Проклятье! Не сработало. Привязались с удостоверением.
Шамон, не торопясь, выкатил коляску из магазина. Колеса поскрипывали.
– Я все видел, – сказал Никола, глядя на сосредоточенную, мрачную физиономию друга. – Надо было настоящего бебиса сунуть в коляску. Я же говорил. Давай попробуем в «Системете» в галерее.
– Ты прав, – удрученно произнес Шамон. – В Швеции такой закон. Чтобы купить четыре упаковки пива, пустой коляски недостаточно.
Он осклабился, полез в коляску и вытащил две бутылки водки «Абсолют».
– А вот щипануть спирт – даже лучше, что она пустая. Незаменимая штука. Есть куда заныкать.
Никола улыбнулся, но улыбка тут же погасла.
Шамона нет в живых.
Конечно, если притиснуть физиономию к акрилу и руками прикрыть с обеих сторон свет, можно что-то увидеть. Но выглядит подозрительно – вроде бы он волнуется, а что волноваться, когда показываешь свой документ?
Скорее всего, проверяют по компу, где есть свободная комната для посетителей. А может, звонят в полицию, чтобы те пришли и загребли его за злоупотребление чужим документом… или как там у них это называется.
– Все в порядке, – с тем же потрескиванием произнес динамик. – Мобильный телефон и любое другое электронное оборудование оставьте в шкафу у дверей, там ячейки с ключами. А потом – вон в ту серую дверь. Кнопка замка у меня, так что махните рукой.
Дверь открылась, и ввели Исака. Мистер Первый: в тюремных тапках на пластмассовой подошве и зеленой тюремной пижаме. Похож на бомжа.
– Римон, дорогой! – нарочито громко сказал Исак, пытаясь скрыть улыбку.
Дверь закрылась. Исак хохотал, наверное, с полминуты.
– Никола, а ты уверен, что твой папа – это твой папа?
– Сучий потрох. Это все, что я знаю о своем отце.
– Как и многие другие так называемые отцы. Но ты – настоящий. Я вижу. Ты не только говоришь на нашем языке, ты – наш. Настоящий брат.
Они сели за стол – как полагается по уставу, каждый по свою сторону стола. Никола собирался было начать приличествующий случаю вежливый разговор: как босс себя чувствует, как кормят, не тяжело ли всего с одной часовой прогулкой за сутки.
Но босс не был расположен к соблюдению ритуалов.
– У нас с тобой всего час, – сказал он. – И надо многое постараться понять.
Исак начала перечислять факты. Никола думал, что они сразу начнут обсуждать охоту на убийц. У него же в кармане доказательство: он знал, кто мог отслеживать каждый шаг Шамона. Но Исак, не умолкая, говорил о другом. Никола еле успевал записывать.
Иштван должен платить три тысячи в месяц. Хоман – пять тысяч в месяц, и так далее, и тому подобное.
В солярии в Ронне надо срочно менять правление, начать процедуру банкротства компании, которая владеет рестораном на Бадхюсгатан…
Почему бы Исаку не позвонить своему адвокату и не дать ему все эти поручения? Никола же давно и твердо сказал: завязываю. Единственное, что я должен сделать, – отомстить за друга. И все.
Исак словно прочитал его мысли.
– Адвокату я не могу это поручить. Чересчур горячие пирожки, хоть я ему и доверяю. И по телефону не могу сказать. Снюты прослушивают каждое слово, уверен. И Юсуфу не стоит слишком часто здесь маячить. Так что ты большой молодец, что пришел.
Но у Николы своя повестка. У него есть пирожок погорячее, а уже прошло полчаса.
Мистер первый продолжал.
Оформить покупку виллы в Норсборге, одну из его машин отправить на сервис, хоть она и в лизинге и оформлена на другое лицо – само собой. Пересмотреть и возобновить договоры с консалтинговыми фирмами.
Дальше: вещи поважнее.
Пусть кто-то подпалит «мазду» с номерами MFR-490 – машина охранника, который решил с ним собачиться.
И главное – надо перевезти ящики с взрывчаткой из подвала на Шёбергсгатан в другое место.
Осталось пять минут.
– И как ты? Нашел отморозков?
