Впрочем, для меня разницы никакой не будет. Я так давно совершил фатальный прыжок с прямой и узкой дорожки, что даже не помню, когда впервые стал преступником, – но с тех пор я являюсь таковым и меняться уже слишком поздно. В глазах Закона вся моя жизнь – одно бесконечное и греховное преступление. Я грешил многократно, как можно чаще, и, как только удастся свалить от этой гребаной кальвинистской пишмашки, собираюсь перейти прямо к греху. Бог знает, я его ненавижу, но после стольких лет во грехе ничего не могу с собой поделать. Как говорит Уэйлон Дженнигс: «Первый раз меня попутал бес. Второй раз я сделал это сам».

Ага. А в третий раз я это сделал из-за повреждения мозга. А потом, ну, решил, что любому, кто уже приговорен к жизни в преступлении и грехе, наверное, надо научиться их любить.

Толика спасения для всего, что стоит таких трудов и риска, возможна, наверное, лишь через Чистую Любовь. И такая крупица извращенной мудрости возвращает нас – как ни странно – к политике, Пэту Кэдделлу и президентской кампании 76-го года. И не случайно к тому факту, что любой журнал по любую сторону Уолл-стрит, процитировавший мои слова «мне нравится Джимми Картер», процитировал совершенно точно. Я говорил это много раз, многим людям и буду повторять до тех пор, пока Джимми Картер не даст мне вескую причину передумать, – что, возможно, случится минуты через две после того, как он дочитает данную статью, но я сомневаюсь.

Картера я знаю более двух лет и общался с ним накоротке, вероятно, больше любого другого журналиста кампании 76-го. Познакомился я с ним (часа в четыре воскресного утра 1974 года у черного хода губернаторского особняка в Атланте), когда до состояния берсерка мне не хватало пары градусов, когда я неистовствовал и лепетал Картеру и всей его ошарашенной семье о том, как злобный гад в форме полиции штата Джорджия попытался помешать мне войти в ворота у начала длинной, затененной деревьями подъездной дорожки к особняку.

Я всю ночь провел на ногах в обществе дегенератов, и когда пойманное в центре Атланты такси привезло меня к караульной у забора, шум машины и мой вид постового совсем не обрадовали. Я старался держаться спокойно, но секунд через тридцать сообразил, что толку никакого: по его лицу я понял, что мне до него не достучаться. Он молча пялился на меня, пока, сгорбившись на заднем сиденье такси, я объяснял, что опаздываю к завтраку с «губернатором и Тедом Кеннеди», – потом вдруг одеревенел и начал орать на таксиста:

– Что за тупые шутки, приятель? Разве ты не знаешь, где ты?

Не успел таксист ответить, как постовой шмякнул ладонью по капоту так, что вся машина затряслась.

– Ты! Глуши мотор! – Потом он указал на меня: – Ты! Из машины. Давай посмотрим твои документы.

Потянувшись за моим бумажником, он махнул мне пойти с ним в сторожку. Таксист двинулся было следом, но постовой его не пустил.

– Стой где стоишь, лапа. Я за тобой еще вернусь.

По лицу таксиста читалось, что мы оба отправимся в тюрьму и что это моя вина.

– Не моя была идея сюда ехать, – заскулил он. – Этот парень сказал, что он приглашен на завтрак к губернатору.

Постовой перебирал карточки прессы у меня в бумажнике. По мне уже пот тек рекой, и как раз когда он глянул на меня, я сообразил, что в руке у меня банка пива.

– Всегда на завтрак к губернатору со своим пивом ездишь? – спросил он.

— А глюкоза?

Пожав плечами, я бросил банку в урну.

— Нет!

— А…

– Эй! – заорал он. – Ты что вытворяешь?

— Вот тебе глюконат кальция и катись отсюда, наркоман несчастный!!!

Идет торчок под опиухой через дорогу на красный свет. Гаишник его ловит и начинает наезжать: что ж ты, баран, куда прешь, жить надоело, не видишь — вон красный свет горит…

Так продолжалось еще минут двадцать. Уйма телефонных звонков, уйма ора, и наконец постового связали с кем-то в особняке, кто согласился разыскать сенатора Кеннеди и спросить, знает ли он «типа по фамилии Томпсон, он у меня тут, накачан пивом по глаза и хочет к вам завтракать».

На что торчок спокойно отвечает:

— Ну, так выключи…

Вот черт, подумал я, только этого Кеннеди не доставало. Прямо посреди завтрака с губернатором Джорджии с кухни приходит нервный старый негритос и объявляет, мол, постовой у сторожки задержал пьяного, утверждающего, дескать, он друг сенатора Кеннеди и просится войти позавтракать…

Идут два обдвиганных наркомана. Видят — вертолет летел и над ними застыл. Один, уставившись рыбьими глазами в небо:

* * *

— Наверное, сломался.

Что на самом деле было чистой ложью. Ни на какой завтрак к губернатору меня не приглашали, и до сего момента я делал все, от меня зависящее, чтобы его избежать. Завтрак – единственный за день прием пищи, к которому я обычно отношусь с тем же возведенным в традицию благоговением, с которым большинство – к Ланчу или Обеду.

Второй, шатаясь:

— Дебил ты, блин, если бы он сломался, он бы упал. Наверное, бензин кончился.

Завтракать я люблю в одиночестве и почти всегда после полудня. Человеку с фатально неправильным образом жизни каждые двадцать четыре часа нужен хотя бы один психологический якорь, и для меня это завтрак. В Гонконге, Далласе или дома, вне зависимости того, ложился я или нет, завтрак – это личный ритуал, отправлять который следует в одиночестве и в духе истинных излишеств. Пищи всегда следует принимать много: четыре «кровавые мэри», два грейпфрута, кофейник с кофе, блинчики по-рангунски, по полфунта сосисок, бекона или резаной солонины с чили кубиками, омлет по-испански или яйца Бенедикт, кварта молока, порубленный лимон, чтобы приправлять то и се, и, скажем, кусок лимонного пирога, две «Маргариты» и шесть дорожек лучшего кокаина на десерт… Ага, а еще две-три газеты, вся почта и записки, телефон, блокнот, чтобы планировать следующие сутки, и по меньшей мере один источник хорошей музыки. Все это следует употребить под открытым небом, на жарком солнышке и предпочтительно голышом.

Нарик посадил коноплю, полгода за ней ухаживал, поливал, окучивал.

Нелегко будет бедолагам в Сан-Франциско, целый день прождавшим в крайнем страхе и напряженности, когда же из моего верного моджо-тайпа, преодолев двести миль телефонных проводов, вырвется пространный и тщательно аргументированный анализ «Значения Джимми Картера», понять, почему я торчу в полном шлюх техасском отеле и распространяюсь о Смысле Завтрака…. Но как почти все достойное осмысления, объяснение этому обманчиво коротко и просто.

Наконец срезал, просушил, забил косяк, пыхнул и задумался:

— Ну, почему я не министр сельского хозяйства?

