Вновь хлопнула дверь. Я уже не могла думать об уроках, любопытство погнало меня обратно в дом. Мне вдруг жаль стало Леху, которого хотели использовать в своих целях Люба и Зоя, Семочку, которого всю жизнь обманывал отец, и совсем не жаль старого Никодима, которого ждало скорое разоблачение. В том, что финальная сцена будет сыграна, я была уверена, так как могла понять отчаявшуюся женщину, у которой сын (я почти не сомневалась, что Игореша – сын Любы) явно попал в беду.

Глава 12

К началу разборок я опоздала. Среди собравшихся в гостиной не было мамы, чему я была даже рада, потому что предвидела громкий скандал на повышенных тонах. Когда я вошла в комнату, все разом замолчали.

– Простите, что помешала, мне уйти? – я смотрела только на отчима.

– Нет, Марья, останься! – торопливо попросил он.

Я кивнула и скромно устроилась на одиноко стоявшем у двери стуле.

– Ладно, – с угрозой произнес дед Никодим. – Тогда слушайте все! Алексей, подойди, встань рядом.

Говорил он твердо, выглядел бодрым и полным сил – и куда девалась недавняя немощь?

Мне с моего места было видно, как неловко чувствует себя пожилой уже Алексей. И только сейчас, когда он остановился рядом с Семочкой, я поняла, насколько они похожи.

– Ну, слушайте. Алексей – мой старший сын! – провозгласил дед Никодим и повернулся к моему отчиму. – Твой единокровный брат, Семен! – добавил он, видимо, вовсе не испытывая вины за то, что скрывал правду от него много лет.

Все глядели на моего отчима – единственного, кто действительно был ошеломлен новостью. Остальные присутствующие, включая меня, отреагировали спокойно, замерев в ожидании реакции Семочки. Алексей смотрел на брата со страхом, я впервые наблюдала такого, уже немало пожившего, но робкого мужика. Вот он выглядел виноватым, в отличие от своего папаши Никодима.

Пауза длилась недолго.

– Ну, здравствуй, брат! – протянул руку Семочка. Они оба были большими, с похожими чертами лица, но только волосы Алексея, когда-то темные, сверкали серебряной сединой. Шевелюра отчима все еще оставалась огненно-рыжей.

Алексей ответил рукопожатием, а после, поддавшись порыву, крепко обнял Семочку. Я оглядела присутствующих. На лицах женщин отразилось явное разочарование, такого финала они уж точно не ожидали. Да и не финал это!

Наверное, нам всем полагалось бы умильно прослезиться и смыться вон, оставив братьев наедине друг с другом, но никто не сдвинулся с места. Гости, можно не сомневаться, ждали от Алексея активных действий, их поджимало время – по моим прикидкам, до отъезда оставалось часов пять-шесть, не более. Рейс вечерний, но до аэропорта Адлера нужно было еще успеть добраться. Я же не покидала гостиную из любопытства, ожидая продолжения спектакля.

Никодим отошел от сыновей и тяжело опустился на стул. Его хватило только на признание, он вновь выглядел больным стариком. Никто не обращал на него внимания, пристально следила за ним только я. И, как бы я к нему ни относилась, должна была признать, что Никодим здорово переволновался – он побледнел, и на лбу его выступила испарина.

– Дед, может быть, валерьянки накапать? – подойдя к нему, тихо поинтересовалась я.

– Не надо, Марья. Прям счас не помру, чай. Хорошо, что эти лбы здоровые друг друга не поубивали. Ты иди, пригляди за ними, а я посижу тут тихонько.

Я бросила удивленный взгляд на старика – даже представить не могла, чтобы Семочка кого-то ударил, да и Алексей на драчуна похож не был.

Мне ничего не оставалось, как вернуться на свой наблюдательный пост.

Картина в гостиной несколько изменилась, братья о чем-то тихо переговаривались, троица родственников угрюмо поглядывала в их сторону, но держалась поодаль.

– Боже мой, столько лет скрывать от сына, что у него есть брат – это бесчеловечно! – услышала я у себя за спиной мамин голос.

