел в окно и увидел указатель, сообщающий, что они въезжают в Алабаму. Часы показывали час дня. На голубом небе ярко светило солнце. Прекрасный день, чтобы расстаться с жизнью, подумал он.

Мария хотела заниматься политикой или работать на государственной службе.

— Оппозиционеры могут оказывать большое влияние, но в конечном счете мир преобразуют правительства, — сказала она.

Джордж задумался, соглашаться ли с этим утверждением или нет. Мария подала заявление на работу в пресс — службу Белого дома, и ее пригласили на собеседование, но работу там она так и не получила. «На работу в Вашингтоне не берут много темнокожих юристов — как — то раз сказала она Джорджу. — Вероятно, я останусь в Чикаго и буду работать в юридической фирме моего отца».

Через проход от Джорджа сидела белая женщина средних лет в пальто и шляпе. На коленях она держала большой белый пластиковый саквояж. Джордж улыбнулся ей и сказал:

— В такую погоду приятно путешествовать в автобусе.

— Я еду к своей дочери в Бирмингем, — ответила она, хотя он не спрашивал.

— Это хорошо. Меня зовут Джордж Джейкс.

— Кора Джоунз. Миссис Джоунз. Моей дочери через неделю рожать.

— Первенец?

— Третий?

— С вашего позволения, вы слишком молоды для бабушки.

Она издала звук, похожий на мурлыканье, и сказала:

— Мне сорок девять лет.

— Я бы ни за что не дал вам столько.

Автобус «Грейхаунд», ехавший во встречном направлении, моргнул фарами, и автобус с участниками рейса замедлил ход и остановился. Белый мужчина подошел к водительскому окну, и Джордж услышал, как тот сказал:

— На автобусной остановке в Аннистоне собралась толпа.

Водитель что — то ответил, чего Джордж не услышал.

— Так что будь осторожен, — сказал человек у окна.

Автобус тронулся с места и поехал дальше.

— Что это значит — толпа? — встревоженно спросила Мария. — Может быть, двадцать человек или тысяча. Встречающие или негодующая толпа. Почему он не сказал ничего более конкретно?

Джордж понял, что под маской раздражения скрывается страх.

Он вспомнил слова матери: «Я боюсь, что они убьют тебя». Некоторые участники рейса говорили, что они готовы умереть за дело свободы. Джорджу как — то не хотелось быть мучеником. Было много всего другого, чего он хотел: например, спать с Марией.

Через минуту они приехали в Аннистон, небольшой город, как любой на Юге: невысокие дома, прямоугольные кварталы, пыльные и раскаленные на солнце улицы. По обеим сторонам вдоль дороги стоял люди, как будто в ожидании парада. Многие оделись по — праздничному, женщины в шляпах, дети тщательно отмытые, несомненно, только что из церкви.

— Что они ожидают увидеть? Людей с рогами? — сказал Джордж. — Вот, полюбуйтесь, мы настоящие северные негры в ботинках и все такое. — Он говорил, словно обращался к ним, хотя его могла слышать только Мария. — Мы здесь, чтобы отобрать у вас ваши винтовки и научить вас коммунизму. Где здесь купаются ваши девушки?

Мария засмеялась.

— Если бы они могли слышать тебя, они не поняли бы твоих шуток.

По сути дела, он не шутил. Это больше походило на браваду. Таким образом он пытался подавить в себе страх.

Автобус повернул к остановке, на которой, как ни странно, никого не было. Дома вокруг казались наглухо закрытыми и запертыми. У Джорджа по спине пробежали мурашки.

Водитель открыл двери автобуса.

Джордж не видел, откуда набежала толпа. Они появились неожиданно вокруг автобуса — белые, некоторые в рабочей одежде, другие в воскресных костюмах. В руках у них были бейсбольные биты, металлические трубы и железные цепи. И они кричали, что именно, в общем гомоне невозможно было разобрать, но Джордж услышал отдельные слова ненависти и даже «Зиг хайль!».

Джордж встал со своего места, его первым желанием было закрыть дверь автобуса, но те двое, которых Мария распознала как алабамских полицейских, оказались проворнее — они вручную захлопнули дверь. Возможно, они здесь для того, чтобы защитить нас, подумал Джордж, или они просто защищают самих себя.