После более чем десятилетия профессионального общения с политиками я наконец пришел к неприглядному выводу, что реального выхода нет. Никто, решительно никто, даже радиолог с полным доступом ко всему спектру легальных и нелегальных препаратов, конституцией акулы и умом, столь же редким, острым и оригинальным, как слоутский брильянт, не способен функционировать в роли политического журналиста, не отказавшись от самой концепции пристойного завтрака. Больше десяти дет я пахал как дюжина сволочей, пытаясь свести одно с другим, но конфликт слишком фундаментальный и так глубоко коренится в природе и политики, и завтрака, что примирить их невозможно. Это – Великое Перепутье на Дороге Жизни, которого не избежать. Так священник-иезуит, заодно практикующий нудизм и обзаведшийся пристрастием к героину на две тысячи в день, может пытаться стать первым Голым Папой (или Папой Голым Первым, если прибегнуть к церковному жаргону). Так пацифист-вегетарианец, помешавшийся на «магнуме» сорок четвертого калибра, пытался бы баллотироваться в президенты, не отказываясь ни от членства в Национальной стрелковой ассоциации, ни от выданного в Нью-Йорке разрешения на ношение оружия, которое позволяет ему таскать двойные шестизарядные на «Встреться с прессой, посмотри в лицо стране» и прочие пресс-конференции.

Наркоман звонит в пожарную охрану:

— Это пожарная?

Некоторые комбинации никому не под силу: одна – стрелять по парящим летучим мышам из двуствольного .410, когда накурился дурмана-травы, другая – сама мысль, что писатель-фрилансер, у которого по меньшей мере четыре друга по фамилии Джонс, сумеет освещать безнадежно запутанную президентскую кампанию лучше группы из шести профессиональных политических журналистов New York Times или Washington Post и притом умудряться каждое утро завтракать по три часа на солнышке.

— Да…

Но в то утро, когда я подкатил к сторожке губернаторского особняка в Атланте, я не принял окончательного решения позавтракать с Джимми Картером и Тедом Кеннеди. Очутился я там в такой час исключительно из необходимости согласовать мое профессиональное расписание с политическими обязанностями Кеннеди на тот день. Ему полагалось произнести речь перед шишками местного истеблишмента, которые соберутся в половине одиннадцатого на юридическом факультете университета Джорджии, чтобы официально засвидетельствовать торжественное открытие огромного и престижного портрета маслом бывшего госсекретаря Дина Раска, и его приблизительное расписание на воскресенье предполагало, что особняк губернатора он покинет после завтрака и шестидесятимильный перелет до Афин совершит на официальном самолете губернатора. Поэтому у меня не было выбора: чтобы пасть на хвост Кеннеди и поехать с ним, я должен был поймать его на завтраке в особняке, где он провел ночь по приглашению Картера.

— Я вот в прошлом году коноплю посадил возле дома, так выросла такая здоровая, а не цепляет…

— Мужчина, это пожарная охрана, вы не туда позвонили. Бросают трубку. Он опять звонит:

Как это ни странно, меня тоже пригласили провести ночь пятницы в спальне губернаторского особняка. В пятницу я прилетел с Кеннеди из Вашингтона, а поскольку я был единственным журналистом, сопровождавшим его в тот уик-энд, губернатор Картер, приглашая «кортеж Кеннеди» переночевать в особняке, а не в городском отеле, счел уместным включить и меня.

— Да, а в этом году посадил — такая маленькая выросла, а так прет ужас, крышу уносит…

Но я редко бываю в настроении провести ночь в доме политика, во всяком случае, если могу провести ее где-то еще, – а накануне я решил, что мне гораздо лучше будет в номере «Редженси Хайятт», чем в особняке губернатора Джорджии. Что могло быть или не быть правдой, но тем не менее мне требовалось появиться в особняке к завтраку, если я хотел, хотя бы как-то поработать в уик-энд, а моя работа заключалась в сопровождении Кеннеди.

— Да говорю же вам — это пожарная охрана, вы ошиблись номером…

Сцена у ворот расстроила мои нервы так, что, выйдя наконец из такси у особняка, я не мог найти дверь, в которую мне велели постучать, и к тому времени, когда попал внутрь, вообще был не в том состоянии, чтобы общаться с Джимми Картером и всем его семейством. Я даже не узнал его, когда он встретил меня в дверях. Я понял только, что мужик средних лет в «ливайсах» ведет меня в столовую, чтобы – как я настаивал – я посидел, пока не пройдет трясучка.

Бросили трубку.

Среди первых моих впечатлений о Картере (когда я чуточку успокоился) – то, как расслабленно и уверенно он держался с Тедом Кеннеди. Контраст между ними был столь разителен, что я по сей день удивляюсь, когда говорят про «жутковатое сходство» между Картером и Джоном Ф. Кеннеди. Я сходства не заметил, разве что изредка, на постановочных фотографиях, но даже если бы проглядеть такое сходство было невозможно, его не было и в помине в то утро в Атланте, когда я вошел в столовую и увидел, как Джимми Картер и Тед Кеннеди сидят по разным концам одного стола.

Мужик опять перезванивает:

— Так вот что я хотел сказать. У моего соседа дом горит, вы, когда будете ехать — не подавите…

Кеннеди, который обычно затмевает собой всех, куда бы он ни входил, сидел с видом деревянным и смутно неловким, одетый в темно-синий костюм и черные туфли. Когда я вошел, он поднял взгляд и слабо улыбнулся, потом снова стал смотреть на портрет в другом конце комнаты. Рядом с ним сидел Пол Керк, его управделами, в таком же темно-синем костюме и таких же черных туфлях. Президентский уполномоченный Джимми Кинг орал в дальнем углу в телефон. Еще в столовой было человек пятнадцать, большинство смеялись и болтали, и мне потребовалось какое-то время, прежде чем я заметил, что никто не разговаривает с самим Кеннеди – такое редко увидишь, особенно когда рядом есть другие политики или хотя бы люди, политикой интересующиеся.

Чуйская долина. Огромное поле конопли. По нему с разных сторон на встречу друг другу бегут 2 голых наркомана и каждый катит уже огромный шар пыльцы. В конце концов они сталкиваются, выглядывают охуевшие из-за шаров, смотрят друг на друга. Наконец один из них выходит:

Кеннеди в то утро был, очевидно, не в духе, а причину я узнал только через час или около того, когда оказался в одной машине спецслужб с Кингом, Керком и Кеннеди. Настроение в машине, которая на полной скорости неслась по трассе в Афины, царило прескверное. Кеннеди наорал на водителя за то, что тот пропустил поворот, а значит, мы опоздаем на торжественное открытие. Когда мы наконец прибыли и мне представился шанс поговорить наедине в Джимми Кингом, тот сказал, что Картер выждал до последней минуты (почти до моего приезда в особняк) и вдруг потом сообщил Кеннеди об изменении в своих собственных планах, которые не позволят ему одолжить Тедди самолет для поездки в Афины. Такова была причина напряжения, которое я заметил по приезде. Кингу пришлось немедленно браться за телефон, разыскивать наряд спецслужб и вызывать в особняк две машины. К тому времени, когда они прибыли, стало очевидно, что мы не успеваем в Афины на открытие портрета Раска. Меня это вполне устраивало, но Кеннеди полагалось произнести речь, и он был недоволен.

\"Ну шо, браток, дунем?\".

Второй, загораживая свой шар:

Я принципиально отказываюсь принимать участие в мероприятиях, прославляющих милитаристов вроде Раска, а потому сказал Кингу, что поищу бар на краю кампуса, а потому приду на ланч, устраиваемый в кафетерии по случаю Дня права.

\"А шо, есть шо?\".

Проглядеть кафетерий кампуса было невозможно. Там собралась толпа человек из двухсот любопытных студентов, старающихся хоть краем глаза увидеть Теда Кеннеди, который, когда я подошел, раздавал автографы и медленно поднимался по бетонным ступенькам. Увидев меня, Джимми Кинг подождал у входа.