– Ты давно здесь? – встала я со стула. Как же я не заметила, когда она вошла?

– Нет, но, видимо, пришла в самый волнующий момент. Каков Никодим! Правда в том, Марьяша, что я никогда ему не доверяла. И мне кажется, что старик скрывает еще много тайн.

– Нелегко тебе с ним, мам?

– Он неплохо ко мне относится, жаловаться не стану. Иногда даже кажется, что лучше, чем к сыну.

– Тебя невозможно не любить, ты – безгрешна, – улыбнулась я.

– Не выдумывай. У всех есть недостатки, я не исключение. Только я заметила, что Никодим обращается со мной как-то бережнее, чем с другими женщинами. Взять хотя бы Любу и Зою. Я понимаю, они ему практически чужие, но почему он с ними так груб?! На Зою вчера даже накричал, уж не знаю причину.

Причину знала я, только не хотела расстраивать маму.

– Женщина выбежала из его комнаты вся красная, у меня даже мелькнула мысль, не ударил ли ее старик? А потом, когда она скрылась из вида, к нему тихо прошмыгнул Тимофей, пробыл недолго…

Интересно… Я поняла, что Зоя была явно не в курсе этого визита мужа.

– А кем приходится Семочке Тимофей? – перебила я маму.

– Не разобралась пока, Марьяша. Брат троюродный, кажется. Или дядя. Да и Семен не знает, отец сказал лишь, что на свадьбу нужно пригласить родственников – мол, нехорошо таиться от родни. Разве мы могли возразить?

– Странно, не находишь? Зачем приглашать тех, кто знает твою тайну?

– Наверное, затем, чтобы ее обнародовать, – ответила мама.

Вот оно! Хитрый Никодим, приглашая Алексея на свадьбу, уже задумал представить его нам. Но об этом не знал никто из приглашенных родственников, включая самого старшего сына. И оставил дед этот спектакль на последний день пребывания гостей в доме. Времени до отъезда оставалось мало, Алексей отказался просить денег у брата и отца, на Тимофея тоже надежды не было. Поэтому Зоя решилась на шантаж и сунулась к деду сама. И была им послана, о чем и сообщила Любе. В том, что Зоя – зачинщица всего этого действа с целью добыть денег, я уже не сомневалась. Даже не нужно было разбираться в родственных связях, и так понятно, что Игореша не чужой и Зое, и Любе.

Дед, истратив весь запал на Зою, следующего визитера, ее мужа Тимофея, принял спокойнее. Но и на его просьбу, вероятно, ответил отказом. У Зои с Любой осталась одна надежда – на Алексея. И зря. Тот оказался порядочным и совестливым.

– А знаешь, я рада за Семена. Из всей этой компании Алексей – самый приветливый и вежливый, такого брата стыдиться не стоит, – как было уже не раз, у нас с мамой одновременно родились схожие мысли.

Не успела я ответить, как от троицы отделилась Зоя. Сбросив со своей руки руку мужа, пытавшегося ее остановить, она, даже не посмотрев на Никодима, подошла к братьям.

– Леше надо тебе кое-что сказать, Семен. Да, Леш? – произнесла она с угрозой.

На Алексея было больно смотреть. Он отшатнулся от Семочки, покраснел и пробормотал тихо: «Позже».

– Это вы, Зоя Михайловна, о деньгах? – спокойно произнес отчим. Но я очень хорошо знала Семочку, чтобы поверить в его показное спокойствие. Он был зол, что случалось крайне редко, я наблюдала такое его состояние лишь несколько раз. Однажды – когда Ванька ни в какую не хотела объяснить, за что избила одноклассника.

– Да! Братья должны помогать в беде! – с вызовом выкрикнула тетка.

– Хорошо. Отец мне рассказал, что это за беда. И мы с ним вместе решили, что дадим вам эти деньги. Оставьте номер карты, я переведу вам всю сумму полностью. Но у меня одно условие – вы больше никогда не переступите порог этого дома. Леша, тебя это не касается. Прости, видишь, отец не сказал вчера, что ты мне родной брат. Останься у нас, а? Хоть на недельку.

