Джефф Дайер

Влюбиться в Венеции, умереть в Варанаси

Посвящается Ребекке Для каждого твоего шага в землю уже впечатан след. Роберто Калассо
Высокие стены, башни, балконы, скалы — вид вдоль изгиба реки, словно вдоль Большого канала в Венеции, или с Джудекки — и вдали погребальный гхат Маникарники… Аллен Гинзберг, «Индийские дневники»
Часть первая

Влюбиться в Венеции

Увы, сказать об этом кино нечего; впрочем, роман мне тоже никогда особо не нравился. Иосиф Бродский, «Водяные знаки»
Изгнанные, побежденные, разочарованные, израненные или же просто заскучавшие всегда находили здесь то, что, судя по всему, ни одно другое место не могло им дать… Генри Джеймс


Однажды в июне 2003 года, когда на какое-то мгновение показалось, что вторжение в Ирак было, в общем, не такой уж и плохой идеей, Джеффри Атман[1] вышел из дома на прогулку. Ему нужно было хоть куда-то пойти: теперь, когда истаял первый приступ облегчения, сопровождавший осознание глобальной составляющей момента — что Саддам все-таки не повернул против Лондона свои несуществующие ракеты массового поражения и, следовательно, миру не грозит быть ввергнутым в пожарище новой мировой войны, — мириады треволнений не столь впечатляющего масштаба мстительно зароились вокруг. Утренняя работа едва не довела его до тошноты. Предполагалось, что он быстренько набросает текст на тысячу двести слов, проходящий по разряду «работа мысли» (и не требующий по самой своей природе ни единого мозгового усилия ни со стороны читателя, ни со стороны автора… и все же никак ему не дававшийся), но эта самая «работа» вызвала у него прилив столь невыносимой скуки, что вот уже полчаса он пялился на маячившее на экране компьютера электронное сообщение из одной-единственной фразы (адресованное заказавшему текст редактору). Сообщение гласило:




«Я больше не в силах делать эту хрень.
Искр. ваш, Дж. А.».




Экран предлагал бескомпромиссный выбор: «Послать» или «Удалить». Что может быть проще. Кликни «Послать», и все будет кончено в мгновение ока. Кликни «Удалить», и пожалуйста — ты там, откуда начал. Если бы прекратить собственные мучения было так же просто, каждый день случались бы тысячи суицидов. Ушиб палец на ноге по дорогу в ванную. Клик. Изгваздал манжету мармеладом заутренним чаем. Клик. Дождь зарядил, стоило выйти за дверь, а зонтик остался наверху. Что будем делать? Вернуться за ним, идти так и вымокнуть или… Клик. Еще только печатая первую букву, как, впрочем, и сейчас, держа мышку над «Послать», он прекрасно понимал, что не сделает этого. Сама мысль о том, чтобы «послать», отвращала его от этого. И вот вместо того, чтобы отправить письмо или вернуться к статье о «неоднозначной» художественной инсталляции в Серпентайне[2], он сидел парализованный моментом, не в силах ничего предпринять.

Чтобы разрушить чары, пришлось нажать «Удалить», а после этого бежать из дома, словно с места какого-то ужасного, хотя так и не совершенного преступления. Может, свежий воздух (если его можно таким назвать) и движение вольют в него жизнь, дав силы закончить уже наконец эту дурацкую статью и собрать вещи, чтобы улететь завтра в Венецию. А что в Венеции? Еще одна куча всякой хрени, с которой нужно будет разбираться. Подразумевается, что он едет освещать открытие биеннале — это ладно, это еще куда ни шло, — но потом его ждет интервью с Джулией Берман (ну хорошо, ВОЗМОЖНОЕ интервью с Джулией Берман), и тут уже помимо статьи о биеннале он должен будет убедить ее — упросить, умолить, выстелившись ей под ноги, — дать это чертово интервью, которое меж тем сделает еще большую рекламу новому альбому ее дочери и подпитает и без того раздутую шумиху вокруг папаши, Стивена Морисона, от которого и так проходу нет. И посреди всего этого он должен был заручиться — ну, это как минимум — ее согласием передать «Культур»[3] эксклюзивные права на воспроизведение сделанного с нее Морисоном рисунка — рисунка, которого не только никто доселе не публиковал, но и которого никто из «Культур» в глаза не видел, но который уже приобрел статус редчайшего и невероятно ценного артефакта, — из одного только страха, что конкурирующее агентство первым наложит на него лапу. Каждый пункт этого плана сам по себе был не особо важен. Однако с точки зрения маркетинга и общественного резонанса (или, если угодно, издательского дела, рекламы и тиража) звезды в небе над «Культур» расположились нужным образом. Он должен был найти Джулию Берман, проинтервьюировать и выбить из нее картинку и права на публикацию. Боже правый…

Женщина, толкавшая по тротуару детскую коляску-внедорожник, бросила на Джеффа быстрый взгляд и так же быстро отвела глаза. Кажется, он опять был занят своим любимым делом — не то чтобы разговаривал вслух сам с собой, но тщательно артикулировал слова губами, бессознательно открывая рот под фонограмму мыслей, горестно бившихся о берега его разума. Рот пришлось закрыть и застегнуть. С этим надо было срочно завязывать. В длинном списке всего, что ему нужно было срочно прекратить или, напротив, начать делать, этот пункт красовался в первой строчке. Но если уж на то пошло, как перестать что-то делать, если ты понятия не имеешь, что делаешь это? Шарлотта не раз тыкала ему сюда пальцем, когда они еще были вместе, но, скорее всего, он «пел под фанеру» годы и годы до того. К концу их отношений она не упускала случая поддеть его «караоке с выключенным звуком». «Стоп, — говорила она. — Ты опять это делаешь». Сначала все это сходило за шутку, а потом… потом, как и все прочее в браке, превратилось в камень преткновения, в проблему, в одну из множества мелочей, из-за которых жизнь на планете Джефф, как она называла необитаемые пустоши их брачного союза, стала для нее невыносимой. Чего Шарлотта не понимала, так это что жизнь на планете Джефф была невыносимой и для него — больше, чем для кого бы то ни было. В конце концов, это была его планета. Впрочем, эти муки Шарлотта считала лишь своей прерогативой.

Однако сейчас рядом не было никого, кто предупредил бы Джеффа, что он опять идет по улице и беззвучно разевает рот со странным выражением лица. Привычка была и вправду плохая. С ней надо было что-то делать. Впрочем, кто поручится, что по его губам сейчас нельзя было прочитать что-нибудь вроде: «Это очень плохая привычка с ней надо что-то делать ведь может статься что я сейчас иду по улице и изображаю ртом что-то вроде это очень плохая привычка…» Он вновь попытался слепить губы, чтобы как-то стряхнуть эти мысли. Ведь, по сути дела, единственным способом прекратить изображать слова ртом было прекратить изображать их у себя в голове — перестать думать мысли, которые давали на выходе эти слова. И как, спрашивается, это сделать? Да, такие штуки с наскоку не возьмешь — в них глубоко копаются в тиши ашрамов, а не разглаживают щеточкой для бровей на приеме у визажиста. В конечном счете все, что происходит внутри, неизбежно проявится и вовне. Интерьер будет экстериоризован… Джефф натужно улыбнулся. Если ему удастся ввести это в привычку — чтобы его лицо светилось радостью и в состоянии покоя, — тогда, как знать… посредством интериоризации экстерьера внутри, возможно, тоже воцарятся мир и благость. Только вот улыбаться так было очень утомительно. Стоило ему перестать концентрироваться на этом деле, как лицо тут же стянуло в обычную совершенно-не-улыбчивую мину. Слово «обычная» тут явно было ключевым. Большинство проплывающего мимо народа выглядело уныло, словно смертный грех. У большинства были такие лица — если бы на этих лицах хоть что-нибудь задерживало взгляд, — словно душа смотрела из них волком, скалясь беззвучно и злобно. Пожалуй, Алекс Фергюсон[4] был прав: уж лучше просто яростно жевать жвачку. Если так, то решение было рядом, в маленькой местной лавчонке.

За прилавком обнаружилась молодая девушка индийского происхождения. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Изумительная внешность и сияющая улыбка, какую редко встретишь на такой работе. Может, она первый день в магазине, отдыхает после выпускных школьных экзаменов, или как они там сейчас называются, или пашет на сердитого папашу, который по-английски почти не говорит, но уже настолько вписался в местный контекст, что выглядит не менее паршиво, чем соседи, чьи предки прибыли на острова с норманнами. Атмана всегда воротило от встреч с этим типом: несмотря на мимолетность их общения, оно напрочь высасывало даже те крохи хорошего настроения, с которыми Джефф переступал порог магазина. Было чертовски трудно подавить привычку говорить «спасибо» и «пожалуйста», но этот парень категорически отказывался подчиняться нормам элементарной вежливости, поэтому Джефф быстро хватал то, за чем пришел — газету или плитку шоколада, — и молча протягивал деньги. Сейчас, однако, все было по-другому. Джефф протянул девушке фунтовую монету. Она дала сдачу, встретилась с ним глазами, улыбнулась. Еще пара лет, и она будет едва замечать тех, кого обслуживает: взгляд на покупки, деньги туда, сдача сюда, — даже не пытаясь сделать из финансовой транзакции низового уровня, каковой оно все и является, нечто другое. Но сейчас это было волшебно. Как же легко заставить человека (то есть Джеффа) почувствовать, что жизнь (то есть он сам) прекрасна, сделать мир чуточку лучше. Ей-богу, загадка, почему так много народу — и Джефф часто оказывался в этом смысле «человеком из народа» — поступает ровно наоборот, делая этот самый мир на весьма ощутимую чуточку хуже. Джеффу, когда он вышел из магазина, было куда лучше, чем когда он туда вошел; очарованный, даже слегка воодушевленный… даже не то чтобы воодушевленный, а скорее заинтересованный. Тем, что на ней, скажем, могло быть надето под футболкой и джинсами с заниженной талией… тот самый образ мыслей, из-за которого многие мусульмане, то есть так называемые мусульмане, ратуют за паранджу. Пару дней назад он читал, что британские мусульмане — самые разочарованные, озлобленные и нетерпимые во всей Европе. К чему, право, в сотый раз говорить о необходимости интеграции мусульман в британский образ жизни? Да сам тот факт, что их все так достало, свидетельствует о необычайно успешной ассимиляции. Какие еще нужны доказательства?

Пережевывая эту крайне важную тему — в последний момент он предпочел жвачке шоколадку, — Джефф брел в Риджентс-парк. То, что по-хорошему ему сейчас следовало идти домой и опять садиться за работу, лишь гнало его вперед. Небо над парком набухло облаками. Джефф пересек Мерилбоун-роуд.

Стоило ему — а он был человеком Привычки с большой буквы — ступить на Мерилбоун-Хай-стрит, как моментально запустилась программа, приведшая его в Patisserie Valerik[5], где пришлось заказать черный кофе и горячее молоко с миндальным круассаном, хотя ни того, ни другого Джеффу совсем не хотелось. Обычно он бывал тут по утрам, но сейчас, в послеобеденный штиль, для кофе было слишком поздно, для чая слишком рано (на самом деле это было то проклятое время суток, когда вообще ничего не хочется) и уж совсем не ко времени читать газету, которую Джефф все равно прочел от первой буквы до последней несколькими часами ранее, лишь бы не писать эту чертову «работу мысли». К счастью, компанию ему составила книга, «Гид по Венеции» Мэри Маккарти. Первый раз он проглотил ее четыре года назад, вернувшись с биеннале 1999 года, а сейчас решил перечитать — вкупе с прочими туристическими стандартами по Венеции — в порядке подготовки к новому путешествию. Миндальный круассан размером и комплекцией мог потягаться с некрупной индейкой, и когда Джефф через него прогрызся, он уже одолел целую главу о «Буре» Джорджоне.

