— Груз отправлен, и мы уже под солнцем. Завтра получим груз и двинем на Кавказ.

— Не пейте больше, — сказал он, нахмуриваясь.

— Отлично! — Генерал облегченно вздохнул. — А как с крупой?

— А что такое?

— Не волнуйтесь: крупа у меня, так что скоро будете варить свою кашу.

— Вам бы лучше… не пить больше.

— Ну и слава Богу! — У Богомолова словно гора упала с плеч. — С рабочими проблем не возникало?

Глория внезапно поняла скрытый смысл этого замечания, ту атмосферу, которую он пытался создать. Ей стало смешно — но она понимала, что тут не над чем было смеяться. Ей очень нравился этот вечер и не было никакого желания идти домой — в то же время ее гордость была оскорблена тем, что с нею флиртуют на таком примитивном уровне.

— Так, небольшие недоразумения, пришлось с ними расстаться. Правда, думаю, ненадолго: они попытаются разыскать нас, чтобы получить добавку.

— Налейте мне еще, — настаивала она.

— И что ты решил?

— Не надо, прошу вас.

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… — Савелий рассмеялся, потом, посерьезнев, добавил: — Никаких уступок.

— О, не будьте таким идиотом, — раздраженно воскликнула она.

— Смотри, тебе там виднее. Какие-нибудь проблемы?

— Ну ладно, — неохотно уступил он.

— Намечается одна, но завтра все прояснится.

Потом опять его рука приобняла ее и она опять не возражала. Но когда его розовая щека оказалась совсем близко, она отодвинулась.

— Выкладывай! — насторожился генерал.

— Какая вы красивая, — сказал он как бы без особой цели.

— Пять человек и груз.

Она принялась что-то тихонько напевать, желая только, чтоб он убрал свою руку. И вдруг ее взгляд заметил в другом конце комнаты вполне интимную сцену — там Рэйчел и капитан Вулф слились в затяжном поцелуе. Глорию слегка передернуло — она сама не знала почему… Розовое лицо приблизилось снова.

— Ты имеешь в виду объемы? Мы действительно как-то упустили это из виду. Черт! — ругнулся Богомолов. — Чуяло мое сердце…

— Не надо на них смотреть, — прошептал он. И почти одновременно его другая рука обвилась вокруг нее… она ощутила дыхание на своей щеке. И снова какая-то глупая веселость переборола в ней отвращение и смех оказался оружием более острым, чем слова.

— Да не волнуйтесь вы так: что-нибудь придумаем, — заверил Савелий.

— Хм, я думал, вы «свой» человек, — говорил он.

— Да уж постарайтесь. Береги себя! Всем привет от Олега!

— Спасибо, ему тоже!

— А что это такое?

По предварительной договоренности с генералом Савелий использовал условные термины: «груз» — деньги со счета Волошина, «под солнцем» — на Кипре, «Кавказ» — турецкая часть Кипра, «крупа» — золото и драгоценности из сейфа, «рабочие» — те, кто пытается их преследовать.

— Ну, это человек, который любит, э-э… наслаждаться жизнью.

Перекусив в ресторане, Савелий поинтересовался у ребят:

— Значит, вы считаете, что целовать вас — наслаждение?

— Что собираетесь делать? Я имею в виду ваши планы на вечер.

Их разговор был прерван внезапным появлением Рэйчел и капитана Вулфа.

— Не знаем, как ты, но мы решили отдохнуть: две ночи не спали, — ответил за всех Михаил и повернулся к парням: — Идите, я сейчас приду! А ты?

— Глория, уже поздно, — сказала Рэйчел — она раскраснелась, и волосы ее пребывали в беспорядке. — Тебе лучше остаться ночевать.

— Хочу просто пройтись по городу.

Секунду Глория думала, что офицеров просят удалиться. Потом все поняла и, поняв, как можно небрежнее встала.

Еще не догадываясь, в чем дело, Рэйчел продолжала:

— Будь осторожнее: здесь много разной швали, в том числе и из России. А хочешь окунуться в местный колорит — сходи на «Лайки гитониа». По-русски это… — он задумался на секунду, — что-то вроде «Народного двора», что ли. Пешеходные улочки, магазинчики, пивнушки, музыканты…

— Вы можете занять комнату рядом с этой. Я выдам все необходимое.