– Ладно, – смущенно ответил Алексей, даже не посмотрев в сторону Любы.

Все бы хорошо – трогательная сцена воссоединения кровных родственников, широкий жест помощи Никодима, удовлетворенные физиономии теток, облегченный вздох Тимофея. Но, похоже, я одна поняла, что хитрый старый лис, заткнув рот шантажисткам деньгами, сумел избежать разоблачения в совершенном когда-то преступлении. Или в соучастии, если речь идет о его матери – бабке Агафье.

Я разочарованно вздохнула – теперь мне не узнать, в чем конкретно замешан дед Никодим. Совсем не удивлюсь, если за ним числятся грехи покруче, чем молчаливое участие в делах матери.

– Марьяша, пойдем, поможешь с обедом, – потянула меня за локоть мама.

Я пошла на кухню, по дороге размышляя, стоит ли поделиться с ней подслушанными беседами гостей. Она может разволноваться, хотя – кто ей Никодим, чтобы переживать за него? А вот за Семочку сердце у нее болело часто.

Как они познакомились, мне рассказали оба. Но это были два совершенно разных повествования. Мама с восхищением и благодарностью говорила о сильном мужчине, на руках тащившем ее до травмпункта три квартала: она подвернула ногу на ровном месте, упала прямо на пешеходном переходе, а Семочка это заметил из окна кафе, где встречался с другом. Он был немного пьян, да что там – прилично уже принял водочки, но ни разу не пошатнулся, неся маму, словно она ничего не весила. «Вам тяжело, наверное», – заметила ему мама с сожалением, на что получила твердый ответ: «Своя ноша не тянет». Как утверждала мама, в то, что она именно «его ноша», поверила сразу.

Версия отчима выглядела иначе. Он заметил маму еще в тот момент, когда она прошла мимо окна кафе, и сразу забыл и о приятеле, и о накрытом обильно столе, и о запотевшем графинчике с водкой. В общем, обо всем. Семочка вскочил, чтобы догнать маму, но в этот момент она шагнула на зебру и… упала. А он, бросившись к выходу, благодарил бога за то, что тот, пусть таким образом, но задержал женщину для него. «Я откуда-то знал точно, что ничего серьезного с твоей мамой не произошло, что она абсолютно цела. Так и было, снимки показали только легкий ушиб голеностопного сустава. Зато мы с ней сразу сблизились, насколько это было возможно», – произнес отчим и с гордостью добавил: «Предложение я ей сделал через два дня, Сашенька сразу согласилась, не усомнившись в том, что тебя, Марья, я полюблю так же крепко, как и ее!»

И до сих пор каждый считал другого подарком небес.

Ваньке эти рассказы казались бредом, в любовь с первого взгляда она не верила, считая, что родители приукрашивают историю знакомства исключительно для будущих потомков. Я же верила каждому слову обоих, наблюдая, как берегут они друг друга.

– У тебя что-то случилось, дочка? Ты даже не услышала моей просьбы.

Мудрый поэт Бурлака



– Все в порядке, прости. Завтра в школу, я просто задумалась. Чем тебе помочь?

Дмитрий Гайдук



– Всего лишь нарезать хлеб, – улыбнулась мама. – И мне кажется, ты лукавишь. Думала ты обо всей этой некрасивой ситуации с деньгами. Так?

Есть у нас один поэт, зовут его Бурлака — стихи обалденные пишет и вобще крутой шизофреник. Вот иду я один раз по городу, купил три беляша по тридцать копеек, а Бурлаку как раз опять с дурдома выпустили. Подходит и говорит: Гайдук, дай беляшик откусить. Берёт, кусает, а потом говорит: а давай я тебе сказку расскажу.



– Да, мам. Ты знала о том, что Семен и Никодим решили дать денег родственникам? Кстати, а что там случилось?