«В хронической праздности» аристократии эпохи Ренессанса, рассуждала Маккарти, присутствовала некая «новая меланхолия». Не сходная ли меланхолия обуревала праздных обитательниц Мерилбоун-Хай-стрит? Похоже, все же нет. Как и все остальное, праздность за прошедшие века изменила свое качество, стала куда более стремительной. Было в этих супругах инвестиционных банкиров и менеджеров по рисковому инвестированию, элегантно коротающих часок между ланчем и временем, когда нужно забрать детей из lycée[6]или Американской школы, что-то тревожно-нетерпеливое. В праздности они явно достигли вершин, в совершенстве овладев искусством так забить себе день, что быть несчастными попросту не оставалось времени. Тогда, в Венеции Возрождения, время не текло, а накапливалось, словно ожидая, что вот-вот разразится буря. Вот вам и меланхолия, которой «пронизаны полотна Джорджоне, дыхание скрытой тревоги, не способное пошевелить и листка на дереве… Такое странное впечатление возникает из-за абсолютной неподвижности пейзажа».

В 1999-м Атман картины не видел, но на этот раз дал себе зарок забежать в музей в свободное время (если таковое найдется): увидеть картину, оценить ее — и город — на свой лад, что бы там про нее ни писала Маккарти.

Набитый выпечкой и едва не искря от кофе, Джефф покинул «Валери» и проинспектировал книжный магазин «Оксфам» — в рамках обычной программы дружественного визита на Мерилбоун-Хай-стрит. Правда, застревание у витрины дорого выглядящего салона причесок в расписание не входило. Он в жизни не платил за парикмахерские услуги больше десяти фунтов (включая чаевые), тридцать лет не стригся нигде, кроме как у цирюльника по соседству — по крайней мере, со времен унисекс-бума середины семидесятых, — и вообще-то в стрижке не нуждался. Однако вот он открывает дверь, входит и делает первые робкие шаги к тому, о чем мечтал уже не один год: покрасить волосы. Джефф давно уже усматривал в седых волосах симптом, синоним внутренней угрюмости и принимал их в этом качестве как неизбежность — но сейчас весь мир трепетал в ожидании перемен. Джефф решительно захлопнул за собой дверь. Подсушенный феном интерьер приятно пах средствами и снадобьями и выглядел весьма консервативно — явно не из тех мест, где, покрасив волосы не в шокирующе-оранжевый или кислотно-красный, вы выглядите старомодным идиотом. Атмосфера тут напоминала скорее клинику или спа-салон.

Шатен с бесформенной головой — и отчего это парикмахеры часто выглядят так, словно им самим не помешала бы помощь коллег? разве это не должно настораживать? — спросил, назначено ли ему.

— Нет, но я хотел узнать, нет ли у вас сейчас окошка.

Тот углубился в тяжелый и толстый фолиант — настоящую Книгу Судного дня, при виде которой волосы у кого угодно встанут дыбом.

— Помыть и постричь?

— Да. На самом деле я хотел…

Джефф смутился, как персонаж романа пятидесятых годов, застигнутый при попытке купить презервативы.

— …можно ли у вас покрасить волосы?

Парикмахер, до сей поры проявлявший лишь чисто вежливый интерес, чуть больше сфокусировался на объекте.

— Да, — ответствовал он. — Покраска — это искусство, как и все остальное. Мы делаем это исключительно хорошо. Так хорошо, что все выглядит настоящим.

— Это Сильвия Плат[7], не так ли?

— О да.

Парикмахер, цитирующий стихи. Да, и вправду фешенебельное место. Или, может, в этой части Лондона такое в порядке вещей? Джефф был бы рад ответить какой-нибудь контраллюзией, но как назло в голову ничего не лезло. Он объяснил, что ничего радикального не хочет, нужно, чтобы все было ненавязчиво.

— Вроде того? — с улыбкой спросил парикмахер.

— Вроде чего?

— Вроде как у меня?

— О! Да, точно!

Что волосы у него крашеные, поверить было невозможно — все выглядело совершенно естественно, разве что у самых корней чуть проглядывала седина. Они пустились в более детальные переговоры. Стоило все невообразимую кучу денег, но зато уже через десять минут — и это ему повезло, поскольку у них только что отменился клиент, — Джефф сидел в кресле, а парикмахер колдовал над его волосами. «Спокойно, осторожным шагом», — твердил себе Джефф, но парировать выпад ответной цитатой из Плат было, пожалуй, уже поздно: человек, во власти которого он оказался, был поистине maitre d’[8]; сама покраска была осуществлена силами молодой дамы в обильном пирсинге (брови, нос, слюна поблескивает на проткнувшем язык гвоздике), которая предпочитала работать молча. Тем лучше для Атмана. Сидя в кресле, он был целиком поглощен последствиями превращения в мужчину-который-красит-волосы. Этим можно было заниматься, если ты эмигрировал в Америку или просто перебрался в какое-то новое место, где прежнего, седого, тебя никто не знал, — ему же предстояло заново родиться на родной почве, в Лондоне, на Мерилбоун-Хай-стрит. Как, однако, незаметно подкрадывается старость. Колени сгибаются уже с заметным трудом. И лучше уже не становятся. Да, бывает так, что сегодня хуже, а завтра лучше, но прежними им уже не стать. Приходится смириться, что с коленями у тебя проблемы. Приноравливаешь походку, чтобы как-то смягчить, компенсировать, а тут откуда ни возьмись боль в задненижнем отделе. Все это было так сложно и ремонту чаще всего уже не подлежало. Зато теперь с одним из симптомов старения — не самым, возможно, худшим, но уж точно самым заметным — у него на глазах расправлялись быстро и безболезненно. Да, так вот все просто. Для этого требовались лишь деньги и чуточку времени. А в остальном сидишь себе под одной из этих марсианских сушилок, ждешь и гадаешь, не стоило ли выбрать оттенок посветлее или, если уж на то пошло, потемнее. Или, может, просто подровняться.

И вот он настал — момент лжи. Серебряную фольгу сорвали, голову Джеффа запрокинули назад, над раковиной, волосы вымыли шампунем с запахом миндаля, затем сполоснули. Рывком возвращенный в вертикальное положение, он оказался нос к носу со своими новыми волосами. Мокрые, они выглядели охренительно черными. Сушка же походила на проявление поляроидной фотографии задом наперед: чернота постепенно выцветала до весьма убедительного оттенка молодости. Все получилось! Головой Джефф был снова темен, но волосы крашеными не казались. Он выглядел моложе лет на десять! Результат был так прекрасен, что он мог бы с обожанием всматриваться в свое отражение целую вечность. Это был, конечно, он, но темноволосый, правдоподобно молодой он. Еще ни разу в жизни он не потратил восемьдесят фунтов с большей пользой! Счастливее его могла бы сделать лишь возможность записать их на счет издержек по подготовке к грядущему биеннале. А завтра его ждет Венеция. Жизнь была прекрасна, куда прекраснее, чем три часа назад, когда он сбежал из дома, чтобы только не писать эту дурацкую статью — которую, тем не менее, все же надо доделать. Если бы не это, если бы сейчас не нужно было тащиться домой и садиться за эту ерунду, ей-богу, было бы неплохо снова забежать в тот магазинчик, купить еще шоколадку и глянуть, на месте ли та индийская красотка.

И вот снова дома, снова за компьютером, а основополагающий вопрос: на сколько его еще хватит «заниматься этой хренью»? — меж тем никуда не делся. Хватило, как оказалось, минуты на две; к тому же Джефф постоянно отвлекался на е-мейлы (то принять, то отправить), которые все никак не кончались. Бог мой, что за жалкий способ зарабатывать себе на жизнь. Давным-давно, когда волосы у него были такого цвета — или темнее — сами по себе, ему дико нравилось писать всю эту ерунду. Ну, или по крайней мере нравилось видеть ее напечатанной. И то, что крашеные волосы словно отмотали ленту времени вспять, со всей безжалостной очевидностью высветило, как мало он, Джефф, на самом деле продвинулся за минувшие полтора десятилетия. Вот он сидит и марает бумагу все тем же самым, чем и пятнадцать лет тому назад. И ведь не скажешь, что работать стало легче, но что куда унылее — факт. Как и тогда, сперва Джефф мучился, чтобы налить воды до необходимого количества слов, а после, налив уже прилично, обнаруживал, что их почему-то стало слишком много, и принимался снова втискивать мысль в нужный объем (который все равно оказывался больше, чем реально шло в печать). И все же к одиннадцати часам он закончил, сделал ее, победил. После чего отпраздновал победу чашкой ромашкового чая — впереди были дни и дни беспробудного пьянства — и остатками «Ньюснайта»[9] (надо же, Паксман уже такой седой!.).



Завтра его уже будет ждать Венеция… Пока же — куда более безотлагательно и менее приветливо — его уже ждал Стэнстед[10]. При всем богатстве вариантов — светофоры, пробки, поломка двигателя: он заранее заложил люфт на всевозможные задержки — на этот раз ровным счетом ничего не случилось: все прошло гладко, и, прибыв в аэропорт, Джефф обнаружил, что у него еще куча свободного времени. Да, такая вот у нас транспортная система — умудряешься тратить почем зря массу времени, даже когда все идет как надо. В очереди на регистрацию перед ним оказался Филипп Спендер — директор галереи Гагосяна[11], — в своем кремовом костюме, ставшем уже самостоятельной торговой маркой, и дорогих солнечных очках, воздетых на дорого постриженное темя.

— Джефф, дружище! Как неудивительно тебя тут встретить.

— Тебя тоже, Фил. — Спендер в упор глазел на Джеффовы волосы. — Выглядишь отлично.

— И ты, Джефф…

Он все еще глядел на новую голову Джеффа. Вопрос «Ты что, покрасился?» уже вскипал пузырьками у него в мозгу — невысказанный в это пока что трезвое время дня, но видимый прямо-таки невооруженным глазом. В какой-то момент он обязательно вырвется наружу и задастся — скорее всего, когда будет обеспечен максимум внимания публики. Они встречались пару вечеров назад на открытии выставки Грейсона Перри[12] у Виктории Миро[13], так что контраст между тем, что было (седое), и тем, что стало (совершенно явно неседое), был для Фила абсолютно очевиден и нескромен. Они выяснили, кто где остановится (практически по соседству) и кто на какие вечеринки пойдет (масса совпадений, хотя у Фила приглашений было больше, в том числе на незапланированный, полуподпольный концерт «Крафтверк»[14], о котором Джефф даже не слышал, не имел ни малейшего желания туда идти, но который теперь с достойным лучшего применения упорством занимал его мысли). Стандартное начало биеннале: раж по поводу приемов и вечеринок, зависть и страх, что тебя не пригласили куда-то, где лучше, чем тут, где раздают такие наслаждения, которых тебе не полагается. А на месте, в Венеции, еще хуже: ты можешь быть на потрясающей вечеринке, кругом отличные люди, красивейшие женщины, выпивка, все счастливы — но какая-то часть тебя все равно корчится при мысли, что где-то полным ходом идет другая вечеринка, на которую тебя не позвали. И тут ничего не поделать. В мире искусства Джефф никогда не был своим. Он мог оказаться полезен по части рекламы галерей или отдельных авторов, но сам по себе особой ценности не представлял. Он был из тех, кого можно купить относительно дешево (пара бокалов прозекко[15] и канапе по-азиатски), кто всегда счастлив стать чьим-нибудь «плюс один»[16], если его проведут на мероприятие, куда иначе не попасть. Он находился в самом низу пищевой цепочки — но ведь есть люди, которым в ней места вообще не нашлось… к тому же далеко не все в очереди на регистрацию ехали на биеннале. Там имелась еще пара семейств на грани скандала, несколько туристов с рюкзаками и группа чрезвычайно краснолицых ирландцев, выглядевших так, словно они купили билеты на самолет исключительно ради того, чтобы попасть в дьюти-фри.