Пришел наркоман в Чуйскую долину и видит мак, Ну, он взял косу и начал косить. Через некоторое время увидел ментовскую вертушку, думает, что же делать, а на краю поля бежали индейцы. Он скинул с себя одежду, раскрасился и пристроился к толпе. Тут ему сосед говорит:

– Ну, ты пропустил открытие, – улыбнулся он. – Тебе лучше?

— Ты бы кроссовки скинул, а то братву попалишь.

– Не слишком, – отозвался я. – Надо было повесить кровожадную сволочь за ноги на флагштоке.

Гонятся за нарком менты, выбегает он на площадь, видит скульптуру из трех голых мужчин, быстро раздевается и пристраивается к ним, заняв живописную позу. Голос сбоку:

Кинг начал было снова улыбаться, но тут его губы застыли, и я глянул направо как раз вовремя, чтобы в восемнадцати дюймах от себя увидеть опухшую физиономию Дина Раска. Кинг подал ему руку.

— Сними носки козел, а то всех попалишь!

– Поздравляю, сэр, – сказал он. – Мы все вами очень гордимся.

– Фигня, – буркнул я.

Пришел наркоман на конопляное поле: зелье собирать.

Когда Раек ушел внутрь, Кинг долго смотрел на меня, грустно качая головой.

– И почему ты не можешь оставить старика в покое? Теперь он безвреден. Господи Иисусе, ты еще в неприятности нас впутаешь.

Вдруг облава. Кругом мигалки, сирены.

– Не волнуйся, – ответил я. – Он глух, как тетерев.

Перестремался наркоман, не знает куда деваться.

– Может, и так. Но кое-кто из его окружения утверждает, что он прекрасно слышит. Одна женщина вон там спросила меня во время церемонии, кто ты такой, и я ответил, что ты агент под прикрытием, но она все равно злилась из-за твоих слов. «Скажите сенатору Кеннеди, пусть поучит его манерам, -сказала она. – Даже правительственным агентам непозволительно так высказываться на публике».

Побежал, — видит стадо кенгуру. Разделся, пристроился с ними.

– Как высказываться? Ты про кровь, что у него на руках? Кинг рассмеялся.

Тут один \"кенгуру\" говорит:

— Идиот! Хоть бы носки снял, — всю толпу засветишь!

– Ага, это, правда, ее задело. Господи, Хантер, тебе надо помнить, они тут все великосветские. – Он серьезно покивал. – И это их территория. Дин Раек тут хренов национальный герой. Как по-твоему, что должны думать его друзья, когда из Вашингтона приезжает сенатор произнести хвалебную речь на открытии портрета Раска и привозит с собой типа, который начинает спрашивать, почему художник не нарисовал кровь у него на руках?

Ползет нарком по полю марихуаны: \"Трава, Трава, Трава… \"

– Не бери в голову, – ответил я. – Объясняй, что это часть глубокого прикрытия. Черт, никто все равно не связывает меня с Кеннеди. Я постарался держаться от вас, сволочей, на безопасном расстоянии. Мне что, по-твоему, очень хочется, чтобы меня видели на церемонии в честь Раска?

Из-за кустика выползает кобра: \"Ш-ш-ш-ш-ш-ш\"

– Не обманывайся, – сказал он, когда мы входили внутрь. – Они знают, что ты с нами. Если бы не знали, тебя бы тут не было. Это закрытое мероприятие, мой мальчик. Мы – единственные в списке приглашенных, у кого нет очень и очень серьезного титула. Тут все судьи, или сенаторы штата, или достопочтенный тот-то, или достопочтенный сет-то…

Нарком, отодвигая кобру рукой: \" Трава, глюк, трава, трава, трава\"…

Я оглядел зал, и действительно характер толпы собравшихся трудно было не заметить. Тут вам не просто компания «старых добрых парней»-республиканцев, закончивших – так уж получилось – юридический факультет университета Джорджия, нет, это почетные выпускники, именитые сто пятьдесят или около того, которые заработали, украли или унаследовали достаточно отличий, чтобы их выделили из списков и пригласили на открытие портрета Раска с последующим ланчем с сенатором Кеннеди, губернатором Картером, судьей Картером и многочисленными прочими супервыдающимися личностями, чьи имена я забыл. И Джимми Кинг был прав: это – противоестественная среда для человека в грязных белых кедах, без галстука, у которого за фамилией в пробеле, предназначенном для званий и титулов, нет ничего, кроме Rolling Stone. Будь это собрание выдающихся выпускников медицинского колледжа университета Джорджия, пробел для звания в списке гостей стоял бы перед фамилиями и я прекрасно бы вписался. Черт, я мог бы даже вклиниться в пару разговоров, и никто и не заметил бы фразы про «кровь на руках».

Подходит к наркоману бабка старая — вся в зеленке испачканная и с обосранным курсовиком под мышкой — и спрашивает:

— Милай, как мне найти площадь Ленина?

Но это был День права в Джорджии, и я был единственным доктором таким-то в зале. Поэтому меня пришлось выдать за агента под прикрытием, по неведомой причине сопровождающего сенатора Кеннеди. Даже агенты спецслужб не понимали моей роли в свите. Они знали лишь, что с вашингтонского рейса я сошел вместе с Тедди и с ним и оставался. Секретным агентам никого не представляют, им полагается знать, кто тут кто, – а если они не знают, то ведут себя, будто в курсе, и надеются на лучшее.

Наркоша задумчиво так натягивает ей на голову сетку от комаров и говорит:

Не в моих привычках не к месту эксплуатировать спецслужбы. Когда-то мы сварились, но с тех пор, как однажды вечером во время кампании 72-го года я забрел в номер отеля «Балтимор» в Нью-Йорке и застал там трех агентов спецслужб за раскуриванием косяка, мне с ними комфортно. Поэтому теперь, в Джорджии, мне показалось вполне естественным попросить у одного из прикомандированных к нам агентов ключи от багажника его машины, чтобы запереть кожаный ранец в надежном месте, а не таскать его с собой.

— А ты, бабуля, возьми первую производную от объема Ленина.

Собственно говоря, агент не отдал мне ключи, а сам положил ранец в багажник, но когда я сел за наш стол в кафетерии и увидел, что из напитков имеется только чай со льдом, то вспомнил, что среди прочего у меня в ранце кварта «Дикой индюшки», и мне очень захотелось виски. На столе передо мной (и всеми остальными) был высокий стакан с жидкостью приблизительно цвета бурбона и с ломтиком лимона на ободке. Убрав лимон, я вылил чай в стакан для воды Пола Кирка и попросил у одного агента за соседним столиком ключи от багажника. Он было замялся, но декан юридического факультета или, может, судья Картер уже откашливался в микрофон за VIP-столом, и агент избрал путь наименьшего сопротивления, а именно отдал ключи.

Одного наркомана взяли в состав олимпийской сборной России в команду стрелков. Уже на самих соревнованиях по стрельбе по бегущему кабану новоиспеченный сборник буквально все, что можно, промазал. Функционеры сборной к нему:

Открывая багажник, я ничего особенного не ожидал…

— Как же так, Вася? Ведь ты такой меткий! Ты же в вену иглой от шприца всегда с первого раза попадаешь! Мы были уверены, что золото у тебя в кармане!

Cazart!

Наркоман Вася только отмахнулся:

— Знать бы, где у этого кабана вена!