Вот видишь, говорит, это небо, которое над нами? Так это ещё не всё. Над этим простым небом есть навороченное небо из алмазной крошки, называется звёзды. А за навороченным небом есть небо драгоценного дыма, где зависает Джа. А за небом драгоценного дыма есть небо благородных безумцев, где холодно и стрёмно и один сплошной кетамин. А за небом благородных безумцев есть Небо Великая Сеть — кто туда попал, тот попал в натуре. А за Небом Великой Сетью уже совсем пустота, и в этой пустоте летают птицы из ничего. Летают они, значит, летают, песни всякие поют, жизни радуются и между собой паруются. А птиц этих очень много, и вот получается, что каждый день какая–нибудь птица сносит яйцо. И оно тут же падает вниз.



– Игорь, сын Любы от первого брака, убил человека. Точнее, участвовал в коллективной драке, и вроде бы не помнит, как у него в руках оказался нож, которым была нанесена смертельная рана. Рядом с Игорем в драке находился и сын прокурора города. Люба уверена, что убил он, но обвиняют Игоря. Кажется, адвокат назвал огромную для Любы сумму, вот они с Зоей и решили попросить через Алексея у Никодима денег. Очень вовремя Никодим прислал старшему сыну приглашение на свадьбу внучки.

И вот пролетает оно сквозь Небо Великую Сеть, не задерживается; потом пролетает сквозь небо благородных безумцев, не замерзает; потом пролетает сквозь небо драгоценного дыма — и тут не зависает! А летит прямо вниз. Пролетает сквозь навороченное небо, входит в нашу атмосферу, здесь нагревается, нагревается, нагревается — и уже возле самой земли из него вылупляется птенец. Вылупляется, и тут же взлетает вверх, пролетает все небеса по порядку и возвращается в свою пустоту. Ну, как?



– Значит, история тебе была известна…

Ништяк, говорю, только, по–моему, чего–то в этой сказке не хватает. А Бурлака говорит: я её пацанам рассказывал, так они говорят, что есть здесь одно слабое место. Чем эти птицы питаются? Так вот: питаются они нашими мечтами и надеждами.



Примечание.

– Конечно, Марьяша, ведь Семен от меня ничего не скрывает. А вот его отец… знаешь, я только сегодня догадалась – Зоя Михайловна тогда угрожала ему, что расскажет всем о старшем сыне, если он не даст денег. Никодим ее выгнал. Но Семена убедил, что нельзя не помочь родным. И ни слова об Алексее. Разговор-то у них состоялся еще вчера! А дотянул развязку Никодим до отъезда гостей. Зачем этот спектакль на публику? Не понимаю.

Бурлака Дмитрий (1973 – 2003) – поэт, флейтист.

Участник нескольких онейроидских экспромтов. На концерте в «Парсуне» в 1999 году исполнил чудесную партию флейты в песне «Снег в таблетках».

– Дед в любом случае признался бы нам, что у Семочки есть брат. Для этого Алексея и позвал. А вся троица просто прицепилась к нему, потому что у Зои родился план. Возможно, не этим фактом она деда шантажировала, – я все еще сомневалась, стоит ли посвящать маму в детали «сделки».

В 1994 году Бурлака стал причиной смешного казуса: во время концерта в Электротехникуме, пьяный Бурлака уснул в лежащем под сценой раскрытом кофре из-под саксофона онейроидского саксофониста Кузи. Когда Кузя после концерта вынул оттуда Бурлаку, оказалось, что тот сходил туда по-маленькому. Тогда чудом удалось разрулить грандиозный скандал, назревавший между хиппи, к общине которых принадлежал Бурлака и музыкантами.

Покончил с собой на почве наркозависимости в 2003 году.



– Да, согласна с тобой, Марьяша. Вот чувствую, что она собиралась выдать при всех еще какую-то информацию… а Никодим ей просто не дал такой возможности.



Дмитрий Бурлака. Автопортрет. Белая нитка. Клей ПВА. Конверт для фотобумаги. 2000 г.

– Да, мамочка, ты права.

Больше молчать не имело смысла. Я пересказала близко к тексту и ночной разговор Алексея с Любой, и недавний – Любы с Зоей.

– Мы с Семочкой вчера на озере были, на его месте, где он рыбачит. Теперь мне известно, какое у него было детство.

– Поделился? Больно за него…

– Да, с такой бабкой жить – врагу не пожелаешь. Про отца вообще молчу, – произнесла я.