— Знаешь, — протянул Фил, словно читая его мысли, — с тех пор, как «конкорды»[17] перестали пускать в воздух, полеты уже совсем не те.

— Весьма, — ответствовал Джефф.

Откуда взялось это «весьма»? Раньше Джефф так не говорил. Скорее всего, дело в Джоне Ле Карре[18], прочитанном пару недель назад. Цирк. Охотники за скальпами. Бебиситтеры. Весьма. Возможно, Фил был шпионом Гагосяна, но параллельно тайно работал на «Белый куб»[19], пришло в голову Джеффу. Дело тут было даже не в «двойной агентуре», а в том, что Гагосян тоже наверняка давал вечеринку, на которую его, Джеффа, не пригласили. И какой же Спендер мерзавец — стоять тут и разглагольствовать, зная, что у них в галерее будет прием, и намеренно не приглашать туда Джеффа. И снова Фил словно бы прочитал его мысли.

— Ты ведь придешь к нам?

— К вам — это когда? Что-то не припомню, чтобы мне присылали приглашение.

— В пятницу. Точно должны были прислать, я сам вносил твою фамилию в список.

Как это типично: стоит тебе увериться, что кругом одни негодяи и враги, как они тут же оказываются на удивление великодушными и заботливыми. Главный — и единственный — негодяй тут, конечно, он, Атман, подозрительный и всегда готовый думать о других самое худшее.

Фил щелкнул своим черным шпионским чемоданчиком.

— Вот, — протянул он приглашение. — Возьми.

— Спасибо.

Джефф изучил бумажку, отметив название спонсора — «Moё\'t»[20], это хорошо — и время начала. Дьявол! Ну конечно, оно в аккурат накладывалось на австралийскую вечеринку и вдобавок на обед, который он отменил, как только получил австралийское приглашение. Такова реальность биеннале: не получить приглашения — мучительно, но еще мучительнее получить и оказаться перед искушением пойти в куда большее количество мест, чем позволяют законы физики.

Да, Венеция начиналась уже тут, в Стэнстеде, чему были неопровержимые доказательства: и он, и Спендер стреляли глазами через плечо друг друга на предмет, не принесло ли кого еще из своих. В соседних очередях, грозивших вот-вот слиться в одну исполинскую, Джефф приметил ряд знакомых. Мэри Бишоп из «Тейт Модерн»[21] болтала по телефону и параллельно рылась в сумочке — в результате чего уронила зажигалку и паспорт. Сосед по очереди — Найджел Штейн — наклонился и подобрал их. Джефф помахал им обоим. На самом деле кругом толпилась куча знакомого народа, и все в свою очередь рыскали глазами по сторонам и махали друг другу.

Несмотря на свою выдающуюся длину, очередь продвигалась быстро. Приближаясь к стойке регистрации, Джефф не без некоторого удивления разглядывал прибитый над ней слоган авиакомпании: «Эйр Метеор»: «Нам сверху на вас положить!» Тот же самый шрифт, тот же самый желтый фон, что и у остальной рекламной графики, но ни над одной другой стойкой такого любопытного текста не висело. Вскоре стало ясно, что слоган прилеплен поверх другого, но так точно и аккуратно, что заметить подмену было сложно. Учитывая, как быстро это нужно было сделать — аэропорты нынче не слишком располагали к партизанским диверсиям и художественным шалостям, — акция действительно впечатляла. Не исключено, что к ней приложил руку Бэнкси[22]. Причем возможно, что авиакомпания тут была не так уж ни при чем — в порядке расширения, пусть и ироничного, узнаваемости бренда и в знак поддержки независимого искусства. Компании типа «Райанэйр» и «Изиджет» пытались подвести концепцию под стиль «без излишеств», и «Метеор» тоже развлекался, как умел. Что видишь, то и имеешь. Или, если быть более точным, не имеешь. Это были бюджетные перелеты, доведенные до абсурда. Компания тщательно избавилась от всего, что делало полеты хоть сколь-нибудь приятными, оставив лишь самую голую суть: перемещение из пункта А в пункт Б, притом что Б на поверку нередко оказывался вовсе не в Б, а в соседнем городке В, если не в ближайшей стране Г.

Спендер успешно прошел регистрацию. Обернувшись у самой стойки, он бросил: «Увидимся на той стороне», словно они собирались пересечь, как минимум, реку Стикс. Джефф шагнул вперед, протянул паспорт, ответил на пару дежурных вопросов по поводу оружия и наркотиков, сказал, что багажа у него нет, только ручная кладь. Регистраторша пожелала ознакомиться с нею, и он пододвинул к ней меньшую из двух своих сумок. Получив посадочный талон и держась так, чтобы заслонить вторую, он прошел стойку и устремился к паспортному контролю и зоне личного досмотра. При отсутствии более достойной цели его жизнь строилась теперь из таких вот мелких триумфиков и победок. Не сдав свои сумки в багаж, Джефф сэкономил себе на прилете массу времени.

Посадка превратилась в некрасивую мелкую свару. Популярность мест ближе к голове самолета оказалась столь высока, что Джеффу достался главный приз: ряд у самого выхода. Он уложил сумки — одна из которых была настолько большой, что не лезла в багажный отсек над головой, — друг на друга, одарил соседа улыбкой, пристегнулся и изготовился провести в таком положении два не слишком комфортабельных, но довольно занятных часа. Самолет был полон; все друг друга знали, все летели на биеннале. Откровенно говоря, происходящее сильно походило на школьную экскурсию, организованную учителем по ИЗО и частично спонсированную дружественными пивоварнями.

На биеннале ты чудом оказывался в царстве благородных излишеств. Шампанское лилось рекой. Ходили слухи, что украинская делегация заказала себе на прием черной икры на сто пятьдесят тысяч долларов. Но в самолете этим пока даже не пахло. Кампания по снижению затрат была просто поразительна, местами до экстравагантности. Ни цента врагу! Отмена бесплатных обедов и напитков была только началом. Теперь под сокращение попали униформа стюардесс, дизайн и графическое оформление стоек регистрации, количество цифр на посадочных талонах и даже, кажется, набивка кресел. Не говоря уже о подушках. Невольно возникало подозрение, что и на аварийном оборудовании тоже сэкономили — к чему разоряться на спасательный плот, если и так понятно, что, упади самолет в море, всем все равно будет крышка? Как уже говорилось, пострадал и внешний вид стюардесс. Та, что демонстрировала технику безопасности, судя по всему, страдала воздушным вариантом кессонной болезни. Никакой макияж — а его было наштукатурено столько, что это походило на первую стадию снятия посмертной маски, — не мог скрыть последствий постоянной смены часовых поясов и перепадов давления. Девушка явно провела в воздухе годы.

Впрочем, в данном конкретном рейсе все, кажется, шло по плану. Самолет разбежался, успешно оторвался от земли, набрал высоту, приличествующую для бюджетных перелетов, и — не случись какой-нибудь незапланированной катастрофы — имел все шансы приземлиться через пару часов в Венеции (или, по крайней мере, где-то рядом). Даже такой эпизодический летун, закоренелый жалобщик и горячий сторонник улучшений, как Джефф, не мог не признать, что для двухчасового полета условия были вполне терпимые. Он купил себе колу и маленькую банку чипсов «Прингле» — «И чек, пожалуйста!» — и погрузился в присланную ему вчера с курьером прессу о Джулии Берман, Стивене Морисоне и их дочурке Ники.

Хосе Мариа Гелбенсу

Не загоняйте убийцу в угол

Вполне обычная история. У них был роман, она забеременела, растила ребенка сама. Морисон, конечно, давал ей какие-то деньги, но в целом вел разгильдяйскую жизнь популярного художника, писал себе картины и забавлялся с моделями и ассистентками, последняя из которых была лишь на пару лет старше его дочери (сейчас ей как раз сравнялось двадцать два, и она готовилась к выходу первого альбома, обложку к которому соорудил ее знаменитый папаша). Ники уже поведала о себе читателям «Вог»[23], и еще одно интервью — на этот раз с «любящей уединение» мамашей и ее знаменитым портретом, до сих пор «тщательно оберегавшимся от взоров публики», — обещало стать модной сенсацией. И организовать его нужно было лично Джеффу, так как «оригинальная и эксцентричная» Джулия Берман не пользовалась электронной почтой. (Как сказал Макс Грейсон, его редактор в «Культур»: «Ты же все равно там будешь… да и договориться — раз плюнуть. Даже тебе не удастся все испортить».) Берман было сейчас между пятьюдесятью и шестьюдесятью; поговаривали о грядущих откровенных мемуарах. Об этом Джеффу по возможности тоже стоило разузнать.

Хуану Гарсиа Ортелано – другу, которого невозможно забыть
В свое время Джулия была красавицей, настоящим секс-символом, как тогда говорили. Некое ностальгическое очарование окружало ее до сих пор… хотя на самом деле нет ничего трагичнее этих старых кошек, вынужденных торговать красотой, которая уже давно отцвела. Джеффу как-то довелось интервьюировать одну из таких разваливающихся красоток на Брайтонском фестивале. Вот же ужас! Облака сигаретного дыма, хриплое контральто и ассортимент классических анекдотов: как она была под кислотой, а Джимми Хендрикса[24] рвало в ее камин… или как она спросила Джорджа Беста[25], чем он зарабатывает на жизнь! — и все вежливо слушали, сплоченные одной невысказанной мыслью: старухе даже вспомнить нечего, чтобы хоть как-то подогреть к себе интерес. Единственную доступную ей рекламу составлял факт ее затянувшегося существования на этом свете — сам по себе довольно удивительный. Жалко и нелепо. И кем после этого был сам Атман? Очевидно, еще более жалким и нелепым созданием, поскольку его работой было подавать наводящие реплики для ее феерических анекдотов — за это ему оплатили расходы на транспорт и дали четыре бесплатных талона на выпивку. Как бы сильно он ни презирал других, проводя потом все эти вычисления, себя Атман неизменно чувствовал еще более презренным. Особенно потому, что на том же фестивале он вызвался взять интервью у Лорри Мур, писательницы, чьи книги обожал, но с которой никогда не встречался, — и услышал в ответ, что, увы, эта вакансия уже занята. Вывод прост: для сплетен ты еще сгодишься, а серьезную работу нам есть кому отдать. Или, если угодно, для дамского журнала ты сгодишься, но литературное обозрение — уже не твой формат. Чтение такого рода обычно запускало у Джеффа хорошо отлаженный механизм самоуничижения, и этот раз не стал исключением. Все же он заставил себя проглядеть оставшиеся вырезки и полюбоваться на снимки Джулии, сделанные — пришлось даже проверить сопроводительную надпись — ну, разумеется, Дэвидом Бейли. И что говорить, она была на снимках дьявольски хороша. Грациозная, как пантера, с какими-то неимоверными, огромными пурпурными браслетами на запястьях и тем, что принято называть «взглядом с поволокой». Взглядов с поволокой больше не носят (сама фраза уже устарела не меньше, чем пресловутые «точеные лодыжки»), их вытеснили «горячие» попки и трусики «Лоудед»[26] из эры Интернета.