– Нет, пока не нашел. Зато узнал имя единственного человека, кто мог следить за всеми перемещениями Шамона. Через приложение «найти устройство». Его телефон был подключен к мобильнику Шамона.
– Ничего себе… Кто?
У Николы в груди полыхал пожар.
– Юсуф.
Исак прикрыл глаза.
Юсуф. Самый приближенный к нему человек за последние восемь лет. Вместе выросли, Исак на пару лет старше. Если Никола и Шамон были как братья, Исак и Юсуф – близнецы.
– Не хочу в это верить.
– А ты подозревал, что Юсуф замешан?
– Не хочу говорить, – мгновенно отрезал Исак. Задумался и добавил: – Впрочем… да.
– Почему?
– Потому что как раз перед тем, как эти суки явились в ММА, у Юсуфа схватило живот… вообще, нервничал, как новичок, я не мог понять, в чем дело. Тогда я и внимания не обратил, а сейчас понимаю: он знал. Знал, что они придут.
– Но почему? – опять спросил Никола, на этот раз он немного растерялся. – Зачем ему?..
– Понятия не имею.
Дверь за спиной Николы открылась.
– Ваше время кончилось… – пропел надзиратель.
Исак встал и пошел к двери. Когда он сравнялся с Николой, наклонился слегка к его уху – быстрое и даже изящное для его комплекции движении. Охранник не мог слышать, что он сказал, – еле слышный шепот.
– Погаси эту суку, Никола.
27
По расчетам Эмили – девятая неделя. По традиции, посторонним сообщают о беременности не раньше двенадцатой. Но ведь это не касается отца и матери, какие же они посторонние… У них наверняка есть глубоко запрятанное биологическое право следить и заботиться о продолжении рода. Встроено в какой-нибудь ген. Конечно, право у родителей есть, только Эмили сама еще не знала, что делать: сохранить ребенка или прервать беременность.
И даже если она решит рожать, вряд ли мама и папа примут участие, они по горло заняты сами собой.
Чтобы не было искушений, она отложила поездку в Йончепинг. К тому же разбитая башка – не лучший гостинец для родителей.
И главное: можно как угодно назвать ее жизнь, но слово «стабильность» приходит на ум последним.
Позвонила Нине Лей, та обещала любую посильную помощь. В тот же день явились мрачные парни с несколькими чемоданами инструментов на каталке.
– Мы из отдела персональной охраны.
Больше всего похожи на «Рассерженных плотников»
[51].
Быстро смонтировали дублирующую дверь металлическую решетку, установили сигнализацию и вручили ей браслет с большой красной кнопкой. Встроенный джи-пи-эс, если что-то случается. Нажимаешь кнопку, бумс! – полиции тут же известно, где ты есть.
Если успеешь нажать.
Но сказать, что она чувствует себя в безопасности, было бы явным преувеличением. Нина сама сказала: в их организации не все в порядке. Какая-то в державе датской гниль
[52], добавила Эмили про себя.
Через несколько дней позвонила в женскую консультацию.
– А что за спешка? – спросила секретарша. – Можно спокойно подождать несколько недель.
Нет. Ждать она не будет. Надо встретиться с акушеркой asap
[53].
Она взяла такси и поехала в консультацию на авось – бывает, кто-то заказал время, а прийти не смог.
Женская консультация в Старом городе.
Она толкнула дверь, вошла в приемную и поразилась, как изменилась атмосфера. Не то чтобы на улице царила особая суета – нет, в этих узких, выложенных брусчаткой старинных переулках всегда было спокойнее и уютнее, чем в сверкающем и бурлящем деловом центре Стокгольма.
Но здесь было не просто тихо, а очень тихо. И врачи, и акушерки, и будущие мамы передвигались медленно и с достоинством, говорили полушепотом, как будто в соседней комнате шла неописуемо важная лекция.
– Инга, – представилась акушерка и спросила, как Эмили себя чувствует.
Акушерка тоже шептала. Эмили подивилась, как ей удается так тихо нажимать кнопки на клавиатуре компьютера – еле слышный шорох. А может, заказывают специальные беззвучные клавиатуры. Кто их знает.
– Страдаете вы или отец ребенка хроническими заболеваниями? Принимаете ли какие-нибудь лекарства?