Он посмотрел в окна и не увидел полицейских. Как местная полиция могла не знать, что вооруженная толпа собралась на автобусной остановке? Они не иначе как в сговоре с ку-клукс-кланом.

Секундой позже люди набросились на автобус со своим оружием. Поднялась жуткая какофония от ударов по бортам цепей и ломов. Вдребезги стали разбиваться стекла, и миссис Джоунз закричала. Водитель завел мотор, но кто — то из толпы лег перед автобусом. Джордж с испугом подумал, что водитель может переехать человека, но автобус остановился.

Камень ударил в стекло и разбил его. Джордж почувствовал острую боль, словно в щеку его укусила пчела. В него попал осколок. Мария сидела у окна, ей угрожала опасность. Джордж схватил ее за руку ниже локтя и притянул к себе.

— Встаньте на колени в проходе и пригнитесь, — крикнул он.

Ухмыляющийся человек с кастетом на руке просунул кулак в окно, у которого сидела миссис Джоунз.

— Нагнитесь, — закричала Мария, потянула миссис Джоунз к себе и прикрыла своими руками старшую по возрасту женщину.

Крики на улице становились все громче.

— Коммунисты! — орали в толпе. — Трусы!

— Нагнись, Джордж! — сказала Мария.

Посвящается моему отцу, Роберту Френсису Морану, от которого я унаследовала любовь к языку и книгам. Ты ушел слишком рано и не увидел эту книгу опубликованной, но мне кажется, что ты знаешь о ней. Спасибо тебе за понимание и за твою великолепную жизнь, вдохновлявшую меня во многих отношениях.
Он не мог заставить себя пригибаться перед хулиганами.

Шум толпы вдруг начал стихать. Удары по бортам автобуса прекратились, в окна перестали лететь камни. Джордж увидел полицейского.

Назвать имена мертвых — значит снова возвратить их к жизни.
Наконец-то, подумал он.



Полисмен, помахивая дубинкой, дружелюбно разговаривал с ухмыляющимся человеком с кастетом.

Потом Джордж увидел еще трех полицейских. Они успокоили толпу, но, к негодованию Джорджа, больше ничего не делали. Они действовали так, словно не было совершено никакого преступления. Они непринужденно разговаривали с налетчиками, как со своими приятелями.

От автора

Двое из дорожной полиции сидели на своих местах в некоторой растерянности. Джордж понял, что они получили задание следить за участниками поездки и не рассчитывали стать жертвами насилия со стороны толпы. В целях самозащиты они были вынуждены занять сторону участников рейса свободы. Им представился случай взглянуть на вещи с иной точки зрения.

Путешествие в древний мир Нефертити было для меня долгим. Оно началось с посещения Египетского музея в Берлине, где хранится ее прославленный бюст. У этого бюста у самого по себе длинная история, тянущаяся от его создания в Амарне и до того момента, когда его привезли в Германию, где он произвел фурор на первой же своей выставке в 1923 году.

Даже через три тысячи лет после смерти Нефертити ежегодно пленяет своим обаянием десятки тысяч посетителей. Ее загадочная улыбка и выразительный взгляд завладели моим вниманием и заставили задуматься, какой она была и как сделалась такой значительной фигурой в Древнем Египте.

Автобус снова поехал. Через ветровое стекло Джордж видел, что один полицейский освобождал дорогу от людей, а другой махал, чтобы водитель ехал вперед. Несколько дальше от остановки перед автобусом выехала патрульная машина, и он продолжил следовать за ней до самой дороги из города.

Итак, идет 1351 год до н. э. Среди великих фараонов Египта уже были Хуфу, Амос и женщина-фараон Хатшепсут; Рамсесам и Клеопатре еще предстоит появиться. Нефертити пятнадцать лет. Ее сестре — тринадцать, и весь Египет у их ног.

Пролог

Джордж почувствовал себя лучше.



Если верить словам визирей, Аменхотеп убил своего брата из-за короны Египта.

— Кажется, мы удрали, — сказал он.