Если жизнь покажется вам скучной, загляните в багажник первой же машины спецслужб, какая вам встретится. Ключ не понадобится, багажник открывается так же легко, как и у любой другой машины, если правильно применить к нему шестифутовый ломик, но открывайте его осторожно, потому что внутри около шестидесяти девяти разновидностей мгновенной смерти. Черт, я чуть не упал при виде содержимого багажника: три автомата, газовые маски, ручные гранаты, пулеметные ленты, канистры со слезоточивым газом, коробки патронов, пуленепробиваемые жилеты, цепи, пилы и, вероятно, много чего другого. Но вдруг я сообразил, что два проходивших мимо студента остановились на тротуаре рядом со мной и один сказал:

В театре заболел актер, режиссер не знает что делать, заменить его не кем. Видит он наркомана и предлагает ему:

– Господи всемогущий! Ты только посмотри!

— выйди на сцену и скажи только одно предложение: \"Я Гонец из Пизы!! \" Скажешь это, я поставлю тебе кайфу!!

Поэтому я быстро налил себе виски, убрал бутылку в багажник и захлопнул его, как у самой обычной машины. И тут увидел, как на меня несется Джимми Картер: голова опущена, зубы оскалены, зрачки сужены так, что похож на летучую мышь по весне…

Начался спектакль, выходит наркоман и говорит:

Что? Нет. Это было попозже, на мое третье или четвертое путешествие к багажнику со стаканом для чая. В ошеломленном ступоре я сел на обочину и сидел так минут пятьдесят-пятьдесят пять, пытаясь сообразить, откуда возникла эта картинка. Мои воспоминания о том дне по большей части исключительно яркие, и чем больше я о нем думаю, тем более уверен, что то, что спикировало на меня, как летучая мышь по весне, очевидно, не было губернатором Картером. Возможно, какой-нибудь втянувший голову в плечи студент, спешащий на выпускной экзамен в колледже ландшафтного дизайна или просто завязывавший шнурки на ходу. Или вообще ничего не было, в блокноте у меня нет никаких упоминаний о том, как кто-то пытался подкрасться ко мне на корточках, пока я стоял посреди улицы.

— Я гонец из Пизды!

— Я пиздец из Гонзы!

Согласно моим заметкам, Джимми Картер пришел в кафетерий вскоре после Кеннеди, и если привлек какое-то внимание толпы, собравшейся посмотреть на Тедди, я, вероятно, заметил бы и накарябал что-нибудь, чтобы подчеркнуть контраст манер, что-то вроде: «12:09, в медленно движущейся за ТК толпе внезапно появляется Картер. Никаких автографов, никаких телохранителей, и „ливайсы“ сменились синим пластмассовым костюмом-униформой/

— Я пиздатый Гонец!

//ни узнавания, ни приветствий, просто невысокий мужичонка с песочными волосами ищет, кому бы пожать руку…»

— Ну, пиздец, Я Гоню!!

Такое я записал бы, если бы вообще заметил его приезд, а я не заметил. Ведь только после десяти вечера нью-гэмпширских первичных, почти через два года, появилась реальная причина замечать время и манеру прибытия Джимми Картера вообще куда-либо, и уж тем более не в толпе жаждущих повращаться в одном кругу с шишками вроде Теда Кеннеди и Дина Раска. В Картере нет ничего внушительного, и даже сейчас, когда его лицо по меньшей мере пять раз в неделю появляется на каждом телеэкране страны, я кому угодно готов поставить сто долларов против пятисот, что Джимми Картер способен пройти – без сопровождения и в обычной полуденной толчее – из конца в конец огромный чикагский аэропорт О’Хара, и его никто не узнает.

Одной феечке приснилось, что она наркоманка. \"Сон в руку,\" — сказали другие феечки.

Во всяком случае, никто, не знакомый с ним лично и видевший его только по телевизору. Ничто в Картере не выделило бы его из тех, мимо кого проходишь в длинных и переполненных коридорах О’Хара. На любой улице Америки он бы сошел за человека из «Фуллер Браш». И если бы пятнадцать лет назад Джимми Картер заделался коммивояжером «Фуллер», сегодня он был бы президентом «Фуллер Браш Компани» и в каждую аптечку по всей стране входили бы зубные щетки Картера-Фуллера. А если бы пошел в торговлю героином, в каждом респектабельном семействе между Лонг-Айледом и Лос-Анджелесом был бы по крайней мере один собственный нарик.

Наркоман на приеме у врача. Тот спрашивает: \"Молодой человек, скажите, какой сейчас месяц? \"

Э… но ведь не об этом сейчас нужно говорить, да?

Нарк, подумав: \"Май.\"

Врач: \"Да нет же, сейчас сентябрь. Может, скажете, какой следующий месяц?\" Нарк: \"Май.\"

Про первый час того ланча вспоминается лишь ощущение кошмарной депрессии от жизни, в которую я соскальзывал. Согласно программке, нам предстояла еще уйма речей, замечаний, комментариев и т.д. по вопросам, связанным с юридическим факультетом. Кеннеди и Картер стояли последними в списке ораторов, а значит, надежда уйти пораньше не маячила. Я подумал, не вернуться ли в паб и не посмотреть ли по телику баскетбольный матч, но Кинг предостерег, что лучше не надо.

Врач: \"Нет. Следующий месяц — октябрь. А какой месяц будет за октябрем? \" Нарк: \"Май.\"

Врач вскакивает и кричит: \"Нет!!! За октябрем ноябрь! За ноябрем декабрь! Потом январь, за ним февраль.\"

Нарк задумчиво: \"А что, мая не будет? \"

– Никто не знает, насколько эта чертова затея затянется, -сказал он. – А пешком отсюда очень и очень далеко, а?

Сидит обкуренный вусмерть нарк на краю обрыва. Вдруг слышит — цок-цок! оборачивается, а там слепой с палочкой прямехонько к обрыву идет. Нарк срочно думает — надо же предупредить!

Я знал, к чему он клонит. Едва выступления закончатся, кортеж спецслужб поскорей увезет нас в аэропорт Афин, где ждет самолет Картера, чтобы доставить всех назад в Атланту. На половину седьмого запланирован большой банкет, а сразу после – долгий перелет назад в Вашингтон. Если я пойду в паб, никто моего отсутствия не заметит, сказал Кинг, как не заметит и тогда, когда придет время уезжать в аэропорт.

— Мужик! Ты это! Ну, эт-самое… ОПА!

Наркоман идет по улице и тянет за собой веревочку. Навстречу — мент. Посмотрел сурово и спрашивает: \"Молодой человек, а зачем вы за собой веревку тащите?\"

Один из вечных кошмаров сопровождения политиков – необходимость ни на минуту не упускать их из виду. У каждой президентской кампании есть свой перечень страшных баек о репортерах (а иногда даже ключевых фигурах штаба), которые считали, что у них полно времени «сбегать через улицу выпить пива», вместо того чтобы толкаться на задах унылого зала, вполуха слушая монотонный рокот набившей оскомину речи, но, вернувшись через двадцать минут, обнаруживали, что зал пуст, автобуса для прессы нигде не видно, как нет ни кандидата, ни вообще кого-либо, кто объяснил бы, куда все подевались. Такие истории неизменно случаются в захолустных городишках вроде Бута, Буффало или Айспик, штат Миннесота, вечером середины марта. Температура всегда ниже нуля, обычно налицо метель, прогнавшая с улиц такси, и как только жертва вспоминает, что бумажник остался в пальто в автобусе для прессы, так вдруг у него начинается приступ пищевого отравления. А потом, пока он ползает на коленях по обледенелому проулку, сотрясаемый приступами отчаянной рвоты, его хватают злобные копы, бьют по голеням дубинками и запирают в вытрезвитель при участке, где к нему всю ночь пристают алкаши.