* * *

Джефф понятия не имел, на что она сейчас похожа. Джулия Берман уже много лет не давала поймать себя в объектив — и это была последняя и, пожалуй, самая презренная часть его задания. Ему предстояло каким-то образом сфотографировать ее в неформальной обстановке. Причем — и такое бывает только с ним — никаких тебе телефотообъективов, а только обычный бытовой цифровичок с четырехкратным оптическим приближением. Главная же ирония всей этой катавасии, вгонявшая Джеффа в депрессию больше всего остального, — это что на каком-то уровне его, по-видимому, все же считают мастером своего дела. Другие завидовали, что он получает такие задания. И одним из тех, кто завидовал этим заданиям, был сам Джефф. Он ворчал и ныл, но страшно даже представить, как бы он заворчал и заныл, если б узнал, что старуху Берман отдали другому.

Преступление следует совершать в одиночестве и без сообщников. Оскар Уайльд
Текст — так называемая завлекалочка — был скучищей, необходимость тащиться на свидание с этой замшелой мисс в ее съемном палаццо — мукой, но Венеция в пучине биеннале… нет, пропустить Венецию было нельзя.



Он запихал вырезки обратно в папку, полистал немного «Гид по Венеции», задремал и был разбужен капитаном, объявившим по громкой связи, что борт начинает снижение над аэропортом Тревизо. Ничего необычного. Но когда вслед за этим он объявил температуру на взлетном поле — плюс тридцать шесть, — по всему салону пронесся вздох удивления. Тридцать шесть по Цельсию, это… это — сколько же? — девяносто пять по Фаренгейту. Ничего себе!

Все уже успели прийти к выводу, что тут какая-то ошибка, но стоило ступить на вибрирующий трап, как стало ясно, что единственная ошибка крылась в этом самом выводе. Это напоминало Ямайку в разгар жаркого сезона. Зной немедля породил среди британских пассажиров что-то вроде легкой истерии — эйфорию вкупе с ужасом. На такое, похоже, никто не рассчитывал. Кто-то, наверное, уже успел получить от прибывших ранее коллег звонки или е-мейлы: да, говорят, в Венеции жарко… но, Господи Иисусе, там действительно была ЖАРА! Она отскакивала мячиком от раскаленного бетона взлетной полосы. Воздух дрожал и обжигал, как сковородка. Вряд ли где-то в мире могло быть жарче — разве что в Каире, да и то навряд ли.

Глава I

«Может быть, ему снится собственная смерть», – подумал он, подходя к креслу. Человек спал, откинувшись на спинку развернутого к окну кресла, и видны были только редкие спутанные волосы у него на затылке. За двойными оконными рамами, у самого дома, виднелся фонтан: большой замшелый камень, а на нем – рыба, изо рта которой била струя воды. Прямо за фонтаном рос огромный клен, и густая листва затеняла падавший на окно свет; раскидистые ветви скрывали все, что находилось позади.

Как и следовало ожидать, венецианский аэропорт Тревизо был даже не рядом с Венецией. Благодаря своему месту Джефф прошел въездной контроль одним из первых. Он взял раунд, обошел всех соперников и был готов к старту. Но оказалось, что тащить с собой сумки в салон было совершенно ни к чему. У здания аэропорта притулился автобус, нанятый специально под их рейс, который не двинулся с места, пока все не добыли свой багаж, не прошли таможню и не погрузились в него. В итоге Джефф целый долгий мокрый час слонялся по залу прилетов размером с садовую беседку при температуре сауны. Лишь после этого автобус, набитый гостями биеннале, неторопливо пополз к городу, в который они, собственно говоря, и прилетели — хотя бы номинально. Джефф втиснулся на сиденье рядом с рыжей дамой, которую вроде знал в лицо (но при этом никак не мог вспомнить ее имени), — куратором из «Барбикана»[27], весь перелет трещавшей по своему «Блэкберри»[28]. По причинам, не ясным даже ему самому, Джефф отказывался становиться владельцем мобильного телефона, не говоря уже о «Блэкберри», а это означало, что немалую часть жизни он проводил практически в небытии, пока все нормальные люди звонили, писали и обменивались информацией. Читать он ничего не взял, за окном ничего не показывали. Сначала он мечтал, чтобы уже наконец закончился полет… теперь — чтобы автобус уже наконец доехал до города. Когда, интересно, пройдет это чертово желание, чтобы что-то закончилось, и можно будет наконец-то прочно утвердиться в настоящем?

Старое благородное дерево скрипнуло под ногами Карлоса Састре, и он остановился, – всего несколько шагов отделяли его от спавшего в кресле человека. Конечно, надеясь на свою удачу, Карлос рассчитывал, что тот будет спать, но и в противном случае ничто не изменилось бы, потому что Карлос пришел убить этого человека. По легкому присвисту Карлос догадался, что спящий дышит ртом, и невольно улыбнулся: «Так и должно было быть», – подумал он, раскрывая зажатую в кулаке складную опасную бритву. Крадучись, Карлос вплотную подошел к спящему и, чуть прижав левой рукой его голову к спинке кресла, чтобы удар был точнее, одним резким движением перерезал горло. Из раны хлынула кровь, и, хотя Карлос инстинктивно отступил, кровь все равно брызнула ему на рубашку и на перчатки. Но это он предусмотрел. Тело жертвы содрогнулось от конвульсий, и когда Карлос развернул кресло, чтобы взглянуть человеку в лицо, тот был уже мертв. Карлос невольно поморщился, увидев зияющую рану, нанесенную его рукой; из нее хлестала кровь. На секунду желудок Карлоса свели спазмы, но он стиснул зубы и сглотнул слюну, подавив поднимавшуюся изнутри волну тошноты, – напряжение отступило.

– Ты не узнаешь меня? – спросил он, глядя на лицо, с которого только что схлынула жизнь. – А жаль, – добавил Карлос. – Плохо умереть вот так, не зная почему.

Окончание поездки этому никак не помогло, так как пришлось продираться сквозь забитый автобусами автовокзал со всеми сумками и в немыслимой жаре. Как в итальянской вариации на тему маслянистой и глубоко деморализующей инсталляции под названием «Эта машина идет задним ходом». Но стоило ему сесть на вапоретто[29] на Пьяццале Рома, как Джефф очутился в той самой Венеции. Как же здорово ездить всюду по воде — даже притом, что теплоходики набиты народом не хуже лондонского метро в час пик. Разница, однако, была в том, что на этот раз его везли по Большому каналу сквозь живой мираж погружающейся в сумерки Венеции. Венеции, объятой обезумевшим жаром кузнечного горна. Венеция никогда не разочаровывает и никогда не удивляет; это город, оказывающийся в точности таким, каким ему и дóлжно быть (пожалуй, только пожарче), идеально совпадающий с первым впечатлением любого туриста. Нет никакой настоящей Венеции: настоящая Венеция — это Венеция открыток и фильмов, какой она всегда и была. Наблюдение, которое отнюдь не блещет новизной. Так о ней обычно говорят — все, включая и Мэри Маккарти, которая, правда, зашла еще дальше, утверждая, что о Венеции нельзя сказать ничего, чего бы уже не сказали до вас, «…включая и это утверждение». И все же первым впечатлением от нее всегда был и будет шок — неужели такое место и вправду существует? Не на картинках и в книгах, а в этой вот реальной жизни, со всеми своими венецианскостями, сваленными в кучу: каналами, палаццо, вапоретто, гондольерами и прочим. Город, возведенный на воде. Какая непрактичная, но замечательная идея! Джефф читал несколько версий того, как оно так получилось, но все они совершенно ничего не проясняли. Лучше уж думать, что такой она и явилась на свет в самый момент своего основания — полностью сложившейся и уже придавленной столетиями. Когда он выбрался из толчеи вапоретто на Салюте (ему сказали, что от этой остановки до отеля пять минут пешком), уже почти стемнело. Как и следовало ожидать, никакого отеля рядом не оказалось, или же он так мастерски маскировался, что опознать его оказалось совершенно невозможно. Если бы не жара, и не тяжелеющие с каждой минутой сумки, и не нарастающее давление в мочевом пузыре, было бы даже славно прошвырнуться по окрестностям, но три упомянутых фактора лишали прогулку всякой прелести, превращая любые телодвижения в унылый подвиг в стоградусном пекле. Якобы пятиминутное блуждание по лабиринту переулков, узеньких каналов и крошечных площадей, выглядевших как назло на одно лицо, вылилось на деле минут в двадцать. Отель, в дверь которого Джефф в конце концов уперся лбом, оказался, конечно, вовсе не там, где он ожидал его найти, и в то же время именно там, где ему и полагалось быть. Джефф вытащил паспорт. Регистратор отпустил какой-то комментарий по поводу жары (‘ары’)[30]. У конторки возник коридорный со стаканом воды на сверкающем серебряном подносе — воды настолько ледяной, что у Джеффа заломило зубы.

Казалось, мертвый пристально разглядывает что-то за спиной Карлоса, и тот резко обернулся. За окном никого не было, но собственное движение напомнило ему, что надо поторапливаться. Карлос чуть отступил, как будто хотел окинуть взглядом всю картину, и только теперь оглядел себя с головы до ног. Заметив каплю крови, упавшую с резиновых перчаток на кроссовки, он вздрогнул и выругался, но, внимательно осмотрев брюки, вздохнул с облегчением: крови на них не было. Карлос вытер руки о рубашку – он намеренно надел старую, а манжеты заправил в резиновые перчатки, – и быстро, стараясь не шуметь, направился к двери из гостиной, которую, войдя, запер изнутри. Очень осторожно Карлос отодвинул засов и, хотя знал, что в прихожей никого не может быть, на всякий случай сначала осторожно высунулся в приоткрытую дверь и огляделся, и только потом протиснулся сам. Очутившись в прихожей, Карлос хотел было закрыть за собой дверь в гостиную, но после минутного колебания передумал и решил, что лучше держать комнату в поле зрения. Пятясь к выходу, он споткнулся о ковер и чуть не упал навзничь, но удержался на ногах, отпрыгнув в сторону. Оказавшись у входной двери, Карлос приоткрыл ее и осторожно выглянул. Внимательно осмотревшись, он вышел и плотно закрыл за собой дверь. Стояла мертвая тишина – казалось, время остановилось.

Какое облегчение — забраться в свою приятно дорогую берлогу (бронь и оплата — за счет «Культур»). Располагалась она на последнем этаже и вид имела изумительный — не на лагуну или Большой канал, а на крыши домов, таких же, как этот, — море крыш. И какое облегчение, что оформлена она была в минималистском стиле, как бутик, — белые простыни, светлое дерево, — а не утопала в рококошных завитушках, как подавляющее большинство гостиничных номеров в Венеции. Какое облегчение! Это была одна из тех фразочек, что постоянно жужжали у Джеффа в голове, фразочек, которые, будь они частью музыки, составляли бы тему, или мотив, прихотливо вплетающийся в симфонию, надолго исчезающий и растворяющийся в ткани пьесы — но всегда проступающий вновь.

Карлос снял рубашку и аккуратно завернул в нее бритву; со свертком в руке, он вышел в сад, обогнул дом, прошел мимо черного входа, еще раз свернул за угол и, оказавшись у большого окна, не удержался и заглянул в комнату. Тело убитого склонилось набок, чуть подавшись вперед. «Собственное брюхо мешает, а то бы свалился», – рассеянно подумал Карлос, но ощущение реальности происходящего тут же вернулось к нему. «Если кто-то стоял тут, – занервничал он, – меня вполне могли увидеть». Быстро пройдя вдоль задней стены дома, Карлос толкнул маленькую дверцу в ограде и вышел из сада к начинавшейся за ним роще. Там он взял спрятанную под кустами пляжную сумку и скрылся среди деревьев. Царила обычная для этого времени дня тишина: все предавались послеобеденному отдыху, и если все пойдет по плану, скоро и Карлос притворится спящим.