Про себя Эмили могла сказать точно: нет. В настоящий момент она никаких лекарств не принимает. А вот Тедди…
Надо говорить правду.
– Я никаких лекарств не принимаю. А вот что касается отца… надо узнать. Я отвечу позже.
Инга тихо и неторопливо расписывала риски, связанные с курением и выпивкой во время беременности.
– Вы должны пересмотреть свой рабочий ритм, снизить обороты. Это очень просто: работайте, как привыкли, но поменьше. Тошнота – да, очень типично в ранней фазе беременности, но к середине срока непременно будет лучше.
Почему она не позвонила Тедди и не попросила тоже приехать? Ради ребенка, разумеется. Важно, чтобы медики досконально знали, с чем имеют дело. И в то же время: какое он имеет к этому отношение?
Ребенок пристроился не у него в животе, а у нее. Именно она целиком отвечает за его благополучие и комфорт.
И самое главное: она еще не приняла решение.
Инга смерила давление и отправила ее со специальной баночкой в туалет – нужен анализ мочи. Попросила взвеситься, сводила в лабораторию.
– Анализ крови очень важен. Группа крови, резус-фактор. Иммунитет к красной волчанке. Сифилис, хламидиоз, ВИЧ.
По правде сказать, Эмили до сих пор не понимала, как ей удалось залететь. Последние пару лет календарь месячных напоминал «Записки сумасшедшего» Гоголя. Следующий цикл – тридцать второго мартобря. Поэтому она не особо и предохранялась. Никаких противозачаточных таблеток. Даже презерватив не потребовала надеть.
Секс без защиты? Она что, спятила? Хламидиоз можно как-то пережить… а сифилис? А еще того чище – ВИЧ? Вирус иммунитета человека? Она же ровным счетом ничего не знает о Тедди, о его образе жизни, о сексуальных привычках. Ну нет, о сексуальных привычках кое-что знает. Немного, но знает. Но здоров ли он?
– Когда будет результат анализа крови?
– Быстро. Несколько дней.
Через сорок минут все было готово. Эмили с трудом удалось унять дрожь в руках.
– Спасибо, – сказала она, стараясь казаться спокойной.
Инга стояла в дверях и улыбалась.
– Не устаю удивляться, какие фантастические перемены происходят в теле женщины во время беременности, – сказала она с профессиональным воодушевлением. – Если у вас возникнут вопросы, тут же звоните.
Эмили молча кивнула – обязательно.
– И, конечно, если отец ребенка пожелает к нам прийти, будет просто замечательно.
– Не думаю…
– У вас есть с ним контакт?
Эмили подняла с пола сумку.
– Есть ли контакт? Вам наверняка покажется странным, но отвечу совершенно честно: не знаю.
Пришла в контору и попыталась заставить себя взяться за работу.
Восемь часов вечера. Почему-то здесь она чувствовала себя в большей безопасности, чем дома, несмотря на стальную решетку в дверях и джи-пи-эс – кнопку.
Тедди звонил несколько раз, но она не брала трубку.
Только не паниковать. Сделать вид, что все, как всегда. Работа есть работа. В конце недели переговоры – клиент, девятнадцатилетний парень, обвиняется в избиении другого такого же юнца на перроне станции метро Халлунда.
Картинки с камеры наблюдения довольно мутные: парень в красной куртке с непременным капюшоном. Вот он рядом с истцом и, похоже, сбивает его с ног. Дальше еще менее понятно. Как минимум пять человек крутятся вокруг истца, но, как ни вглядывайся, действия именно подозреваемого, по мнению Эмили, с достоверностью определить невозможно.
Через четверть часа полиция задержала пять человек у тайского киоска рядом со станцией. Один из них – клиент Эмили в ярко красной куртке. Его допрашивали уже трижды – упорно утверждает, что на картинках с камеры не он, а кто-то другой в похожей куртке.
– Меня вообще не было на перроне. Я встретился с ребятами позже, собирались перекусить.
На очной ставке истец указал на клиента Эмили – девяносто процентов вероятности.
Самый главный, хотя и скрытый аргумент во всем этом деле, по мнению Эмили, – то, что обвиняемый и еще один из этой компании не скандинавского происхождения. И представленным доказательствам место в корзине для бумаг.