В третьем месяце Ахета[1] наследный царевич Тутмос лежал в своей комнате во дворце Мальгатта. Теплый ветер шевелил занавески в его покоях, неся с собою аромат тимьяна и мирры. С каждым дуновением ветерка длинные льняные полотнища колыхались, обвиваясь вокруг колонн, и мели испещренные солнечными пятнами плиты пола. Но двадцатилетний египетский царевич, которому следовало бы сейчас мчаться во главе царских колесниц навстречу победе, лежал на своем ложе, и его правая нога, раздробленная и распухшая, покоилась на подушках. Колесницу, с которой упал царевич, тут же сожгли, но вред уже был причинен. Тутмоса мучила лихорадка, и плечи его поникли. И пока шакалоголовый бог смерти подкрадывался все ближе, Аменхотеп сидел на другом конце комнаты в позолоченном кресле и даже не вздрагивал, когда его старший брат сплевывал мокроту цвета вина, говорившую визирям о его возможной смерти.

Мария встала на ноги, на ней не было ни единой царапины. Она достала платок из нагрудного кармана его пиджака и легкими движениями вытерла ему лицо. На белой ткани осталось пятно крови.

Когда Аменхотеп не мог больше смотреть на страдания брата, он вышел из покоев на балкон, глядящий на Фивы. Он скрестил руки поверх своей золотой пекторали и так и стоял, наблюдая за крестьянами, что жарким днем собирали полбу. Их фигуры скользили среди храмов Амона, величайшего дара его отца этой земле. Аменхотеп стоял над городом, размышляя о послании, что привело его из Мемфиса к ложу брата, и, когда солнце опустилось, царевича начали преследовать видения того, кем он теперь мог стать. Аменхотеп Великий. Аменхотеп Строитель. Аменхотеп Великолепный. Царевич видел это все перед внутренним взором, и лишь когда молодая луна взошла над горизонтом, раздавшееся позади шлепанье сандалий заставило его обернуться.

— А ранка глубокая, — сказала она.

— Твой брат зовет тебя в свои покои.

— Сейчас?

— Я выживу.

— Да.

— Но ты не будешь таким красивым.

Царица Тийя повернулась к сыну спиной и заспешила в покои Тутмоса; Аменхотеп последовал за нею. В покоях собрались визири Египта.

Аменхотеп обвел комнату взглядом. Тут собрались старики, верные его отцу, люди, всегда любившие его старшего брата больше, чем его самого.

— Я красивый?

— Вы можете идти, — объявил он, и визири потрясенно посмотрели на царицу.

— Был красивый, а сейчас…

— Вы можете идти, — повторила она. Но когда старики вышли, Тийя резким тоном предостерегла сына: — Не смей обращаться с мудрецами Египта, словно с рабами!

Относительное спокойствие длилось недолго. Джордж посмотрел назад и увидел длинную вереницу грузовиков с открытым кузовом и легковых машин, едущих за автобусом. В них было полно кричащих людей. Джордж простонал:

— Они и есть рабы! Рабы жрецов Амона, собравших в своих руках больше земель и золота, чем мы! Если бы Тутмос дожил до коронации, он склонился бы перед жрецами, как все фараоны, которые…

— Нет, мы не удрали.

Царица Тийя отвесила сыну звонкую пощечину.

Мария сказала:

— Не смей так говорить, пока твой брат еще жив!

— В Вашингтоне, до того как мы сели в автобус, ты разговаривал с молодым белым парнем.

Аменхотеп резко выдохнул и уставился на мать, подошедшую к Тутмосу.

— С Джозефом Хьюго. Он учится на юридическом факультете Гарварда. А что?

Царица нежно погладила царевича по щеке. Ее любимый сын, храбрый и в битве, и в жизни. Они были так схожи — даже рыжеватыми волосами и светлыми глазами.

— Мне показалось, что я видела его там, в толпе.

— Аменхотеп пришел повидаться с тобой, — прошептала Тийя, и пряди ее парика скользнули по лицу царевича.

— Джозефа Хьюго? Нет, он на нашей стороне. Должно быть, ты ошиблась. — Но Джордж вспомнил, что Хьюго из Алабамы.

Тутмос с трудом сел. Царица попыталась было помочь ему, но он жестом велел ей уйти:

Мария сказала:

— Оставь нас. Мы будем говорить наедине.

— У него голубые глаза навыкат.

Тийя заколебалась.

— Все будет в порядке, — пообещал ей Тутмос.

— Если он был с толпой, это означало бы, что все это время он притворялся, что поддерживает гражданские права, а сам шпионил за нами. Он не может быть стукачом.