Как и во всех этих отелях-бутиках — а был ли на свете хоть один отель, втайне не считающий себя бутиком? — комнату украшали книги, завлекательно выставленные в эстетически выгодных точках интерьерного пространства. И разумеется, все они были о Венеции. Тихо жужжал кондиционер. Не то чтобы Джефф в принципе в нем нуждался или часто использовал, но в этих обстоятельствах он был единственным спасением от убийственного зноя. Для ужина, на который Джефф намеревался пойти, было, увы, слишком поздно. Он был организован журналом «Современные художники», и, хотя обычно Джефф старался избегать больших сидячих трапез — они здорово поглощали время, — это был бы отличный способ просочиться в мир биеннале. Ну да ладно. Пойди он сейчас, и поспеет лишь к десерту, к тому же оттуда будет трудновато улизнуть, чтобы попасть на исландскую вечеринку (за этим приглашением пришлось поохотиться: там должна была выступать Бьорк[31], а может, и диджей Джинг) неподалеку от Кампо Манин. Он позвонил с городского телефона редакторше на мобильный и оставил сообщение, в котором во всем обвинил самолет, автобус и разницу во времени. Затем Джефф скинул одежду, ополоснулся, выхватил из сумки свежую рубашку, трусы и носки, выбежал на улицу и наскоро перекусил в траттории в паре домов от отеля — совершенно тоскливый салат, хлеб, бывший свежим в прошлой жизни, и домашние равиоли.

Зайдя поглубже в рощу, он остановился, стянул резиновые перчатки, осторожно завернул их вместе с опасной бритвой в испачканную рубашку, стараясь, чтобы пятна крови не были видны, после чего достал из сумки другие кроссовки и переобулся. Оглянувшись, Карлос с облегчением отметил, что благодаря засушливой погоде следов на земле не видно. Впрочем, следы его старых кроссовок затеряются в роще, а следы новых только в роще и появятся, причем на достаточном расстоянии от места происшествия. Теперь предстояло избавиться от старой обуви, рубашки, перчаток и бритвы, но с этим можно было не торопиться. Засунув все в пакет из супермаркета, Карлос убрал его на самое дно, прикрыл сверху пляжными принадлежностями и, не теряя времени, двинулся дальше. Ему предстояло выйти к небольшой речушке, вдоль которой росли деревья и, держась ее, сделать вид, что он идет к дому своих друзей Аррьяса не от усадьбы убитого, а с противоположной стороны. Карлос любил бродить в этих местах, и на худой конец всегда мог сказать, что пошел пройтись – как обычно. Этот довод сгодился бы и в том случае, если кто-нибудь видел его или заинтересовался его следами. Хотя кто станет изучать следы, оставленные в этом месте? Да и вряд ли их можно идентифицировать. Но Карлос привык все взвешивать заранее, это стало чертой его характера, и с этим ничего нельзя было поделать. Вот и мост, через который проходит дорога, – осторожно, стараясь, чтобы его не заметил случайный автомобилист, Карлос перебежал на другой берег. Дорога была пустынна. Свернув, он направился к видневшемуся вдали дому; стараясь держаться под прикрытием колючей изгороди, пересек поле, дошел до стены, огораживавшей сад Аррьясы, и толкнул маленькую дверцу. Очутившись внутри, Карлос быстро влез в окно, которое оставил приоткрытым, отправляясь в дом судьи, и растянулся на кровати. Ничего. Никого. Ни души, ни звука.

Консьерж клятвенно заверил его, что, если он сядет на вапоретто и проедет буквально одну остановку — через Большой канал до Санта-Мария-ди-Джильо, — Кампо Манин будет оттуда всего в паре минут пешком. Что самое поразительное, так оно и оказалось. Джефф легко нашел нужное палаццо и даже прибыл вовремя — гости только собирались. Изнутри доносилось глухое буханье музыки, но, так как жара явно не торопилась спадать, все толпились снаружи, во дворе. Джефф подхватил с подноса у официанта беллини[32] — первый на биеннале и первый из, скорее всего, очень многих — и осушил его в пару глотков. На таких больших мероприятиях всегда чувствуешь себя не в своей тарелке, пока не приметишь кого-нибудь из знакомых, так что Джефф недолго думая поменял пустой бокал на полный, оказавшийся на подносе последним. Его он заглотил почти так же жадно, но в этот момент увидел Джессику Мерчант в блузке с чем-то вроде оп-арта Бриджет Райли[33]. Они чокнулись, Джефф отпустил комплимент по поводу ее блузки и поздравил с новым романом, который она опубликовала два месяца назад. Половина всех знакомых Джеффа писала книги, которые он, честно говоря, даже не пытался читать. На тех же, которые все-таки пытался, сдыхал на половине. Однако опусы Джессики он всегда проглатывал со все возрастающим восторгом. То был воистину добрый знак, что первой в Венеции он встретил ту, которую мог превозносить без устали. Проблема была в том, что его дифирамбы явно доставляли адресату столько неудобств — может, он уж слишком льстил? — что она немедленно сменила тему и принялась расспрашивать Джеффа о его собственной долгожданной книге.

Только теперь Карлос услышал, как колотится его сердце. Конечно, риск был велик, но он сделал ставку на дерзость и решительность. Кроме того, Карлос был почти уверен: в этот час, когда все отдыхают после обеда, он наверняка никого не встретит по дороге. «Почти наверняка», – подумал он чуть погодя. Почти. И только тут Карлос понял, как сильно он рисковал. Да и Ана Мария вполне могла обнаружить его отсутствие, загляни она в комнату, где предложила ему вздремнуть после обеда. Следовало признать, что он висел на волоске с той самой минуты, как, исполненный решимости осуществить задуманное, вылез в окно. Но только теперь Карлос увидел это со всей ясностью. И только теперь, когда все уже было позади, со всей отчетливостью увидел он, до какой степени случай и судьба были на его стороне, пока он с безумной дерзостью осуществлял свой план. Одновременно он понял, что все закончилось, закончилось хорошо, что ему нечего бояться, и испытал чувство огромного облегчения, словно скинул с плеч невыносимо тяжелый груз.

— Я надеялся, что о ней уже все забыли, включая издателей. Я так за нее и не взялся.

Это, по крайней мере, было не менее искренне, чем его восхищение Джессикой. Попиши достаточно долго журналистику — и можешь быть уверен, что издатель непременно углядит в какой-нибудь твоей статье зерно будущей книги. Письмо, пересланное ему «Эсквайром»[34], повлекло за собой телефонный звонок, тот — обед, а тот — контракт на написание книги о… Джефф постарался поскорее выкинуть эту мысль из головы. Даже тогда у него не было ни малейшего желания писать эту книгу, но он надеялся, что контракт и аванс — даже такой мизерный — сподвигнут его засесть за работу. И это действительно помогло. На месяц. После еще полугода вялых судорог он окончательно забросил книгу и снова стал писать журнальный бред. Узнав, что его редактор увольняется, Джефф поздравил себя с тем, что успел слегка подзаработать, так ничего и не сделав. Не считая краткого звонка от наследника редактора, от него, судя по всему, больше никто ничего не ждал. Даже аванс возвращать не пришлось. Просто здорово! Он сделал лишь одну ошибку — оповестил всех в первом приступе энтузиазма, что работает над книгой. Отсюда и весь этот разговор. Джефф еще раз объяснил, что давно забросил, похоронил этот проект.

Чуть успокоившись, Карлос встал и еще раз проверил содержимое своей пляжной сумки: он хотел убедиться, что все, имеющее отношение к преступлению, на месте – в самом низу, под кремом для загара, одеколоном, бейсболкой, полотенцем, плавками, – словом, всем тем, что обычно кладут в пляжную сумку. Карлос похвалил себя за хладнокровие, о котором свидетельствовал порядок в сумке; подумал, что все это время он был совершенно спокоен и сосредоточен, и далось ему это довольно легко, после чего растянулся на кровати. Он чувствовал одновременно радостное возбуждение и облегчение и удивился, как быстро сильное напряжение сменилось спокойствием и полной удовлетворенностью.

— Я вас не виню, — сказала Джессика. — Писать книгу — это сущий ад.

«Впрочем, если вдуматься, это вполне логично», – сказал он себе.

Как много народу случайно или намеренно заставляет тебя почувствовать себя полным нулем (многие, кстати, думали, что у Джеффа по этой части особый талант)! Но после разговора с Джессикой всегда словно летаешь. Словно она только что обняла тебя за плечи и сказала, что вы вместе в одной лодке.



И тут он услышал крик:

– Карлос! Карлос!

Он резко сел, невольно хрипло вскрикнул и сам испугался собственного голоса. Мысли его смешались, он почувствовал, как изнутри поднимается тревога, и, вспомнив все, мгновенно насторожился. Карлос увидел Ану Марию, которая, наклонившись над кроватью, трясла его за плечо.

– Ну, наконец! Как ты можешь так спать?

– Как, так? – машинально спросил Карлос, лихорадочно соображая, где он.

Он понял, что находится у Аррьясы, в комнате для гостей, и сидит на кровати. Наверное, он прилег и сразу же заснул, словно провалился. Что могло случиться?

– Судья Медина убит! В собственном доме!

— Так оно и есть, — подхватил Джефф. — Ума не приложу, почему все вдруг ударились в это дело. Но вернемся к вам. Вы для кого-то пишете о биеннале?

– Что?! Не может быть!

«Неужели я заснул? Внимание! Не молчи!» – сразу включился его внутренний голос.

— Для «Вог», — сказала она.

– Фернандо уже пошел туда. Карлос, ради бога, иди и ты!

Вот зачем нужно писать книги. Тебе начинают предлагать такую работу. Как обычно, Джеффово восхищение немедленно окрасилось в оттенки зависти, несмотря на то что за вычетом некоторых деталей — отель, гонорар и тема статьи — они здесь были за одним и тем же. И в этом суть биеннале: все здесь делают одно и то же, по одной и той же схеме, лишь с отдельными незначительными вариациями на тему. Ты приезжаешь в Венецию, смотришь тонны картин, ходишь на вечеринки, пьешь как лошадь, часами городишь совершеннейшую чушь и в конце концов возвращаешься в Лондон в состоянии демонического совокупного похмелья, с печенью, еще на шаг приблизившей тебя к могиле, записной книжкой, почти свободной от записей, и первыми признаками герпеса.

– Судья Медина?

К ним присоединились режиссер Дэвид Кайзер (на самом деле он снимал телепрограммы) и главный редактор «Фриза»[35], Майк Адамс. Джессика тоже их знала. Кайзер был только что из Саудовской Аравии («Реально гнусная страна, куда стоит ехать, только если вы хотите как следует испортить себе жизнь»). Жизнь без алкоголя в течение недели сказалась на нем очень сильно.

«Тяни время, тяни», – подсказывал ему внутренний голос.

— Будто ты в пустыне и видишь мираж, — поделился он с ними. — Занимаешься всякими делами, общаешься с людьми, а тебя каждую секунду глючит. Так и маячит перед глазами пинта пива. И климат как нельзя располагает к выпивке, а этого-то как раз нельзя.

– Да, да, судья Медина!