Надо сосредоточиться, найти контраргументы, убедительно показать дефекты следственных действий – а мысли разбегаются, и ни одну не удается додумать до конца.
События в Осло. Катя.
Опять звонок. Она покосилась на дисплей – на этот раз не Тедди. Нина. Нина Лей.
– Я передумала, – сказала она. – Вы можете ознакомиться со следственными материалами по делу Тагрина. Неофициально, конечно.
– Подозрения подтверждаются?
– Решайте сами. Если вы приедете, прочтете и сделаете выводы. Что я могу сказать? Во всяком случае, не снимаются.
Эмили прочитала все, что ей дали. Осмотр места преступления, распечатку и анализ Катиных телефонных разговоров, протокол вскрытия и заключение судебных медиков – подробное описание телесных повреждений, наиболее вероятная причина смерти. Два удара острым предметом (ножом) в область живота. И так далее. Фотографии и короткое заключение относительно повреждения на ладони Адама. Криминологический анализа орудия убийства (ножа), криминологический анализ найденного на крыше вещественного доказательства (рюкзака).
Но! Не найдено отпечатков пальцев, анализ ДНК еще не готов. Это раз.
Кто сидел в засаде на крыше? Это два. В конце концов, рюкзак может оказаться случайной находкой и не иметь к убийству никакого отношения.
Посмотрела на часы на компьютере. Что-то она пропустила. Что-то такое, что должны были увидеть следователи, но не увидели. А может, она себя переоценивает – это же не триллер, где главный детектив всегда замечает что-то такое, что пропустили остальные. Интуиция побеждает бюрократию и систематическую работу.
Но нет. Эмили прекрасно знала, что так называемая интуиция – прямая производная тяжелой работы, а в какой-то степени и обязательных бюрократических ритуалов. Тщательного и непредвзятого сбора и анализа материалов.
Она выключила лэптоп и захлопнула крышку. Положила руки на живот и мысленно улыбнулась – рано, рано. Но что-то уже и в самом деле изменилось.
Она будет матерью… или?
Матерью… вдруг она поняла, что ее беспокоило, пока она читала материалы следствия: мать!
В следствии нет ни слова о Катиных родителях.
Она снова включила компьютер и пробежала глазами материалы.
Вот: отец умер. А мать жива.
Завтра она ее разыщет.
Ханинге-центр выглядел точно так же, как и все торговые галереи, которые понастроили за последние пятнадцать лет. Такие же, как и везде, светлые полы, белые стены, такие же щедро освещенные переходы с бутиками по обе стороны, такие же площадки с круглыми, доступными со всех сторон стендами: кофе, суши, напитки. Казалось бы: далеко от исторического центра, никаких ограничений, полная свобода выбора – твори, выдумывай, удивляй, радуйся похвалам и огорчайся критике! Так нет же – строят одно и то же, как по лекалу.
Опознать Гуннель не составило никакого труда. Она сидела в маленькой кофейне Wayne’s Coffee. Понурая, изможденная женщина. Удивительно, как она вообще сюда дошла – Эмили не совсем понимала, почему мать Кати захотела встретиться именно здесь. Почему не у Эмили в конторе или, на худой конец, не у нее дома. Не захотела – значит, не захотела. Ее право.
Гуннель нагнулась над чашкой с жидким чаем так, будто вот-вот рухнет ничком на стол. Эмили пару минут за ней наблюдала – женщина даже попытки не сделала поднять голову и хотя бы посмотреть, что творится вокруг. Так и сидела, чуть не клюя носом в чашку. Длинные, давно не мытые светлые волосы перевязаны кокетливой розовой ленточкой – выглядит почти как извращение.
Вокруг за столиками полно людей, но на нее никто не смотрит. Заняты своими делами, к тому же разговаривают на каком-то или каких-то не известных Эмили языках.
Она прикинула вероятность подслушивания – и оценила ее как минимальную.
– Значит, это вы – Катин адвокат?
– Да. Но я почти не успела с ней поговорить. Когда вы виделись в последний раз?
– Такая, в сущности, чудесная девочка… Очень тяжело все это.
Эмили предполагала, что ей предстоит нелегкий разговор. Даже не предполагала, а знала.
– Я даже представить не могу, через что вам пришлось пройти.
– Ни один человек не выдержит.