Наркоман останавливается, ме-е-едленно оборачивается, долго смотрит на свою веревку грустными глазами и говорит: \"А эта… что же выходит… лучше мне ее перед собой толкать? \"

Идут два наркомана с таксой. Их спрашивают:

Такие истории ходят в изобилии, и в них есть достаточная доля правды, чтобы большинство прикомандированных к кампании журналистов так боялись внезапного изменения расписания, что даже в уборную не ходили, пока давление в мочевом пузыре не становилось невыносимым и пока по меньшей мере три надежных человека не пообещали сходить за ними при первых же признаках шевеления, могущего означать ранний отъезд. Меня самого едва не забыли во время первичных в Калифорнии в 72-м: выйдя из уборной на железнодорожном складе в Салинас, я вдруг понял, что служебный вагон «победного поезда» Макговерна – в ста ярдах по путям от того места, где был всего три минуты назад. Джордж еще стоял на открытой платформе, махая толпе, но поезд набирал ход, и когда я рванул к нему, топча женщин, детей, инвалидов и все, что не могло убраться у меня с дороги, мне показалось, что лицо Макговерна расплылось в улыбке. Я по сей день поражаюсь, что сумел нагнать чертов состав, не прохудив ни одного клапана в сердце, и даже не промахнулся мимо железной подножки, когда в последнюю секунду совершил прыжок, – как это меня не затянуло под поезд и не разрезало пополам колесами.

— А что же у вашей собачки такие ножки коротенькие?

С тех пор, путешествуя с политиками по незнакомым местам, я не спешу рисковать. Даже те немногие, кто испытал бы хоть толику вины, что меня бросили, все равно бросят, потому что сами рабы расписания, а когда дело дойдет до того, прибыть ли вовремя в аэропорт или подождать журналиста, ушедшего искать себе выпивку, пожмут плечами и поспешат на рейс.

— А-а! До земли достают и ладно.

Один наркоман в гостях у другого. Пыхнули и сидят на кухне. Заходит маленькая такса и начинает есть из миски. Один наркоман долго смотрит на нее и говорит другому:

Особенно это верно, когда сопровождаешь Кеннеди, который всегда перемещается точно по расписанию и со стремительностью, сравняться с которой под силу только самому организованному кандидату в президенты. Когда он путешествует с нарядом спецслужб, кортеж ни в коем случае не останавливается и никого не ждет. Прикомандированные к Кеннеди агенты крайне нервозно относятся ко всему, что может повысить фактор риска, и исходят из теории, что безопасность возрастает со скоростью.

\"Что-то у твоей собаки ноги очень короткие… \"

Кингу и Кирку не было нужды предостерегать меня, что у наряда агентов случится коллективный нервный срыв при мысли о том, что придется возить сенатора Кеннеди и губернатора Джорджии по улицам Афин (да и вообще любого города) в поисках известного своими криминальными наклонностями журналиста, который может торчать в любом из полудюжины баров и пивных на краю кампуса.

Второй тоже долго и внимательно смотрит на таксу, потом говорит:

\"Да нет, нормальные у нее ноги… До пола вроде достают… \"

Поэтому оставалось только сидеть в университетском кафетерии, развалившись на стуле рядом с великим Дином Раском, и пить стаканами «Дикую индюшку», пока не закончатся реверансы по случаю Дня права. После третьей моей ходки к багажнику агент, по всей очевидности, решил, что проще оставить мне ключи, чем каждые пятнадцать-двадцать минут привлекать к себе внимание, передавая их взад-вперед. Некоторый фаталистический смысл в этом был, потому что я давно уже мог бы сделать практически все что угодно с варварским содержимым его багажника, так что теперь-то переживать? Мы ведь провели вместе почти два дня, и агенты начинали понимать, что нет необходимости хвататься за оружие всякий раз, когда я заговаривал про кровь на руках Дина Раска или про то, как легко мне было бы махнуть тесаком и оттяпать ему уши. Большинство агентов спецслужб ведут очень защищенный образ жизни и начинают нервничать, когда слышат подобные разговоры от крупного незнакомца, который умудрился спрятать, по всей видимости, бездонный запас виски прямо у них в арсенале. Не самая ординарная ситуация в жизни спецслужб: особенно тогда, когда у этого алкоголика, который то и дело говорит, что пройдется ножом по голове бывшего госсекретаря, досье с красным флажком в штаб-квартире и ключи от машины спецслужб в кармане.

Идет наркоман по улице. Под мышку держит собачку. Дети как увидели

Когда я вернулся после четвертой или пятой ходки к машине, Картер уже выступал. Я старался сохранить кусочек лимона на ободке стакана, чтобы он выглядел как у всех остальных в зале. Но Джимми Кинг начал дергаться из-за запаха.

его начали дразнить:

– Черт побери, Хантер, полкомнаты уже винокуренным заводом воняет!

— Наркоман! Наркоман!

– Фигня, – ответил я. – Это вонь крови.

В ответ:

— Репяяяята, перестаньте меня траснииить. Я на фас сапааааку

Кинг поморщился, и мне показалось, голова Раска дернулась в мою сторону, но, видно, старик передумал. По меньшей мере два часа он слушал гадости про кровь, доносившиеся из-за его плеча, где, как он знал, находился «стол Кеннеди». Но зачем группе агентов спецслужб и личным помощникам сенатора Кеннеди так о нем высказываться? И почему вокруг витает крепкий запах виски? Они что, все пьяны?

спущуууу.

Не все, но я быстро сокращал разрыв, и остальные подвергались воздействию паров так долго, что по их смеху я определил: даже агенты спецслужб ведут себя несколько странно. Может, сказывалось своего рода контактное опьянение в сочетании с парами и адской заунывностью выступлений. Мы все были в одной западне, и остальным не нравилось тут так же, как и мне.

— Наркоман! Наркоман!

— Репяяяята, перестаньте меня траснииить. Я на фас сапааааку

спущуууу.

Не знаю наверняка, когда начал прислушиваться к словам Картера, но в какой-то момент, минут через десять после начала речи, я заметил значительную разницу в стиле и тоне шума, исходящего от стола ораторов, и впервые за весь день поймал себя на том, что слушаю. Картер начал с нескольких безобидных шуток про тех, кто почитают за Честь платить десять-двенадцать долларов за то, чтобы послушать, как выступает Кеннеди, а вот он сам может заставить себя слушать, только если к речи прилагается дармовой ланч. Аудитория несколько раз вежливо посмеялась, но через четверть часа зал охватило некоторое смущение, и уже никто не смеялся. На тот момент все мы были еще при впечатлении, что «замечания» Картера сведутся к нескольким минутам дружеской болтовни про юридический факультет, толике похвал по адресу Раска и расшаркиваниям по адресу Кеннеди.

— Наркоман! Наркоман!

— Димидрооол! Фаааас!

— Каааааф! Кааааааф! Кааааааф!

Но мы ошиблись, и напряжение в зале нарастало по мере того, как все больше людей это понимало. Очень немногие, если вообще кто-то, поддерживал Картера, когда он выиграл губернаторство, а сейчас, когда почти закончился его первый срок и закон не позволял ему баллотироваться снова, они полагали, что он чинно удалится и вернется к выращиванию арахиса. Если бы он избрал эту церемонию, чтобы объявить, что решил баллотироваться в президенты в 76-м, реакцией почти наверняка стала бы рябь вежливого смеха, потому что все бы поняли, что он шутит. Картер был сносным губернатором, и что с того? В конце-то концов, мы в Джорджии, а, кроме того, у Юга уже есть один губернатор, баллотирующийся в президенты. Весной 74-го Джордж Уоллес был фигурой национального масштаба. В 1972-м он уже основательно качнул лодку под названием Национальный номинационный комитет демократической партии, и когда заявил, что планирует сделать это снова в 76-м, его слова восприняли очень серьезно.