— Как наш Старый Арбат?

Глаза Коллинза смотрели с собачьей мольбой, рука капитана Вулфа уже привычно обнимала талию Рэйчел, они ждали.

— Вроде того. Кстати, совсем рядом от него проходит улица Лидрас, которая граничит с турецкой частью. — Он лукаво взглянул на Савелия.

— И Берлинская стена? — с усмешкой добавил Савелий.

Но соблазн беспорядочных связей, цветистый, неизведанный, запутанный, вечно с душком и до избитости обычный, не прельщал ее и ничего не обещал. Если бы она хотела, она осталась бы, без колебаний и сожалений, но она предпочла выдержать взгляд шести враждебных и оскорбленных глаз, который, вместе с вежливыми и пустопорожними словами, провожал ее до самого выхода.

— Никакой стены: колючка! Кое-где пограничные дома стоят так близко, что по крышам можно перебраться к туркам. И дома эти пустые! — Михаил усмехнулся. — Правда, появляться там небезопасно: наркоманы, проститутки, иммигранты всякие…

«Да и он парень тоже вовсе не „свой“, даже не попытался домой проводить, — думала она в такси, а потом вдруг волной накатило отвращение. — Господи, как все это пошло!»

— Очень интересно, — проговорил Савелий. — Дай направление.

Вопрос доблести

— На Лидрас?

В феврале у нее был случай совершенно иного рода. Тюдор Бэйрд, ее старая любовь, молодой человек, за которого она одно время совсем уж собралась замуж, прибыл в Нью-Йорк в составе Военно-воздушного корпуса и позвонил ей. Они несколько раз ходили в театр, и через неделю, к ее немалому удовольствию, он снова влюбился в нее, как когда-то. Глория намеренно вела к тому и слишком поздно поняла, что забава оказалась слишком злой. Он уже дошел до того состояния, что где бы они ни оказались вместе, только сидел и потерянно молчал.

— Нет, на… как ты сказал? «Лайки гитониа»?

Член товарищества «Свиток и Ключи» в Йеле, он обладал надлежащей сдержанностью «человека хорошего тона», подобающими представлениями о рыцарстве и noblesse oblige, и естественно, но к несчастью — подобающими пристрастиями и подобающей узостью взглядов — словом, всеми теми чертами, которые Энтони научил ее презирать, но которыми она, тем не менее, скорее, восхищалась. Она находила, что в отличие от большинства мужчин своего типа он не был занудой. Он был красив, в меру и поверхностно остроумен, и когда она бывала вместе с ним, то чувствовала, что, опять же в силу некоторых качеств ему присущих — назовите их тупостью, верностью, сентиментальностью или как-нибудь не столь определенно, — он был готов ради нее на все.

— У тебя отличная память! Пошли, выйдем из отеля, покажу…

Он говорил ей об этом между прочим, очень корректно и с тяжеловесной мужественностью, которая лишь скрывала подлинное страдание. Нисколько не любя, она его все больше жалела и в один из вечеров, скорее из сочувствия, поцеловала его, ведь он был так очарователен, этот реликт исчезающего поколения, жившего среди твердокаменных и прекрасных заблуждений, а сейчас заменявшегося дураками все менее доблестными. Потом она была рада, что поцеловала его, ибо на следующий день, когда его самолет падал с высоты тысячи пятисот футов в Минеоле, осколок мотора пробил ему сердце.

Савелий в самом деле с интересом прошелся по этому «Народному двору»: там было многолюдно, отовсюду доносились греческие мелодии, а воздух, казалось, насквозь пропитался запахом восточной кухни. Побродив по улочкам, Савелий без особого труда нашел улицу Лидрас и пошел по ней уже не праздно, а фиксируя все до мелочей. Постепенно в голове его вызрел некий план.

Глория одна

Однако пора было звонить в Российское посольство: Савелий должен был выйти на связь с человеком Богомолова. Он присел на скамейку в небольшом сквере и набрал номер.