Эмили подняла чашку капучино, но как только нежная молочная пена коснулась губ, почувствовала тошноту.
Поставила чашку на место.
Гуннель так и не ответила на ее вопрос.
– Когда вы виделись с Катей?
– А почему вы спрашиваете?
– Пытаюсь понять, что произошло, а для этого мне нужно больше информации.
Женщина согнулась еще больше. Эмили испугалась, что сейчас она и в самом деле клюнет носом в горячий чай.
– Тогда понятно… – почти прошептала Гуннель.
– Так когда же вы виделись? – спросила Эмили в третий раз.
– Я звонила ей несколько месяцев назад и предупреждала, чтобы она не связывалась с этим Адамом. Она не послушала. Надеюсь, он получит пожизненное…
– Извините, пожалуйста… я могу показаться назойливой, но вы не ответили на мой вопрос. Важно ничего не упустить. КОГДА ВЫ ВИДЕЛИСЬ С КАТЕЙ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ?
Гуннель внезапно выпрямилась на стуле, будто сработала какая-то пружина. Эмили даже вздрогнула. Она не ожидала такой резкой перемены.
– Я не видела мою дочь пять лет. Ни разу после ее совершеннолетия. И это никакого отношения к делу не имеет.
– Нет… разумеется, нет. Но, может быть, у вас все же есть, что рассказать?
Гуннель встала.
– Катя обвиняла меня во всех смертных грехах. В каких-то поступках, которые якобы совершила десять лет назад. Вечно так. Наделают глупостей, а потом ищут виноватых.
Эмили точно ударили в солнечное сплетение. Ни у нее в конторе, ни на допросе в полиции Катя не говорила, кто познакомил ее с ее мучителем. А сейчас… вспышка: она вспомнила слова Кати: «… один человек, которому я очень доверяла».
Человек, которому я доверяла… кому может безгранично доверять девочка в тринадцать лет?
Эмили с трудом уняла дрожь и постаралась говорить как можно спокойнее.
– То есть Катя считала, что вы в чем-то перед ней виноваты? Я правильно вас поняла?
Всю мировую скорбь как ветром сдуло. Гуннель заговорила быстро и с накалом.
– Она вечно так… навоображает себя неизвестно что… Одни фантазии.
– Она имела в виду то, что с ней произошло, когда ей было тринадцать?
– Поди ее пойми, что она имела в виду.
Эмили лихорадочно пыталась сосредоточиться: мысли прыгали, как зерна кукурузы в машинке для поп-корна. Разговор с Катей у нее в конторе, допрос в полиции у Нины Лей. Вопросы, ответы. Вопросы, на которые Катя не ответила. Как она реагировала…
Еще как реагировала! Слезы, бледность, дрожащие руки…
Эмили отвела глаза – ей было трудно смотреть на Гуннель.
И отвернувшись, глядя на снующую из магазина в магазин толпу, она спросила:
– А вы догадывались, что с ней происходило в те годы?
28
Дверь открыл отец.
– Роксана, солнышко, как твои дела? Почему такой усталый вид?
Кольцо из носа, в соответствии с родительскими понятиями, она вынула, но как скрыть смертельную усталость?
– Усталый? Нет… со мной все в порядке.
В прихожей на полу – пара новых тапок для гостей.
– А где мои, баба?
– Не знаю, золотце. Спроси у мамы.
На отце – мягкие тренировочные брюки, похожи на те, в которых Билли занимается йогой. С той лишь разницей, что отцовские куплены в Иране.
Они присели в кухне. Мать, оторвавшись на секунду от плиты, потискала Роксану и вернулась к стряпне.
Отец пододвинул ей коробку с шоколадным пралине.
Кто теперь ест пралине в шоколаде? Кроме отца, наверное, никто. Но Роксана все же выбрала одну конфету, которая ей показалась более или менее съедобной.
– Спасибо.
Внутри оказался клубничный джем – невыносимо сладкий.
Надо работать над собой, решила Роксана. Не умею делать вид, что все в порядке. К тому же у меня хорошая новость. Они наверняка запрыгают от радости.
Но ничего не получалось. Ни единому солнечному лучу не пробиться через нависшую над ней грозовую тучу. Где взять деньги?