Завел наркоман собаку. Приходит к нему другой наркоман и спрашивает:

И я тоже, возможно, похмыкал бы с остальными, если бы Картер сказал что-то про президентство в начале своих «замечаний», но посерьезнел бы, если бы он сказал про него в конце. Потому что это была чертовски классная речь, и к тому времени, когда она закончилась, она проняла всех в зале. Никто как будто не знал, как к ней относиться, но собравшиеся вполне отдавали себе отчет, что именно услышали.

— Как собаку назвал?

Я слышал сотни речей кандидатов и политиков всех мастей – обычно против моей воли и, как правило, по тем же причинам, по какой вынужденно выслушал эту, – но никогда не сталкивался с образчиком политического красноречия, который бы произвел на меня впечатление большее, чем речь Джимми Картера в то майское воскресенье 1974 года. Речь продолжалась сорок пять минут и пять раз резко меняла курс, пока аудитория смущенно перешептывалась и поднимала брови, а самое примечательное в ней то, что этот образчик ораторского искусства производит огромное впечатление и в том случае, даже если не веришь, что Картер был искренен и правдив во всем, что говорил. С точки зрения исключительно контекста риторической драматургии и политического театра она стоит в одном ряду с обращением к Конгрессу в 1951 году генерала Дугласа Макартура о том, что «старые солдаты никогда не умирают», которое до сих пор является шедевром психопатической ахинеи.

— Косячок!

— А почему Косячок-то?

Но в зале было немало тех, кто поверил каждому слову и вздоху речи Макартура, и эти люди хотели видеть его президентом, – точно также, как многие, кто до сих пор сомневается в Джимми Картере, хотели бы сделать его президентом, если он сумет найти способ произнести осовремененную версию той речь по национальному телевидению. Вот черт, да пусть это будет та же самая речь: аудиторию страны, возможно, ошарашат упоминаниями давно забытых судей, преподавателей и захолустных залов суда Джорджии, но, думаю, речь как таковая произвела бы тот же эффект сейчас, как и два года назад.

— А вот смотри. Косячок, голос!

Впрочем, на это мало шансов. И это приводит к другому примечательному аспекту речи на День права. Когда Картер ее произносил, она не наделала большого шума и впечатление произвела разве только на собравшихся, а те были скорее поражены и озадачены, чем воодушевлены. Они пришли не за тем, чтобы юристов разоблачали как участников тараканьей возни за сохранение статус-кво. Я сам до сих пор не знаю, как к ней относиться, и подозреваю, Картер тоже не вполне знал, о чем собственно приехал говорить. Письменного текста речи не существовало, не было репортеров, чтобы доставить ее в газеты, не было аудитории, жаждущей ее услышать, не было причины ее произносить – вот только Джимми Картера занимало несколько серьезных проблем, и он решил, что пора ими поделиться, нравится это аудитории или нет.

Косячок:

— Пых-х-х!!! Пых-х-х!!!

Подходим к другому интересному моменту. Хотя сейчас сам Картер говорит, мол, «это, вероятно, лучшая речь, какую я когда-либо произносил», но пока не выдал ничего похожего (даже не позаимствовал лучшие ее идеи и образы в своих нынешних речах), и его сотрудники придали ей столь малое значение, что единственная магнитофонная запись того выступления затерялась в архивах и до недавнего времени существовала лишь в копии, которую я успел сделать с оригинала. Два года я таскал ее за собой, проигрывая в самых невероятных ситуаций людям, которые смотрели на меня так, словно я окончательно рехнулся, когда я говорил, что им придется провести сорок пять минут, слушая политическую речь бывшего губернатора Джорджии.

Два нарка сидят у одного дома, тоже укололись

— Вася, слушай, вали отсюда

Лишь когда в 76-м я приехал на первичные в Нью-Гэмпшире и Массачусетсе и стал давать слушать некоторым друзьям, журналистам и даже кое-кому из высшего эшелона сотрудников Картера, которые в жизни ее не слышали, Пэт Кэдделл заметил, что почти на всех, кто ее слушал, она производила столь же большое впечатление. Кэдделл договорился снять пятьдесят копий с моей записи, но и тогда никто в мозговом тресте Картера не мог понять, что с ними делать.

Через час:

— А я не свалю

Через час:

Не знаю, что я сам бы с ними делал на месте Картера, ведь вполне возможно, что те самые характерные черты речи на День права, которые так приятно меня удивили, на новый электорат Картера по всей стране произведут впечатление прямо противоположное. Да, голос, звучащий с моей пленки, в ходе предвыборной кампании показался бы весьма притягательным добрым консерваторам, но лишь очень немногие нашли бы для себя в его словах что-то привычное и знакомое. Тот Джимми Картер, который с легкостью побеждал на одних за другими первичных, – осторожный, консервативный и слегка не от мира сего учитель-баптист из воскресной школы, который обещает прежде всего возвращение к нормальной жизни, возрождение национальной самооценки и безболезненное избавление от ужасов и утраты иллюзий Уотергейта. С твердой рукой президента Картера у кормила государственный корабль вновь поплывет по своему истинному и ровному курсу; все мошенники, лжецы и воры, неведомо как захватившие контроль в правительстве в бурные шестидесятые, будут раз и навсегда изгнаны из храма, и Белый дом воссияет честностью, порядочностью, справедливостью, любовью и сочувствием, видимым даже в темноте.

— Не свалишь — я тебя собакой затравлю

Через час:

— Не затравишь

Картинка крайне завлекательная, и никто не понимает этого лучше самого Джимми Картера. Электорат испытывает потребность в очищении, утешении и новых чаяниях. Обездоленные прошлых лет были на коне и все провалили. Радикалы и реформаторы 60-х обещали мир, но на поверку обернулись неумелыми смутьянами. Их планы, так хорошо выглядевшие на бумаге, привели к катастрофе и хаосу, когда их попытались претворить в жизнь политики на местах. Обещание «гражданских прав» обернулось кошмаром перевозки школьников из школы в школу. Призыв к закону и порядку привел прямиком к Уотергейту. И долгая борьба ястребов и голубков вызвала беспорядки на улицах и военную катастрофу Вьетнама. В конечном итоге проиграли все, и когда осела пыль, «экстремисты» по обоим концам политического спектра были полностью дискредитированы. К тому времени, когда закрутилась президентская кампания 1976-го, торный путь оказался по середине дороги.

Через час:

— Шарик, фас

Джимми Картер это понимает, и имидж кампании идеально скроен под эти новые настроения. Но в мае 74-го, когда он прилетел в Афины выступить со своими «замечаниями» на церемонии по случаю Дня права, он не столь заботился об имидже умеренного, как сейчас. Он больше думал о своих затруднениях с судьями, юристами, лоббистами и прочими прихлебателями истеблишмента Джорджии, и когда до конца срока на посту ему оставалось всего полгода, он решил обменяться с этими людьми парой слов.

Через час:

— Гав

Когда он начал говорить, особого гнева в его голосе не звучало. Но к середине речи гнев стал так очевиден, что никто в зале уже не мог его игнорировать. Не было никакой возможности прервать Джимми, и он это знал. Думаю, именно гаев привлек мое внимание, но бежать к багажнику не за выпивкой, а за магнитофоном меня заставило небывалое зрелище: южный политик говорит толпе южных судей и юристов: «У меня не хватает образования говорить с вами о праве. Да, я не только фермер, выращивающий арахис, но еще и инженер, и физик-ядерщик, но никак не юрист. Я много читаю и много слушаю. Кое-какие сведения о должном применении уголовного права и системе равноправия я почерпнул у теолога Рейнголда Нибура. А многое о том, что правильно и что нет в нашем обществе, – у одного моего друга, поэта Боба Дилана. Слушая его вещи про „Одинокую смерть Хэтти Кэрролл“, „Как катящийся камень“ и „Времена меняются“, я научился ценить динамику перемен в современном обществе».