Когда мистер Хейт сообщил ей, что суд вряд ли состоится раньше осени, она решила, что стоит попробовать себя в кино, не ставя в известность Энтони. Если он узнает, чего она добилась в финансовом и профессиональном отношении, если поймет, что она может достичь успеха посредством Джозефа Бликмана, ничем не поступаясь, он откажется от своих глупых предубеждений. Однажды она полночи лежала без сна, планируя свою карьеру и наслаждаясь предчувствием своих успехов, а на следующее утро позвонила на «Филмз пар Экселенс». Мистер Бликман был в Европе.

— Вас слушают! — ответил по-английски мужской голос.

Но на сей раз эта идея захватила ее столь властно, что она решила попытать счастья в агентствах по найму киноактеров. И, как это часто случалось, органы ее чувств сработали против ее благих намерений. Избранное ею агентство пахло так, словно уже давным-давно отдало Богу душу. Она подождала минут пять, изучая своих непрезентабельного вида соперниц, потом быстро вышла и не сбавляла шага, пока не попала в самые уединенные места Центрального парка и бродила там до тех пор пока не простудилась. Она старалась выветрить из своего уличного костюма запах агентства.

— Мне нужен Ромас, — по-русски сказал Савелий.

Весной, из писем Энтони — не из какого-нибудь одного в особенности, а из общего их настроения — она начала понимать, что он не хочет ее приезда на Юг. В них с фрейдистским постоянством повторялись какие-то нелепые оправдания, которые, похоже было, смущали его самого своей неубедительностью. Он вставлял их в каждое письмо, словно боялся, что забыл вставить в предыдущее, словно ему было отчаянно необходимо, чтоб они ее убедили. Начали становиться машинальными и вымученными разбавления его писем нежными, ласкательными словами — и выглядело все почти так, словно, заканчивая письмо, он вновь просматривал его и буквально втискивал их туда, как остроты в пьесу Оскара Уайльда. Она сделала вывод, отвергла его, расстроилась, разозлилась — и наконец гордо решила не замечать этого и позволила растущей холодности проникнуть в свою часть корреспонденции.

— Ромас слушает!

А в последнее время она нашла себе прекрасное средство от одиночества. Несколько авиаторов, с которыми она познакомилась через Тюдора Бэйрда, частенько приезжали в Нью-Йорк, чтобы не оставлять ее одну, а потом еще оказалось, что в Кэмп-Диксе были расквартированы два других ее прежних воздыхателя. Когда этим молодцам пришлось отправиться за море, они, так сказать, сдали ее с рук на руки своим друзьям. Но после еще одного довольно неприятного опыта с претендентом в капитаны Коллинзы, когда с ней кого-либо знакомили, она предпочитала сразу уведомлять, что у него не должно возникать заблуждений относительно ее статуса и намерений.

— Вам привет от К. И.

Когда настало лето, она, как и Энтони, приучилась просматривать списки погибших и пропавших без вести офицеров, испытывая что-то вроде меланхолического удовольствия, когда узнавала о смерти кого-либо, с кем в былые времена танцевала «германку», или, по именам узнавая младших братьев своих бывших поклонников, думала, по мере того как развивалось наступление на Париж, что вот наконец мир подходит к неизбежному и вполне заслуженному краху.

Ей исполнилось двадцать семь. День рождения проскользнул, едва замеченный. Когда-то ее жутко испугало, что ей исполнилось двадцать, стало не но себе, когда дожила до двадцати шести, но теперь она смотрела в зеркало со спокойным самоодобрением, видя в нем британскую свежесть лица, и как всегда, по-мальчишески стройную фигуру.

— Вы где? — тут же спросил Ромас.

Она старалась не думать об Энтони. У нее было такое ощущение, что она переписывается с незнакомцем. Она сообщила своим друзьям, что он произведен в капралы и была уязвлена их вежливым безразличием. Однажды она всю ночь проплакала, потому что ей стало жаль его, и если бы он был хоть чуточку отзывчивее, она без колебаний отправилась бы к нему на первом же поезде — что бы он ни делал, ему было нужно, чтоб кто-то морально его поддерживал и она чувствовала, что теперь способна даже на это. В последнее время, без постоянной траты на него своих моральных сил, она чудесным образом ожила. Перед его отъездом она была склонна, явно преувеличивая, размышлять о своих растраченных возможностях — теперь она вернулась к нормальному состоянию своего ума, крепкого, презрительного, жившего нынешним днем. Она купила куклу и стала наряжать ее, целую неделю проплакала над «Этен Фром», потом с удовольствием перечитала некоторые романы Голсуорси, которого любила за его способность описывать, как, словно проросток из тьмы, возникает иллюзия юной, романтической любви, которой все женщины вечно ждут в грядущем и бесконечно ищут в прошлом.