Майк и Джефф попеременно качали головами в знак отвращения и кивали в знак сочувствия. История носила явный гуманитарный оттенок, хотя основное ее содержание заключалось не в этом, а в том, как Кайзер неожиданно для себя обнаружил, что является мусульманином:

– Как вы узнали?

— …и тут подходит ко мне не то полисмен, не то член комитета по общественной нравственности. Ни тебе солям али кун или что-то типа того — нет, чтобы хоть как-то представиться, так сразу тебе: «Коран читал?» Читал, говорю. «Правильно читал?» Думаю, да, говорю. «Тогда ты мусульманин, — говорит. — Хорошо». Конец цитаты. Убийственная логика.

«Будь внимательнее, и главное – помни: ты ничего не знаешь. Следи за тем, что говоришь», – тут же напомнил внутренний голос.

– Из полиции позвонили по поручению судьи де Марко. Они попросили Фернандо помочь кухарке судьи. У той такая истерика, она чуть не умерла. Милый, ну, пожалуйста, приходи поскорее в себя и постарайся догнать Фернандо!

— И пока он с тобой говорит, — ввернул Майк, — ты так и видишь перед собой большой, холодный «Хайнекен» в запотевшем стакане, верно?

— Ну, необязательно «Хайнекен». Иногда это был «Будвар».

– Судья Медина? Ты уверена?

— Но всегда светлое? А темное, нефильтрованное?

— Для нефильтрованного было слишком жарко. И вообще, не будем вдаваться в частности. Тут есть тема поважнее.

«Вернуться туда?» – эта невероятная мысль возбуждала, щекотала нервы.

— Я думал, мы уже по уши в важном, — заметил Джефф. — Неужели мы еще не приблизились к сути?

— Суть в том, что нужно было поехать в Саудовскую Аравию, чтобы понять: при прочих равных в последние тридцать лет мои отношения с пивом были если не самыми страстными, то уж точно самыми постоянными из всех, которые я когда-либо имел.

– Карлос! Да очнись же, наконец! Ты что, считаешь, Фернандо пошутил?! Давай скорее, я обещала ему разбудить тебя.

Поскольку Кайзеру стукнуло сорок шесть, это было похоже на правду. Однако задержаться на этих важных вопросах подольше им не удалось. По законам социальной физики группа из четырех человек неизбежно начинает вовлекать в свою орбиту новых собеседников — Мелани Ричардсон из Института современного искусства, Натали Портер, писавшая для «Художественного обозрения», и Скотт Томсон, которого Джефф знал, хоть и эпизодически, больше десяти лет. Все это время, пока другие меняли работу или делали карьеру, Скотт преспокойно сидел на одной и той же непритязательной должности в «Обозревателе», перемежая это долгими периодами странствий. Так он зарабатывал себе на жизнь, хотя истинным его призванием было постоянно меняться — каждые несколько лет он с энтузиазмом кидался во что-то новое, да так самозабвенно, что это напрочь перечеркивало все, во что он с таким неистовством вкладывался еще вчера. Последнее его помешательство, впрочем, было то же, что и восемь месяцев назад: «Горящий человек», большая тусовка в пустыне Невада. Он уже был там пару лет назад и собирался снова поехать в августе. «Опыт, переворачивающий всю жизнь» — называл он ее. Ровно то же самое Джефф слышал от него в последнюю их встречу, на вечеринке на фризовской Ярмарке искусств, и был вполне готов поверить ему на слово. Впрочем, у Майка были на этот счет другие взгляды.

– Хорошо, хорошо. Сейчас умоюсь и пойду. Хотя я не знаю, что мне там делать, я же не врач. Да и к судье никакого отношения не имею, честно говоря… – Но, взглянув на Ану Марию, тут же добавил: – Иду-иду. Сейчас.

— По моему опыту, эффект «опытов, переворачивающих всю жизнь», проходит очень быстро, и через несколько недель ты выныриваешь на поверхность, ничуть не изменившись. Хотя в девяти случаях из десяти именно меняющие жизнь опыты часто помогают тебе осознать всю не-изменность собственного бытия. Потому-то все эти романы и пользуются такой популярностью, ну, там где есть день или событие, «изменившее навеки всю их жизнь». Сплошная фикция.

Карлос инстинктивно посмотрел туда, где под креслом стояла его пляжная сумка.

— Уж ты-то точно не меняешься, чувак. Циничный, как всегда.

– Да оставь ты свою сумку здесь, – сказала Ана Мария, все больше и больше раздражаясь. – Никуда она не денется. На обратном пути заберешь, заодно и расскажете мне все. Господи, я в таком ужасном состоянии! Пожалуйста, возвращайтесь поскорее! А я пока позвоню Сонсолес или кому-нибудь еще, потому что я не могу оставаться тут одна.

– Может, ты пойдешь с нами, если тебе так будет спокойнее? – спросил Карлос и тут же понял свою ошибку: только присутствие в доме самой Аны Марии обеспечивало неприкосновенность его сумки.

Скотт (называвший всех подряд чуваками) ничуть не обиделся; говоря это, он едва не смеялся, в то время как тирада Майка была не то чтобы агрессивной, но достаточно жесткой.

– Я?! Карлос, ради бога! У меня голова начинает кружиться при одном упоминании о крови!

Легкая неловкость, порожденная этой перепалкой, была нарушена неким субъектом в голубом льняном пиджаке, который налетел на Джеффа, расплескав свой бокал. Он наполовину обернулся, и Джефф машинально извинился. Никакого самообладания не понадобилось: агрессия сдалась без боя. Это был в своем роде триумф эволюции. Столкнувшись с каким-нибудь непокорным артефактом — зависшим компьютером или зажевавшим бумагу принтером, — Джефф моментально вскипал, но во всех социальных ситуациях гнев сам собою и без всяких усилий мутировал в свою улыбчивую противоположность.

Заглянув на минуту в ванную, Карлос вернулся в комнату – убедиться, что молния на сумке застегнута. Ана Мария нервничала:

Кто-то похлопал его по плечу. Джефф моментально узнал новоприбывшего, да, собственно, он знал его довольно хорошо, вот только имя как нарочно вылетело сейчас из головы. Как свидетель, изучающий составленный полицией фоторобот, Джефф на автомате регистрировал детали его внешности, — широкий нос, короткие темные волосы, белую рубашку, подчеркивавшую загорелую кожу, — но почему-то они отказывались складываться в имя, равно как и в личность. Джессика и Мелани уже болтали с парнем в выцветших джинсах и голубой футболке с портретом Боба Марли. Майка и Кайзера отлив унес куда-то еще. Их маленькая группка, начавшая было наращивать свою гравитационную массу, неуклонно растворялась, опробуя себя в других формациях. Ах, то была Венеция… Типичная венецианская вечеринка, полная красивых женщин, сплошь упакованных в «Миссони» и «Прада».

– А теперь что?

— Здесь столько красивых женщин… — начал он.

– Да ничего, мне показалось, я оставил часы на столике.

Как же, черт возьми, его зовут? Прежде чем начать прочесывать свои мозги в поисках этого проклятого имени, Джефф думал эту самую мысль, но, высказанная вслух, она, даже будучи предельно точным наблюдением, приобрела довольно грубую окраску. Словно бы твоя жизнь прошла в каком-то начисто-лишенном-женщин захолустном пабе, где вечно никого нет, кроме пары завсегдатаев, отрешенно пялящихся в свои пинтовые кружки с фирменным пивом, которым только и делать, что запивать печаль-тоску. Окинув мысленным взором эту картину, Джефф сделал глоток своего сугубо женственного беллини.

– Они у тебя на руке.

— …что просто поразительно, — закончил он.

– То-то я и не мог их найти.

– Послушай, Карлос, иди скорее, а то истерика начнется у меня.

Они стояли, вооруженные беллини, озирая окрестности. Конечно, было весьма приятно тусоваться на вечеринке, полной красивых женщин, но главная прелесть ситуации — то есть вечеринки, полной красивых женщин, — заключалась в том, что в толпе непременно должна отыскаться одна, бесконечно изумительная, просто блистательная, но которую лишь один из собравшихся здесь мужчин — по идее, это должен быть он, Джефф, — сможет правильно оценить. И так оно и оказалось.

* * *

Карлос был доволен собственной выдержкой и хладнокровием, с которыми он оставил пляжную сумку в доме Аррьясы. Но ему тут же пришло в голову, что такое поведение вполне может объясняться и самоубийственным импульсом, безрассудной тягой к опасности, которая овладевает водолазом, оказавшимся на большой глубине: опьянев от мысли о нависшей над ним толще воды, он в приступе безумия снимает шлем скафандра и погибает. Но больше всего Карлоса поражало другое: как он мог заснуть, да еще так крепко? По дороге к дому судьи он все думал и думал об этом, словно завороженный необыкновенным предметом, непонятно как оказавшимся у него в руке. И тут метрах в ста впереди заметил Фернандо Аррьясу. Карлос замедлил шаг: надо было выиграть время и решить, как вести себя, когда он увидит то, что ему предстояло увидеть. Сейчас он шел обычным путем – по дороге, которая начиналась в Холмистом, пересекала большое шоссе, шла мимо дома судьи, затем огибала поселок Каштановая долина и тянулась до городка Сан-Педро-дель-Мар. По эту сторону шоссе вдоль дороги были разбросаны только отдельно стоящие дома; почти все они, как и дом Аррьясы, принадлежали отдыхающим. Среди них был и небольшой домик, который Карлос ежегодно, вот уже много лет подряд, снимал на лето. Дома здесь – в отличие от поселка Каштановая долина, где стояли ровные, аккуратные здания городского типа, – разнились величиной и стилем, и около каждого был участок земли. Во всей округе лишь дома Аррьясы и судьи – хотя они и находились по разные стороны шоссе – могли считаться старинными; остальные или отстроили заново, или переделали на современный лад. И только в Холмистом, да вокруг этих двух домов участки были по-настоящему большими. Повсюду в окрестностях Сан-Педро один за другим возникали коттеджные поселки с домиками на две семьи – результат строительной лихорадки, – но Холмистое и Каштановая долина оставались привилегированными островками.