Единственный выход – начать производство кетамина самим, но смешные ветеринарные дозы – капля в море. И где брать сырье?
Зет просмотрел, наверное, штук сорок ветеринарных клиник и аптечных складов – все они охранялись, как ядерные полигоны. И так чуть не попались.
Он закинул удочки в Darknet – не хочет ли кто продать кеталар или схожие препараты. Единственный отклик – какой-то деградировавший нарик. В неожиданно изысканных выражениях сообщил, что у него в шкафу лежит какой-то пакет. Пакет неизвестно с чем, но он ему «невыносимо надоел».
Роксана постаралась стряхнуть безнадежные мысли.
– Я поступаю на психологию, – сказала она. – У меня очень высокий балл. Один и девять.
Минут через двадцать ликование начало понемногу стихать. Отец на радостях открыл бутылку шампанского и доел шоколад. Мать тут же начала строчить эсэмэски: Каспару, родственникам в Тегеран. Отец каждые две минуты подходил и обнимал ее, хохоча от радости. Поставил на максимальную громкость кассету с Дариушем, а мать стащила Роксану со стула и заставила танцевать.
Почти сразу посыпались ответные эсэмэски. Отцовская сестра хочет поговорить по скайпу.
Все уселись у компьютера.
На экране: тетя Этти и ее дети. Двоюродная сестра Лейла и двоюродный брат Вал.
Они не виделись с прошлого лета, когда те приезжали их навестить.
Этти, похоже, опять сделала какую-то пластику – с каждым разом становится все больше похожей на Майкла Джексона. А Лейла и Вал – как всегда. Оба в джинсах и футболках с надписями. Лейла немного бледная. А может, свет так падает.
– Дорогие мои любимые бесценные единственные! – единым духом выпалила тетя Этти, сияя улыбкой.
Отец даже не спросил, как сестра себя чувствует: не мог сдержать напора чувств.
– Роксана будет психологом! Представляешь? Она получила высший, самый лучший балл! Она не только поступила в университет. Она может выбирать, кем ей быть! А на психологию вообще попасть невозможно…
Все это не совсем соответствовало истине, но тетя Этти тоже была вне себя от радости. Лейла молча улыбалась, а Вал кивал – этакий невозмутимый мальборо-тип. Потом начались обычные разговоры: папины недомогания, тетя Этти затеяла пристройку к дому, ездила в Париж…
– Нет-нет, вы должны посмотреть, как мы теперь живем, – сказала тетя после пятнадцати минут восклицаний. Картинка на экране покачнулась и поехала вбок. Непонятно, что у тети в руках – телефон или ноутбук, но камера, показав сначала пол, потом потолок с люстрой, пустилась в экскурсию по дому. Гостиная с немыслимым количеством роскошных ковров. Бирюзовая ванная со сверкающими золотом кранами. Новая комната в пристройке – само собой. Спальня Этти. Спальня Лейлы. Музыкальная комната Вала.
Две гитары, какой-то крутой синтезатор с двумя или тремя дисплеями и не меньше чем с пятью похожими на больших мышей микрофонами.
А что там на стене? Что-то черное, круглое…
– Какая прелесть, – сказала Роксана.
– Прелесть, правда? – Этти почти кричала; наверное, привыкла: если в этой комнате говорить нормально, никто тебя не услышит. – А посмотрите, какой вид!
Она была одна. Лейла и Вал решили не принимать участия в экскурсии по дому – не первая и не последняя.
– А посмотрите, какой вид из окна!
Она повернула камеру, и Роксана поняла, что это за пушечное ядро висит на стене.
Жокейский шлем.
По дороге домой Роксана опять позвонила по скайпу. Этти начала было расспрашивать про личную жизнь, но Роксана попросила позвать Вала.
– Можешь мне помочь?
Через четыре дня все было сделано.
Cобственно, спешить некуда. Рейс через два с половиной часа. Но отец сказал – поезжай заранее, золотце, они там сдвинулись со всей своей бюрократией.
Она так и не поняла, кого он имел в виду.
И отец и мать были счастливы, когда она объявила о решении навестить родню.
– А я и не заметила, что вы так хорошо договорились, – сказала мать.
Эмоциональные антенны у мамы чувствительные, как на телебашне. Заподозрила: что-то не то. Надо как-то объяснять.