Два наркомана, обкурившись, лежат на кровати. Звонок в дверь…

Через полчаса один другому: \"Кажется, в дверь звонят… \"

Поначалу я подумал, не ослышался ли, и глянул на Джимми Кинга.

Через полчаса другой первому: \"Может, пойти, открыть дверь?\"

Через полчаса первый: \"Ну, сходи, открой… \"

– Что я, черт побери, только что слышал? Улыбнувшись, Кинг посмотрел на Пола Кирка, который

Через полчаса второй встает, медленно идет к двери, открывает…

наклонился через стол и прошептал:

На пороге, облокотившись о дверной косяк, стоит третий наркоман:

– Он сказал, два главных его советника Боб Дилан и Рейнголд Нибур.

\"Ох-х! Не успел позвонить, как уже дверь открывают! \"

Зажгли подростки коноплю, сидят вокруг костерка, дымком наслаждаются. Подходит милиционер:

Кивнув, я встал пойти за магнитофоном. По нарастающему гневу в голосе Картера предвещалось кое-что интересное. К тому времени, когда я вернулся, он бичевал судьей, которые берут взятки за снижение тюремных сроков, юристов, которые намеренно обманывают неграмотных черных, и полицейских, нарушающих права человека чем-то, что называют «ордером по согласию».

— Что ж вы, дети, делаете?! Нехорошо! Этим занимаются только нехорошие люди — наркоманы… ы-ы-х (глубокий вдох)… фу-у (выдох) поэты, писатели.

Идут два наркомана. Один другому:

– На этой неделе у меня был ланч с членами судебной комиссии сената, и они говорили про «ордер на обыск по согласию». Я не знал, что такое «ордер на обыск по согласию». Мне объяснили: «Ну, это когда к дому подходят два полицейских. Один идет к двери и стучит, а другой бежит к черному ходу и кричит „Войдите!“».

— Вася, улыбайся — бобик едет.

Проходит полчаса:

Над этим толпа посмеялась, но Картер лишь разогревался, и следующие двадцать-тридцать минут его голос был единственным звуком в зале. Кеннеди сидел всего в нескольких футах слева от Картера и внимательно слушал, но задумчивое выражение у него на лице не изменилось ни разу, пока Картер возмущался и поносил систему уголовного судопроизводства, которая позволяет богатым и привилегированным избегать наказания и отправляет в тюрьму бедных только за то, что они не могут подкупить судью.

— Вася, кончай улыбаться, мы уже в бобике.

Забивает наркоман косяк, тут вдруг подходят менты. Наркоман продолжает. Хватают его, тащат в суд. Наркоман не реагирует. Через час на суде голос судьи:

(Бог мой, Мямля-Иисусе! Снова трезвонит телефон, и на сей раз я точно знаю почему. В прошлый раз это был глава земельного департамента Техаса, который грозил переломать мне ноги за что-то, что я про него написал. Но на сей раз это мрачный жнец, он пришел за моей последней страницей, и ровно через тринадцать минут проклятый моджо-тайп в углу взорвется назойливым «пи-пи-пи» и придется кормить его снова. Но-прежде чем оставить этот грязный карцер, который обходится мне в тридцать девять долларов в день, надо разобраться с долбаным моджо. Я пять лет мечтал разбить гада, но… Ладно, ладно, еще двенадцать минут и… да…)

— Встать! Суд идет!

Наркоман смотрит по сторонам, вскакивает и кричит:

Ну, так вот как это будет… Мне понадобится гораздо больше времени и места, чем есть сейчас, чтобы верно описать как реальность, так и реакцию на речь Джимми Картера в День права, которая была и остается самой серьезной и красноречивой из всех, какие я слышал из уст политиков. Это был глас рассерженного популиста-агрария, исключительно точный в своих суждениях и украшенный самыми оригинальными, гениальными и временами абсурдными политическими метафорами, какие когда-либо доведется услышать собравшимся в тот день в зале.

— Опа! Менты!

Последней каплей стал неприглядный пример преступлений и деградации на юридическом поприще, и на сей раз Картер замахнулся на самые верхи. Никсон только что опубликовал собственную, своекорыстную версию «записей Белого дома», и, прочтя расшифровки, Картер был шокирован.

Сидят два наркомана, проставляются. Вдруг один призадумался и говорит:

– Конституция налагает на нас прямую ответственность определять, каким должно или не должно быть наше правительство, – сказал он и после долгой паузы продолжил: – Ну… я прочел расшифровки нескольких позорных записей Белого дома и видел гордое заявление бывшего генерального прокурора, который защищал своего босса, а теперь похваляется фактом, что «на цыпочках ходил по минному полю» и вышел – цитирую – «чистым». – Еще пауза, потом: – Знаете, не могу представить себе, чтобы Томас Джефферсон ходил бы на цыпочках по минному полю юридических тонкостей, а после похвалялся бы, что «чист».

— Слушай, столько уходит денег на эту наркоту! Если бы мы не сидели с тобой на игле, давно уже машину купили бы…

— Ага, кубов на пятьдесят!

Сорок пять минут спустя, по пути в Атланту на губернаторском самолете, я сказал Картеру, что хочу получить текст его речи, и услышал в ответ:

Два наркомана хорошо курнули и решили развлечься. А какое развлечение в абсолютно пустой квартире на восьмом этаже? Отодрали от пола доску, кинули через подоконник, катаются. Кайф! Через какое-то время тот, который сидел внутри, слышит стук в дверь. Встает и идет открывать. На пороге стоит тот, который снаружи сидел, и, стукая себя пальцем в лоб, говорит:

– Его нет.

— Ты что, козел, я же упасть мог!

Я улыбнулся, думая, что он притворяется. Речь звучала как плод пяти или шести мучительных черновиков. Но он показал мне полторы страницы накарябанных заметок в блокноте и сказал, мол, это все, что есть.

После косячка пошел наркоман в парикмахерскую. Сел, закрыл глаза:

– Господи Иисусе. Самая классная речь, какую я когда-либо слышал. Хотите сказать, что говорили с кандачка?

— Короче…

Пожав плечами, он слабо улыбнулся.

Постригли.

– Я еще до того, как приехал, в общем представлял, что собираюсь сказать, но, наверное, сам удивлен, что в результате получилось.

— Короче…

Кеннеди не нашелся, что сказать про речь. Он сказал, что ему «понравилось», но по какой-то причине по-прежнему был не в своей тарелке и занят какими-то мыслями. Мы с Картером поговорили о том, как он после концерта в Атланте пригласил Дилана с друзьями в губернаторский особняк.

Еще постригли.

– Правда, было здорово. – Он расплылся в улыбке. – Это большая честь, что он навестил мой дом.

— Короче…

К тому времени я уже решил, что мне нравится Джимми Картер, но я понятия не имел, что несколько месяцев назад он уже принял решение баллотироваться в президенты в 1976-м. И если бы в том самолете он доверил мне свою маленькую тайну, не уверен, воспринял бы ли я его слова всерьез. Но если бы он мне сказал и если бы я отнесся серьезно, то, вероятно, ответил бы, что отдам ему свой голос хотя бы из-за речи, которую только что слышал.