Сначала он увидел ее волосы — темные, словно тень, спадающие ниже плеч. Она стояла к нему спиной. Она была высокой. На ней было бледно-желтое платье без рукавов, оттенявшее тонкие загорелые руки. Ее собеседником был мужчина с бритой головой и в полосатой рубашке. Парень, чье имя Джефф так и не вспомнил, тем временем толковал о художнике, о котором Джефф слыхом не слыхивал и который сделал ту графику с деревьями, притом что у него на них ушла целая вечность, а выглядят они точь-в-точь как фотографии — да, в этом-то и соль, — хотя на самом деле это рисунки. Джефф вежливо кивал, но все его внимание было приковано к темноволосой женщине в желтом платье. Она все еще смотрела в другую сторону, все еще болтала с тем бритым парнем в полосатой рубашке, но каким-то образом Джефф уже знал, что, когда она обернется, она будет прекрасна. Уверенность в этом была столь могучей, что даже вытеснила нетерпение. Можно было просто стоять и ждать. Он и стоял, сжимая в пальцах ножку бокала. Бритый парень смеялся чему-то сказанному другим бритым парнем. Другая женщина подошла к ней и прикоснулась к плечу. Наконец она обернулась, узнала кого-то, улыбнулась, поцеловала в щеку. Еще не успев как следует рассмотреть ее лицо, Джефф знал, что оказался прав. Она разговаривала с вновь прибывшей, а он разглядывал ее темные глаза и резко очерченные скулы. Разделенные прямым пробором волосы были почти прямыми. Непристрастному наблюдателю ее лицо могло бы показаться слишком худым и, может, чуточку лошадиным. Так оно и было; изъян, который намертво впечатал его в воображение Джеффа и который, конечно, вовсе не был изъяном. Он больше не слушал, что ему говорили; он просто стоял, не сводя с нее глаз и хватая ртом воздух. С трудом переведя наконец взгляд на своего собеседника, Джефф обнаружил, что тот уже перестал вещать о фотографиях, которые выглядели как рисунки деревьев, или о чем он там вещал, и переключился на что-то другое. В голове у Джеффа медленно оформилась мысль о том, что, видимо, он вступил в смутную полосу жизни. Он имел весьма смутное представление о происходящем, смутно ощущая, кто он и где находится, и не менее смутно припоминая, что, кажется, и раньше с кем-то знакомился и даже встречался. Все выглядело так, словно он был все время смутно пьян. Единственное, что не вписывалось в общую смутную картину мира, была женщина в желтом платье, которая — он вновь устремил на нее смутный взор — все так же болтала с друзьями. Парень с дьявольски смутным именем продолжал вещать. Джефф слушал его, вернее пытался слушать, параллельно прикидывая, как бы ему представиться женщине в желтом платье, которой, когда он обернулся, на месте не оказалось. Причина этой беды, которая, впрочем, таковой не была, состояла в том, что она со своей подругой подошла совсем близко и здоровалась с Фрэнком. С Фрэнком! Точно, так его и звали, Фрэнк Делэйни. О боги! Женщина, с которой он хотел познакомиться, явилась и открыла ему тайну имени человека, которого он хотел вспомнить. Да что здесь происходит? Неужели это один из тех дней, когда, что ни сделай, все в точку. Когда достаточно просто подумать, чтобы так оно и случилось? Это было то самое везение, от которого люди сходят с ума, решив, что с ними говорит Всевышний, веля им убивать президентов и знаменитостей.

Карлос догнал Фернандо уже у самого дома судьи. Тут стояли наспех припаркованные полицейский джип, «скорая», пикап для свидетелей и еще три машины. У Карлоса засосало под ложечкой. «Лучше бы я остался с Аной Марией», – подумал он, но отступать было уже поздно. Карлоса волновало только одно: как он поведет себя, оказавшись в доме судьи. «Не надо преувеличивать, – успокаивал он себя. – Это не так трудно, если ты подготовился». Он слыл человеком уравновешенным, поэтому лучше всего держаться спокойно, но не забывать об осторожности. С другой стороны, не надо так много об этом думать: ведь только он знает, что имеет к этому преступлению непосредственное отношение, только он, больше никто. Никто, ни одна живая душа. Преступлению? Нет, к смерти. Если тут совершилось преступление, он ни при чем – откуда ему что-то знать? Будь внимательнее, – сказал себе Карлос. – Ты ничего не знаешь, не нервничай. Просто смотри. Пусть действуют другие».

Теперь можно было положиться на время. Джефф стоял и улыбался, держа в руках пустой бокал из-под коктейля; если Фрэнк удосужится вспомнить его имя, через пару мгновений он будет представлен той, с кем хотел познакомиться здесь больше всех. Сейчас, вблизи, стало видно, что на желтом платье есть бледный рисунок. На лице ее не было краски, а если и была, то наложенная столь умело, что оставалась невидимой; шею обвивало серебряное ожерелье. Джефф решил, что ей должно быть чуть за тридцать. Глаза, смеявшиеся чему-то, что говорил Фрэнк, были темны. Фрэнк наконец представил их. Ее звали Лора, Лора Фримен. Джефф пожал ее руку, ее тонкую руку. На среднем пальце обнаружилось большое желтое кольцо из оргстекла. Ее подругу звали… как именно, переволновавшийся Джефф забыл в то же мгновение, как услышал ее имя. Озабоченный тем, чтобы произвести хорошее впечатление, он сосредоточился на своей безымянной собеседнице, пока Лора беседовала с Фрэнком. Откуда она? Нравится ли ей в Венеции? Он задавал какие-то вопросы, но не слушал ответов, а взгляд его все уплывал и уплывал к Лоре, которая всего раз посмотрела в его сторону, встретившись с ним глазами. Фрэнк что-то сказал ее подруге, и Джефф воспользовался этим, чтобы в первый раз обратиться к Лоре. С чем — не имело никакого значения. Это могла быть любая чушь. Нужно было просто что-то сказать, что угодно, бросить пробный шар. Он смотрел на нее и понимал, что может сказать лишь одну вещь. Если он скажет что-то еще, это будет ложь, но, поскольку сказать то, что ему хотелось, не представлялось возможным — ты прекрасна, и если только голос у тебя не как у Дэвида Бекхэма, через минуту я буду по уши влюблен, — он промолчал. Она ждала его слов, а он просто стоял и молча смотрел на нее. Она была высокой, пять футов десять дюймов[36], вероятно лишь на пару дюймов ниже Джеффа. Под тонкой бретелью желтого платья виднелась белая — от бюстгальтера. Грудь у нее была небольшая. Тем временем в голове у Джеффа жужжало: «Веди себя обычно, веди себя обычно, скажи уже что-нибудь обычное. Не строй из себя идиота». Тут она сама пришла к нему на помощь.

Когда они подошли к распахнутой входной двери, им показалось, что в доме полно посторонних, – не могли же все эти люди быть полицейскими? Карлос вопросительно посмотрел на Фернандо, а тот обратился к одному из полицейских, который, взглянув на его удостоверение личности, отказался впустить их. Но тут откуда-то из глубины дома появилась судья де Марко, позвала Фернандо и провела его в прихожую. Карлос вытянул шею и увидел, что они направляются в гостиную, разговаривая на ходу. Фернандо скоро вернулся и, направившись к задней двери, поманил Карлоса за собой. Идя за ним, Карлос не сдержался и через открытую входную дверь бросил мимолетный взгляд в сторону гостиной: судья де Марко и невысокий лысый человек разговаривали, стоя около кресла. И хотя Карлос взглянул лишь мельком, он успел заметить рассыпавшуюся по полу картошку. Карлос бессознательно остановился и хотел было заглянуть в комнату, но полицейский слегка подтолкнул его в спину.

— Так когда вы приехали в Венецию?

– Лучше вам этого не видеть, – сказал он, словно извиняясь.

Он смотрел, как она произносит слова. Это был самый обычный на свете вопрос, и, хотя ему оказалось не под силу нарушить чары, Джефф по крайней мере смог перестать строить из себя идиота.

Фернандо Аррьяса, наверное, уже оказывал медицинскую помощь кухарке. «Картошка?» – обескураженно думал Карлос, направляясь к черному входу. В кухне никого не было. «Картошка?» – мысленно повторил он. Легкий, похожий на хрип звук подсказал Карлосу, что тут есть еще одна комната – по всей видимости, это была комната для прислуги. Асунта, толстая кухарка судьи, лежала на узкой кровати и жалобно всхлипывала; но судорожные рыдания уже отступили: женщина явно успокаивалась. С изумлением Карлос увидел рядом с ней свою приходящую прислугу, Хуаниту, которая держала Асунту за руку. На его лице отразились растерянность и удивление, и девушка торопливо сказала:

– Ой, дон Карлос, какое несчастье! И бедная тетя чуть не умерла.

— Только что, пару часов назад. А вы?

– Ваша тетя? – переспросил он.

— Вчера.

– Да я и сама все видела, не только тетя; но она шла впереди и сразу стала падать, чуть не рухнула на пол, да при этом так закричала, что и в полиции было слышно, вызывать не надо.

Она была американкой.

— Откуда вы?

– Господи помилуй, Хуанита, какое зверство… – сказал Карлос и ласково положил руку ей на плечо.

Они уже говорили. Они беседовали. Так все и получилось: она что-то сказала, он ответил. Все просто.

Девушка была благодарна ему за этот жест сочувствия: наконец кто-то пожалел и ее. А Карлос подумал, что невозможно все предусмотреть и все знать. Значит, Хуанита была племянницей кухарки судьи Медины!

— Лос-Анджелес, — сказала она.

– Вы что, пришли сюда вместе? – спросил он, думая о своем.

Он прикусил язык, едва не ляпнув «завтра же переезжаю туда», а вместо этого поинтересовался, первое ли это для нее биеннале.

– Да, сеньор, вместе. Я часто провожаю ее сюда, а уж потом иду к вам.

— Второе. Я была тут в прошлом году. То есть два года назад.

– Ей повезло, что вы оказались рядом.

Джефф с энтузиазмом закивал. Два года назад. Просто поразительно, каким волшебным, каким интересным может быть столь простое утверждение.

Невероятно! Только теперь он узнает об этой привычке!

– Это вы правильно сказали, сеньор: если бы не я, тети уж и на свете не было бы.

— А вы?

– А потом… Я хочу сказать, обычно, вы заходили за ней на обратном пути?

— Только один раз, четыре года назад.

– Ну, а как же, всегда! Если я освобождалась раньше, то приходила и ждала, пока тетя закончит готовить ужин сеньору судье.

Это был самый захватывающий разговор в его жизни, но продолжать в том же духе было нельзя. В какой-то момент придется вырваться из круговорота банальностей. Она смотрела на него так, словно ждала, ждала, что он скажет что-нибудь интересное… и если этого не произойдет, она будет искать повод прервать эту беседу ни о чем.

— Мне нравится ваше платье, — вырвалось у Джеффа.

Карлос увидел, что, упомянув судью, девушка едва не расплакалась, и крепко сжав ей на прощание плечо, поспешно вышел из комнаты. «Значит, каждый день, выйдя из моего дома, она отправлялась в дом судьи, а я даже не подозревал об этом!» – подумал он. В кухне Карлос налил стакан воды, чтобы успокоиться. Он с тревогой спросил себя, что еще может открыться такого, о чем он даже не подозревал? Карлос медленно пил воду, стараясь заглушить нарастающий страх. Поразительно, сам он был едва знаком с судьей, а Хуанита, оказывается, хорошо его знала!

Эффект был двойным: с одной стороны, напряжение у него внутри стало меньше, а с другой — и любопытным образом одновременно, — куда больше. Слишком близка была эта фраза к провозглашению любви к той, что находится внутри платья.

Сейчас Карлосу самому казалась странной та дерзость, с которой он совершил то, что совершил. Это было решение, принятое с ходу и осуществленное при первой возможности. Нет, он действительно сошел с ума. Ведь его вполне могли заметить…

— Спасибо, — сказала Лора.

Карлос выпил еще один стакан воды – совсем медленно, маленькими глотками: нужно было любым способом подавить страх до того, как придется выйти туда, куда из прихожей доносились шум голосов и беспрестанное движение. Карлос понял, что чем раньше он выйдет, тем лучше – с каждой минутой риск все увеличивался, а, кроме того, ему было необходимо время, чтобы подумать и успокоиться. Время и одиночество. Пора возвращаться домой. Карлос вышел и нерешительно остановился.

Сразу стало ясно, что она полностью отдает себе отчет в произведенном на Джеффа впечатлении, но вместо того, чтобы еще сильнее напрячься, он вдруг расслабился.

– Привет. Видел, какой ужас? – спросил неожиданно возникший рядом Фернандо.

— Прекрасное платье, — заявил он прямо, — но чем бы оно было без плеч. И что еще важнее, без…

– Да ничего я не видел. Меня туда даже не впустили.

Она чуть приподняла брови — удивленно, неопределенно. Сказать «без груди» было бы ужасно — это бы сразу порвало ту нить, что начала свиваться между ними, и хотя голова у Джеффа была, как всегда, набита грубостями, он сказал именно то, что сказал:

– Тем лучше для тебя. Жуткое зрелище, просто волосы дыбом встают. Ему перерезали горло.