– Мы же виделись, когда они были здесь. А потом я позвонила Валу, и будто щелкнуло что-то.
– Добро пожаловать на «Арланда Экспресс», – голос робота в динамиках. – Экологически безупречный транспорт в аэропорт.
– Ты полетишь самолетом? – спросила Билли со всем доступным ей скепсисом, когда узнала, что Роксана собралась в Тегеран.
– А как я еще могу туда добраться?
– Подумай об окружающей среде. Самолеты – самый экологически вредный транспорт.
– Ты же была осенью в Лос-Анжелесе.
– Это совсем другое дело. Меня заставила необходимость.
Что за необходимость заставила Билли полететь на феминистский кинофестиваль «Фазы Луны», Роксана спрашивать не стала.
В салоне довольно холодно, от соседа невыносимо воняет потом. И сам самолет порядком потрепан, далеко не такой сверкающий новизной и чистотой «боинг», как в тот раз, когда они летели через Стамбул. Но она заплатила за рейс туда и обратно три двести, на удивление недорого.
Попыталась читать – купила в киоске в аэропорту два покета Сьюзан Фалуди
[54]. «Заблудший» (это классика, сказала Билли) и самый последний: «В темноте». «Ни единого шанса почувствовать себя человеком, – говорит потерявший работу здоровенный Дон Мотта. – Я не могу содержать семью». Дон Мотта откровенен с Фалуди: «Чувствую. Себя. Так. Как будто. Меня. Кастрировали».
Через десять минут начало двоиться в глазах. Обычная история, у нее разные глаза – редкая патология, сказал окулист. Плюс три справа, минус два слева. Нашлепка на глазу не подействовала.
Боже мой, как же все так получилось? Кетамин. Все почему-то были готовы щедро платить за найденный порошок… но даже не это. Почему-то ей стало легко на душе. Отморозки получат свои деньги. Эта поездка их спасет. Ее и Зета.
Острые грани окруживших Тегеран гор, искрящийся сахарный снег на вершинах.
Самолет сделал круг над городом. Тегеран отсюда, с высоты, похож на исполинскую бабочку. Центр с шоппинг-центрами и музеями вытянулся вдоль узкой полоски посередине, а по бокам вырастают огромные ассиметричные крылья городских построек.
Международный аэропорт Имам Хомейни с воздуха показался ей небольшим.
В Тегеране был и другой аэропорт, побольше, Мехрабад – но международные рейсы принимает только Имам Хомейни. Так, во всяком случае, сказал отец.
Огромные баннеры с портретами аятоллы Али Хаменеи развернуты на дорожке к терминалу, куда медленно заруливает самолет.
– Они не признают двойного гражданства, – сказала мама. – Так что твое шведское гражданство не имеет там юридической силы.
– Но у меня же нет иранского гражданства.
– Как ни странно, есть. Они считают гражданство по отцу, а раз твой папа – гражданин Ирана, то и ты тоже гражданка Ирана. Они так считают. Тебе надо получить персидский паспорт.
Народу в аэропорту – еще больше, чем в Стамбуле, хотя трудно объяснить, как это возможно. Забавно: почти все похожи на отца, на тетю Этти, на Лейлу и Вала – но не на маму. Наверное, это зависит от маминой походки – неуверенная, слегка подпрыгивающая, будто она немного под хмельком, будто заблудилась и не совсем представляет, куда направляется. В отношении мамы – полная чушь: кто-кто, а она всегда точно знает, куда и с какой целью идет.
Роксана сжала в руке свой новый паспорт и сосредоточилась, постаралась выглядеть спокойной. И чтобы глаза не бегали.
Все прошло быстрее и спокойнее, чем она рассчитывала. Даже ее чемодан оказался первым но рольганге. Тут и там стояли солдаты с автоматами в руках.
Роксана сняла чемодан с ленты конвейера и покатила к выходу.
Один из солдат отделился от группы. Неужели он идет к ней? Хорошенькое начало… Она отвернулась и кожей почувствовала, что он идет именно к ней.
– Кахар, – крикнул он.