Постригли наголо.

— Короче, ты мне немножко с боков убери и сзади подровняй.

Сидит наркоман в парикмахерской. Весь тощий, бледный такой, глаза большие и равнодушные… Парикмахер его спрашивает:

Большого значения это не имеет, потому что в тот день Джим Картер про президентство со мной не заговаривал и мысли у меня были заняты другим. Было первое воскресенье мая – День дерби в Луисвилле, – и я с раннего утра приставал к Джимми Кингу, чтобы нас доставили в Атланту пораньше, чтобы успеть посмотреть скачки по телику. По расписанию нам полагалось вернуться в губернаторский особняк около трех пополудни, а дерби передавали в 4:30. Но я научился остерегаться расписаний политиков: зачастую они так же надежны, как предвыборные обещания, и когда я сказал Кеннеди, что, на мой взгляд, очень важно вернуться в Атланту к дерби, то по его взгляду определил, что только письменная гарантия администрации ипподрома Черчилл Дауне, что меня прибьют колом к финишной черте, когда лошади с грохотом выйдут на финишную прямую, способна заставить его специально смотреть Кентуккийское дерби.

— Как стричь будем?

— Короче…

Но Картер определено был за и заверил меня, что в особняк мы вернемся с запасом и я успею сделать какие угодно ставки.

Парикмахер подстриг малость:

– Возможно, даже попытаемся найти вам мятный джулеп, – сказал он. – У Розалин растет в саду мята, а главный ингредиент, насколько я понимаю, у вас при себе.

— Так хорошо?

Когда мы приехали в особняк, в одной из гостевых комнат в подвале я обнаружил большой телевизор. С мятным джулепом проблем не возникло, но поставить я мог лишь пять баксов в пари с Джоди Рауэлл, пресс-секретарем Картера, – пари я выиграл, а после еще и добил его, потребовав, чтобы он заплатил немедля. Ему пришлось ходить по особняку, одалживая доллары и даже четвертаки у всех, кто готов ссудить его деньгами, пока не наскреб пять долларов.

— Короче…

Позже мы отсидели банкет, а сразу после него я улетел в Вашингтон с Кеннеди, Кингом и Кирком. Кеннеди все еще дулся, и я решил, что причина, вероятно, во мне. И хотя верно, что в его свиту я не привнес ничего выдающегося, я приложил достаточно усилий, чтобы знать, что могло быть и хуже, и дабы в этом удостовериться (или, может, из чистой извращенности), выждал, пока все не пристегнутся и я не услышу, как стюардесса спрашивает Тедди, принести ли ему выпить. Как всегда в общественном месте, он отказался, и как раз когда стюардесса закончила ритуальный обход, я перегнулся через сиденье и спросил: – По героинчику?

Еще подстриг. Опять наркошу спрашивает:

— Так нормально?

Лицо у него одеревенело, и на мгновение мне показалось, что мне конец. Но потом я заметил, что Кинг и Кирк улыбаются… А потому я придушил в себе гадину и под дождем пошел к себе в гостиницу.

— Короче…

Последняя безумная атака либеральной бригады: проницательность Ричарда Никсона, прочувствованная глубокая и неизменная храбрость Губерта Хамфри и его новообретенных друзей… Джимми Картер у себя дома в Плейнсе, год спустя – «прыжок веры»

Ну, парикмахер его под нуль.

ЭКСТРЕННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ

— Так достаточно?

— Короче… куда я попал?

БОМОНТ, ТЕХАС (29 апреля) – Анархистский кандидат в президенты Хантер С. Томпсон заявил вчера на церемонии открытия ежегодного аукциона скота в Бомонте, что лидирующий в предвыборной гонке кандидат от демократов Джимми Картер «единственный кандидат, дважды солгавший мне за один день». Суровое обличение в адрес Картера, который также присутствовал на аукционе ради схватки за собственного быка, явилось неприятным потрясением для знаменитостей, ковбоев и политиков, которые собрались на церемонию в честь главы земельного департамента штата Техас Боба Армстронга, который вслед за нападками Томпсона на Картера выступил с собственным неожиданным заявлением, сказав, что станет номером вторым в списке темной лошадки(ок) демократов при сенаторе Гарри Харте. Армстронг также обвинил Картера в «сознательной лжи относительно цены на его быка». Принадлежащее Картеру животное, двухлетний, выкормленный арахисом брамин, был выставлен по цене две тысячи двести долларов, но когда лидирующий кандидат прибыл в Бомонт оседлать собственного быка, его цена внезапно подскочила до семи тысяч семисот пятидесяти. В этот момент и Томпсон, и Армстронг поразили собравшихся совместным наступлением на Картера, который давно считался личным другом обоих. Картер, которого это нападение как будто потрясло, солгал газетчикам, спрашивавшим его о причинах, сказав: «Я не слышал, что они говорили».

Пришел наркоман к стоматологу и говорит:

Речь на День права была не из тех, которые привлекают умы квалифицированных специалистов, а именно такой ум – возможно, единственный общий знаменатель среди стратегов, организаторов и советников на командном уровне кампании Картера. Мало кого из них, похоже, интересует, почему Джимми хочет стать президентом, или даже, что он может сделать, когда победит. Их работа и хлеб насущный – довести Джимми Картера до Белого дома, это – все, что они знают, и все, что им нужно знать. И пока свою работу они выполняют весьма неплохо. Согласно букмекеру от политики Клоуну Билли, он принимает крепкие, три к двум, ставки, что Картер победит на ноябрьских выборах – против менее чем пятьдесят к одному всего полгода назад.

— Доктор, вырвите мне зуб.

— Вам под местным или под общим наркозом?

Это еще одна вероятная причина, почему мозговой трест не слишком ломает голову, как получше использовать речь на День права. Наибольшее впечатление она произведет как раз на тех, кто составляет левое/либеральное, гуманитарно-интеллектуальное крыло демократической партии и национальной прессы, возможно, даже перетянет их на сторону Картера, но на волне поистине поразительного блицкрига Картера в Пенсильвании и Техасе, менее чем за неделю уничтожившего всю оставшуюся оппозицию, трудно спорить с умонастроениями, царящими среди его ведущих спецов, дескать, ему больше не нужны никакие новообращенные с лево-либерального крыла партии. Он добился своего без помощи, о которой неоднократно просил их на протяжении большей части 1975 года и в начале 1976-го, и теперь проблемы у них. Поезд ушел, и тем, кто хочет догнать его сейчас, придется поискать денег на самолет.

— Что, одурел!? Под общим, конечно!

Но жуткий визг в телефоне только что напомнил мне, что через несколько часов заработают печатные станки, а значит, в Rolling Stone времени размышлять о «почему» не больше, чем в кампании Картера. Праздные домыслы – роскошь, оставляемая тем, кто слишком богат, слишком бледен или слишком безумен, чтобы всерьез беспокоиться о чем-либо, помимо собственной отдельной реальности. И едва я закончу эту жалкую ахинею, как наподобие жалкой крысы сбегу в трубу одной из этих категорий. Я отчаянно и серьезно заигрывал со всеми тремя так долго, что само заигрывание приобрело характер реальности. Но сейчас я понимаю, каким безумием это было с самого начала: невозможно одновременно сохранять четыре параллельных состояния. По долгому опыту я знаю, что можно быть одновременно богатым, бедным и сумасшедшим, но быть богатым, бедным, сумасшедшим и плюс к тому политическим журналистом совершенно невозможно, поэтому пришла пора сделать окончательный выбор.