Два египетских царевича посмотрели вслед уходящей матери. Лишь Анубис, кладущий сердце умершего на весы против перышка правды, знает наверняка, что произошло после того, как царица покинула покои. Но многие визири верят, что на суде сердце Аменхотепа перетянет перышко. Они думают, что оно отяжелело от злых деяний и что Амт, бог с телом льва и головой крокодила, пожрет его и обречет Аменхотепа на вечное забвение. Но какова бы ни была истина, той ночью наследный царевич, Тутмос, умер, и новый царевич занял его место.

— Ты уверен?

Джордж снова посмотрел назад.

Полицейская машина, сопровождавшая автобус, повернула назад при выезде из города, но преследователи нет.

Люди в машинах орали так громко, что их было слышно, несмотря на шум моторов.

1

Миновав пригород, на длинном безлюдном участке автострады две машины обогнали автобус, замедлили ход, вынуждая водителя затормозить. Он пытался объехать их, но они виляли их стороны в сторону, загораживая дорогу.



1351 год до н. э.

Кора Джоунз, побледнев и задрожав, вцепилась руками в свой саквояж, словно это был спасительный талисман.

Перет. Сезон роста



— Мне очень жаль, что мы втянули вас в эту историю, миссис Джоунз, — сказал Джордж.

Когда солнце склонилось над Фивами, струя свои последние лучи над известняковыми утесами, наша длинная процессия зашагала по песку. В извилистой колонне, скользящей меж холмов, словно змея, первыми шли визири Верхнего и Нижнего Египта, за ними — жрецы Амона, а следом — сотни пришедших на похороны. В тени песок быстро остывал. Он набился мне в сандалии, а когда порыв ветра пронизывал мое тонкое льняное платье, я вздрагивала. Я вышла из процессии, и мне виден был саркофаг, который тянула на телеге упряжка быков — чтобы жители Египта знали, как богат и велик был наш царевич. Нефертити обзавидуется — она-то этого не видит.

«Я ей все расскажу, когда вернусь домой, — подумала я. — Если она не будет задаваться».

— И мне тоже, — ответила она.

Лысоголовые жрецы шли позади нашей семьи, ибо мы важнее даже представителей богов. Они размахивали золотыми шариками, и идущий от них запах навел меня на мысль об огромных жуках, воняющих на ходу. Когда погребальная процессия добралась до входа в долину, грохот систрумов прекратился и плакальщики умолкли. На всех скалах собрались люди, чтобы взглянуть на царевича, и теперь они смотрели сверху, как верховный жрец Амона исполнил ритуал отмыкания уст, возвращая Тутмосу его чувства для загробной жизни. Жрец был младше визирей, но все равно люди, подобные моему отцу, отступили, считаясь с его силой, когда жрец коснулся золотым анком губ фигуры на саркофаге и провозгласил:

— Царственный сокол взлетел на небо! На его месте появился Аменхотеп Младший!

Ехавшие вперед машины наконец отвернули в сторону, и автобус обогнал их, но испытание еще не закончилось — преследование продолжалось. Затем Джордж услышал знакомый хлопок. Когда автобус начал вилять по всей дороге, он понял, что лопнула покрышка. Водитель остановился у продуктового магазина на обочине. Джордж прочитал вывеску: «Форсайт и сын».

Между скал свистел ветер, и мне почудилось, будто я услышала шелест соколиных крыльев, когда наследный царевич освободился от своего тела и взошел на небо. Народ вокруг заерзал. Дети выглядывали между ног родителей, пытаясь разглядеть нового наследника. Я тоже вытянула шею.

— Где он? — шепотом спросила я. — Где Аменхотеп Младший?

Водитель выпрыгнул из кабины. Джордж услышал, как он удивленно сказал: «Два прокола?» — и вошел в магазин, очевидно, чтобы позвонить и вызвать аварийную машину.

— В гробнице, — ответил мой отец.

Его лысая голова тускло поблескивала в лучах заходящего солнца, а лицо в сгущающихся тенях приобрело ястребиные черты.

— Разве он не хочет, чтобы народ увидел его? — удивилась я.

Нервы у Джорджа напряглись, как тетива. Одна лопнувшая покрышка — это прокол, а две — это засада.