Резко обернулась – солдат раздраженно стукал пальцем по голове. Платок! – сообразила Роксана. Женщина в этой стране не имеет права появляться на людях без платка. Накинула платок на затылок – вспомнила, как это делает Лейла. Слава богу – мать перед отъездом набросила ей на плечи этот платок. Вообще-то забавный: ярко-желтый с оранжевыми цветами.
Первое, что поразило ее, когда она вышла на улицу, – вид. Заснеженные горы, которые она видела из окна «боинга», окружали аэропорт сплошными кольцом. Отсюда они выглядели еще величественнее, чем с высоты. Яркие, с четкими контурами, как в фильмах Диснея. Роксана глубоко вдохнула и мучительно закашлялась – выхлопные газы составляли, наверное, процентов пятьдесят этого, как она ожидала, хрустального горного воздуха.
Обвела глазами площадь и тут же увидела Вала. Тот стоял рядом с огромным джипом и махал ей рукой.
– Добро пожаловать в Тегеран, суеди!
Роксана улыбнулась. «Шведка». Так ее никогда и никто еще не называл.
29
Новое сокращение – ЧНВ. Чокнутый на войнушке.
На Деяне камуфляжные брюки и куртка, бейсболка с надписью Savage arms на лбу и The definition of accuracy на затылке.
– Купил в оружейном магазине в Лас-Вегасе, – с гордостью пояснил Деян.
– А я-то думал, ты терпеть не можешь америкосов после того, что они сделали с Сербией.
Деян опустил пистолет. В тире стоял острый запах пороха.
– Мир устроен непросто, братишка. Враг наших врагов – наш друг. Штаты все время с кем-то воюют, иногда их заносит, как, например, с нами. Или во Вьетнаме. Но в большинстве случаев они правы. На стороне добра, если хочешь. Что бы произошло с планетой, если бы они не вступили в Первую мировую? И тем более во Вторую? Усташи перебили бы нас так же, как евреев.
Интересно – голос Деяна прекрасно слышен, несмотря на наушники. Какие-то особые – с электронным устройством, которое фильтрует грохот выстрелов, но усиливает звуки человеческого голоса.
Молер сидит в багажнике «теслы» – он панически боится грохота. Гроза, рождественские хлопушки – любые громкие звуки вводят его в состояние трагической фрустрации. А наушников для собак пока не изобрели. А может, уже изобрели, только неизвестно, где их взять.
Тедди никак не мог понять, каким образом Деяну удалось стать членом этого клуба: пунктов в его криминальном регистре больше, чем стреляных гильз на полу. Может быть, у них в уставе есть особый пункт для таких, как его приятель? Особость этого пункта гарантируется щедрыми наличными пожертвованиями.
– Я разве отрицаю? – самокритично сказал Деян. – Я и есть истинный ЧВН. У меня семь пистолетов и две винтовки в оружейном шкафу. Хочешь попробовать «кольт» 1911 года? На мой взгляд, старикан на многое способен. Или будешь продолжать с этой снютовской пушечкой?
Стрелковый клуб располагается в глубине горы в Соллентуне и носит ласковое название «Бункербергет» – «гора-бункер». Снаружи – невинная железная дверь, а дальше начинается крещендо. Еще одна незаметная дверь, пещера с ржавыми трубами под низким потолком, дальше еще один грот – потолок повыше, ковровое покрытие и звуконепроницаемое стекло, через которое видно само стрельбище, вырубленное в скале, – неровный гранитный потолок не меньше семи метров высотой и необработанные гранитные стены. В самом сердце древней скандинавской горы.
Деян был счастлив, когда Тедди согласился его сопровождать. Не прерываясь на секунду, говорил о моделях оружия, калибрах, видах отдачи. Подчеркнул важность положения тела в момент стрельбы, а главное – сосредоточенность.
– Я обычно шепчу всякие успокаивающие слова, – в качестве примера он произнес несколько самых грубых ругательств. – Тогда приходит душевная гармония, и руки не дрожат.
У него и в самом деле что-то с головой, у Деяна. Еще когда они были пацанами, он часами пропадал в лесу за Ронной: стрелял ворон из воздушки.
Но сегодня Тедди интересовало совсем другое.
– Как твоя сделка с бородатыми гномами? – спросил он. – Состоялась?
Бам. Бам, бам – серия выстрелов. Взгляд в подзорную трубу.
– Так себе. Надо мягче давить на крючок.