— …без ключиц, — словно и не хотел сказать ничего иного.

– Мариана, – сказал Фернандо, – это наш сосед, Карлос Састре. Вы знакомы?

Она явно расслабилась — он не оказался полным тупицей! — и была польщена.

– По-моему, мы где-то виделись, – поспешил сказать Карлос.

— Что ж, спасибо еще раз.

Мариане де Марко, судье Первой судебно-следственной инстанции в городке Сан-Педро-дель-Мар,[1] было около сорока, но она привлекала к себе внимание. Высокая, атлетического сложения, с глубоким грудным голосом и решительностью в каждом жесте, Мариана носила короткую стрижку – волосы не закрывали даже маленьких, чуть оттопыренных ушей, в которых сверкали крошечные брильянты. Но если что и приковывало сразу внимание к ее лицу, черты которого нельзя было назвать тонкими, то это глаза – большие, темно-карие, точно такого же цвета, как и волосы. Мариана была в брючном костюме классического покроя и туфлях на невысоком каблуке. Здороваясь с ней, Карлос отметил, что у судьи крупные, длинные и очень красивые руки. Она не принадлежала к его типу женщин, но, случайно встречая судью де Марко в городке, где невозможно было не столкнуться, Карлос всегда обращал на нее внимание. Они, действительно, виделись на какой-то вечеринке или ужине – где именно, Карлос не помнил, – и тут же спросил себя, почему, собственно, это случайное знакомство придает ему уверенности.

Он говорил искренне. Плечи ее были нешироки и хрупки, но выглядели сильными.

— Полагаю, мне следовало бы вернуть комплимент…

– Какая трагедия, – сказал Карлос.

— Умоляю, не чувствуйте себя обязанной.

— Нет, мне бы и вправду хотелось.

– Убийство, – поправила его судья де Марко. – Причем утонченное, – добавила она и, заметив удивление Фернандо, пояснила: – Я хочу сказать, что такие убийства не характерны для провинции, где причиной преступлений обычно становятся жестокость и необузданность страстей, свойственных местным жителям.

— Ну хорошо. Рубашка подойдет?

– Вы полагаете? – спросил Карлос и запнулся.

Он раскинул руки. Жест получился довольно неопределенный — не то красуется, не то плечами пожимает.

«Осторожнее, – сказал он сам себе. – Ты ведь даже не видел труп». И добавил:

— Рубашка хороша.

– Фернандо сказал, что судье перерезали горло. Мне не кажется это слишком утонченным способом убить человека.

— Спасибо. Вижу, мне придется вытаскивать его из вас по кусочкам, но это моя любимая рубашка. Она такая…

Судья де Марко улыбнулась:

— Голубая?

– Если бы ты собственными глазами видел картину в целом и рану, я думаю, ты бы со мной согласился.

— Нет.

— Мятая?

– Я как раз хотел вам предложить перейти на «ты», – вмешался в разговор Фернандо с едва заметным удивлением.

— Эээ… нет. Хотя да, можно было складывать поаккуратнее. Нет, я искал слово… «мужественная», что ли. Извините, мне не следовало это говорить. Вы и так к этому шли.

— Неужели? Я-то думала, я иду к «дешевая с виду».

Карлосу понравилась искренность, с которой разговаривала и смеялась судья де Марко, но он тут же одернул себя и подумал, что эта женщина будет нелегким противником: ведь в, конечном счете, именно ей предстоит расследовать дело. Хотя, с другой стороны, чего ему бояться? Просто надо быть осмотрительнее: судья де Марко, без сомнения, очень умная женщина.

— Так это и есть синоним к «мужественная». Вот ваше платье как раз выглядит дорого.

— Что, в свою очередь, есть синоним к…

– Нет уж, я предпочту не смотреть на это еще раз, – сказал Фернандо судье.

— Именно.

Ого, он уже ловил все на лету. От былого паралича не осталось и следа. Если Джефф что и чувствовал сейчас, так это чрезмерную самоуверенность.

– Как хочешь. Нашу работу мы почти закончили. Надо только дождаться прокурора – он уже выехал из Сантандера – и следственную группу Судебной полиции. Вокруг этого дела будет много шумихи: ведь судья был заметной фигурой. Поэтому, с вашего разрешения, я пойду: мне надо посмотреть еще раз, бросить последний взгляд, – профессиональная привычка, – пояснила она и, обращаясь к Фернандо, добавила: – Спасибо, ты очень помог. Рада была видеть тебя, Карл ос. Надеюсь, теперь мы будем встречаться чаще: в небольших городках невозможно не столкнуться.

— Пятьдесят долларов, эконом-магазин.

– Конечно, – ответил Карлос. – До скорой встречи.

— Да что вы! А смотрится так, будто стоит, ну, не знаю, вдвое дороже.

К ним подплыл официант.

«Профессиональная привычка? – думал он. – Какого черта она хотела этим сказать?» Ему чудилось в этих словах предостережение, но даже тень подозрения не могла пасть на него. «Если только я не оставил на месте преступления удостоверение личности», – пошутил он сам с собой. Перешагнув порог дома, Карлос вытащил бумажники проверил его содержимое; все документы, в том числе и удостоверение, были на месте.

— Желаете беллини? — галантно вопросил Джефф.

Они поменяли свои пустые бокалы на полные. Покончив с этими вводными упражнениями, они заговорили о биеннале, о том, кто где остановился и насколько. Она улетала в воскресенье. Джефф разглядел ее поближе. Родинка на скуле, сережки (маленькие, золотые), довольно полные губы.

– Какая интересная женщина, правда? – спросил Фернандо на обратном пути.

Тут к ним обернулись Фрэнк и ее подруга.

Карлос не ответил: он задумался о том, как хорошо было бы провести целый день дома, в полном одиночестве, и выспаться как следует, – надо сделать все, чтобы избежать появления призраков.

— Мы идем посмотреть, не даст ли нам аудиенцию Брюс Нойман[37]. Пойдете с нами?

Фрэнк явно обращался к ним обоим. В других обстоятельствах Джефф не раздумывая воспользовался бы шансом приблизиться к такой величине, но сейчас — хотя он заставил себя промолчать — каждая молекула в нем вопила «мы останемся тут, спасибо Фрэнк».

– Так, – сказал Фернандо, не обращая внимания на молчание приятеля, – а теперь надо пропустить по рюмочке и все рассказать Ане Марии, не упустив ни одной детали. Хотя она, наверное, все время висит на телефоне.

— Мы останемся тут, — сказала Лора.



— Мы скоро вернемся, — сказала ее подруга.

— Как зовут вашу подругу? — осторожно спросил Джефф, провожая глазами Фрэнка.

— Ивонн.

Семья Аррьяса жила по другую сторону большого шоссе, по которому возвращались Фернандо и Карлос; дом их стоял на пригорке, метрах в пятистах от дома убитого. Из его окон можно было различить полускрытую верхушками деревьев крышу судьи. Сада, росшего по другую сторону его дома, видно не было: большой, раскинувшийся с северной стороны дома, он смыкался с рощей, которая начиналась сразу же за садовой стеной. В роще росли каштаны, акации и молодые дубки; она тянулась до маленькой речушки, куда впадали ручьи, стекавшие с близлежащих холмов. Усадьба Аррьясы выглядела иначе: на пологом пригорке стоял дом, от которого по холму спускалась двухметровая стена. К ней вела дорога, ответвлявшаяся от большого шоссе и упиравшаяся в ворота, сейчас распахнутые настежь, – на нее и свернули Фернандо и Карлос. За воротами дорога превращалась в широкую, посыпанную гравием аллею, вдоль которой росли грабы. Аллея уходила вверх и заканчивалась большой площадкой, которая в некотором роде была частью дома. Едва ступив на аллею, Карлос и Фернандо увидели, как Ана Мария, с нетерпением поджидавшая их, вскочила с кресла и замахала обеими руками. Впереди, на пригорке, высился каменный дом, построенный в типичном для этих мест стиле: двойная арка на фасаде и открытая терраса наверху, а под ней – просторный портик, доходивший до прихожей, превращенной в гостиную. Благодаря такой архитектуре вход в дом казался объемным, и ощущение это усугублялось стеклянной дверью, разделявшей внутреннее и внешнее пространство; на ночь закрывали массивную деревянную дверь, но днем ее створки всегда были распахнуты настежь.

— Ивонн… ну да. Разумеется.

Облегчение от возможности побыть немного наедине с Лорой было таким сильным, что у него снова отнялся язык. Как было бы славно вернуть разговор к ее платью и его рубашке и прочим метонимам — если это то самое слово — женственности и мужественности. Вместо этого он довольно тупо спросил, чем она занимается.

Фернандо и Карлос помахали в ответ; рядом с Аной Марией кто-то стоял.

— Работаю в галерее, — отвечала Лора.

– Ну, – сказал Фернандо, – Сонсолес уже тут. Соседи подтягиваются. Ана Мария ударила в набат, и скоро в этом доме будет невозможно находиться.

Внезапное желание немедленно перебраться в Лос-Анджелес вновь дало о себе знать. Боже, что же у него за жизнь, если он готов вот так, с полуоборота, все перечеркнуть? Хотя, возможно, дело в том, что «все» здесь на самом деле значит «ничего».

— А вы? Что вы делаете?

– Пожалуй, я заберу сумку и зароюсь в свою нору. Что-то мне сегодня не слишком хочется с кем-нибудь общаться.

— Я журналист. Фрилансер. Если бы это была нормальная работа, я бы ее бросил и занялся чем-то еще, но фриланс, увы, и есть то самое «что-то еще», чем занимаешься, когда бросишь работу, так что возможности у меня довольно ограниченны. Или так, или никак — хотя одно от другого подчас не слишком отличается.

— А я вот как раз бросаю работу. Хотя галерея пока об этом не догадывается.

– Ладно, там видно будет, – отозвался Фернандо; в голосе его отчетливо слышалась просьба остаться.

— А почему? Что случилось?

Мужчины ускорили шаг и поднялись на площадку, слегка запыхавшись. За столом перед входом в дом сидели две женщины. Подходя к ним, Фернандо успел бросить взгляд в сторону портика и с легким раздражением понял, что не ошибся в своих предположениях. Стол, за которым они обычно обедали, а иногда и ужинали, если не опускалась липкая сырость, Ана Мария уставила легкими закусками, бутербродами, булочками, печеньем и бутылками вина.

— Я отправляюсь путешествовать. Делаю то, что обычно делает молодежь в двадцать лет. Только я — с опозданием лет на десять.

– Обсудить случившееся по соседству убийство лучше всего за вкусной едой. Разговоры о смерти возбуждают аппетит, – развязно сказал Фернандо.

Ага, он был прав, ей тридцать один или тридцать два. Ничто сегодня не может укрыться от него. Ей-богу, таким проницательным он не был уже много лет.

– Фернандо, дорогой, иногда ты бываешь таким грубым, – сердито заметила Ана Мария.

– Даже пословица есть, – вступился за друга Карлос. – Мертвым покой, а живым живое.

— И куда же вы едете?

Ана Мария тяжело вздохнула:

– Карлос, и ты туда же. Если вы сговорились, то я не хочу вас видеть здесь вместе.

— А, куда все, туда и я. Юго-Восточная Азия, Индия.

– Ухожу, ухожу, – ответил Карлос. – Да мне и рассказать-то нечего, потому что я никого не видел, кроме собственной прислуги, которая оказалась племянницей кухарки судьи, а я и не подозревал.