— Нет, сенит. — Так отец называл меня: «сенит», малышка. — До тех пор, пока он не получит то, что было обещано его брату.

Я недоуменно нахмурилась:

Как следовало ожидать, машины преследователей также остановились, и из них стали выходить порядка дюжины человек в выходной одежде, выкрикивая ругательства и размахивая своим оружием, как дикари на тропе войны. В животе у Джорджа похолодело при виде бегущих к автобусу людей с перекошенными от ненависти лицами, и он понял, почему у матери на глазах навернулись слезы, когда она говорила о белых южанах.

— А что?

Отец стиснул зубы.

— Соправление, — ответил он.

Во главе группы людей подбежал подросток с ломом, которым он ликующе разбил окно.

Когда церемония окончилась, солдаты растянулись цепочкой, чтобы никто из простолюдинов не последовал за нами в долину; предполагалось, что туда никто не пойдет, кроме небольшой группы, в которую входила и я. Позади тяжело дышали быки, влекущие свой золотой груз по песку. Со всех сторон нас окружали скалы, высящиеся на фоне темнеющего неба.

— Мы будем подниматься наверх, — предупредил отец, и моя мать слегка побледнела.

Кто-то из нападавших попытался ворваться в автобус. Один из двоих крепких белых пассажиров встал на верхней ступеньке и выхватил револьвер, подтвердив предположение Марии, что они переодетые полицейские штата. Человек, попытавшийся проникнуть в автобус, отпрянул, и полицейский закрыл дверь на запор.

Мы с ней были кошками — мы боялись мест, которых не могли понять, долин, в которых спящие фараоны смотрели из своих тайных покоев. Нефертити — та вошла бы в эту долину, не замешкавшись ни на миг; она бесстрашием была подобна соколу, как и наш отец.

Мы шли под жутковатый грохот систрумов; я смотрела, как на моих позолоченных сандалиях отражается угасающий свет. Когда мы поднялись на скалы, я остановилась, чтобы взглянуть на землю сверху вниз.

Джордж подумал, что это едва ли нужно было делать. Что если пассажирам понадобится спешно выбраться из салона?

— Не останавливайся, — предостерег меня отец. — Иди дальше.

Мы продолжали с трудом идти через холмы, а быки с пыхтением прокладывали себе путь по камням. Теперь жрецы шли впереди нас и несли факелы, освещавшие нам путь. Затем верховный жрец заколебался, и я испугалась, что он заблудился в темноте.

— Отвяжите саркофаг и распрягите быков, — распорядился жрец, и я увидела высеченный в скале вход в гробницу.

Люди снаружи начали раскачивать автобус, словно пытаясь перевернуть его, и кричали: «Смерть неграм! Смерть неграм!» Женщины завизжали. Мария прижалась к Джорджу так, что это могло бы понравиться ему, если бы он не боялся за свою жизнь.

Дети заерзали, зашумев четками, а женщины, позвякивая браслетами, принялись переглядываться. Потом я увидела узкую лестницу, ведущую под землю, и поняла их страхи.

— Мне это не нравится, — прошептала мать.

В это время появились двое полицейских в форме, и у Джорджа возродилась надежда, но к его негодованию, они не предприняли никаких мер, чтобы остановить толпу. Он посмотрел на двух полицейских в штатском — у них был глупый испуганный вид. Очевидно те, которые были в форме, не знали, что в автобусе их коллеги в штатском. По всей видимости, дорожная полиция Алабамы действовала также неорганизованно, как и расисты.

Жрецы освободили быков от ноши и взвалили позолоченный саркофаг на плечи. Потом отец крепче сжал мне руку, чтобы подбодрить меня, и мы последовали за нашим мертвым царевичем в его покои, от света заходящего солнца в непроглядную тьму.

Осторожно, чтобы не оступиться на камнях, мы спустились в скользкие внутренности земли, стараясь держаться поближе к жрецам с их факелами. Внутри гробницы их свет отбрасывал тени на стены, на которых было изображено двадцать лет жизни Тутмоса в Египте. Женщины танцевали, знатные вельможи охотились, царица Тийя подносила своему старшему сыну лотос с медом и вино. В поисках поддержки я прижалась к руке матери, и, когда она не откликнулась, я поняла, что она мысленно возносит молитвы Амону.