— В сквере, рядом с улицей Лидрас.

— Через пять минут буду с журналом «Огонек». — В трубке раздались короткие гудки.

В октябре письма от Энтони участились, сделались почти истеричными, а потом перестали приходить. Целый беспокойный месяц ей нужна была вся сила воли, чтоб удержаться от немедленной поездки в Миссисипи. Потом телеграмма рассказала ей, что он был в госпитале, и что в ближайшие дни она может ждать его в Нью-Йорке. И в тот ноябрьский вечер, шагая через зал, словно образ из какого-то сна, он вернулся в ее жизнь, — и все те долгие часы, которые несли с собой знакомую радость, она прижимала его к своей груди, словно баюкая иллюзию счастья и покоя, возвращения которой уже не чаяла дождаться.

Через несколько минут в сквер вошел высокий блондин с «Огоньком» в руке.

Генеральский конфуз

— Добрый вечер, Ромас! — окликнул Савелий.

Через неделю полк Энтони отправили обратно в Миссисипи для расформирования. Офицеры заперлись в купе спальных вагонов и пили виски, которое купили в Нью-Йорке, а в пассажирских вагонах солдаты тоже изо всех сил старались напиться и всякий раз, когда поезд останавливался возле какой-нибудь деревушки, они притворялись, что только что вернулись из Франции, где именно они практически и положили конец германской армии. А так как все они носили фронтовые пилотки и говорили, что просто не успели нашить золотые шевроны, прибрежное сельское население было под большим впечатлением и расспрашивало, как им понравилось в окопах, на что они, цокая языками и покачивая головами, отвечали «Не передать!». Кто-то взял кусок мела и написал на стенке вагона «Мы победили — теперь по домам», офицеры только посмеялись и ничего не сказали. Все стремились придать хоть какое-то достоинство этому бесславному возвращению.

— Здравствуйте, Сергей. — Тот приблизился и сел рядом. — Чем могу помочь?

Когда поезд, громыхая на стыках, подбирался к лагерю, Энтони начал беспокоиться, как бы не обнаружить на платформе терпеливо ожидающую Дот. К своему немалому облегчению, он не увидел ее и ничего о ней не услышал и, полагая, что если б она все еще была в городе, то попыталась бы с ним связаться, пришел к заключению, что она уехала — куда, он не знал и не стремился узнать. Он хотел только вернуться к Глории — возрожденной и чудесно живой Глории. Когда его наконец демобилизовали, он покидал свою роту в кузове огромного грузовика с толпой себе подобных, которые беззлобно, почти сентиментально кричали «ура!» своим офицерам, в особенности капитану Даннингу. Капитан, со своей стороны, со слезами на глазах говорил о радости и т. д., которую ему доставила работа с ними и т. д., о не пропавшем даром времени и т. д., о выполненном долге и т. д. Это было очень глупо и человечно; прислушиваясь ко всему этому, Энтони, разум которого был оживлен недельным пребыванием в Нью-Йорке, вновь испытывал глубокое отвращение к воинской службе и всему, что она собой олицетворяла. В своих ребяческих душах двое из каждых трех кадровых офицеров считали, что войны придуманы для армий, а никак не наоборот. Ему было радостно видеть генерала и штабных офицеров, неприкаянно слонявшихся по опустевшему лагерю, лишенных своих подчиненных. Ему радостно было слышать, как парни из его роты презрительно посмеивались над уговорами остаться в армии. Их призывали записываться во всяческие «школы». Но он-то уже знал, что это за «школы».

— Завтра, во второй половине дня, моей группе надо перебраться в турецкую часть города. — Хотя прохожих поблизости не было Савелий говорил вполголоса.

Через два дня он был в Нью-Йорке, с Глорией.

— Сколько вас?

И снова зима

— Со мной пятеро.

Как-то, в конце февраля, вернувшись под вечер домой и ощупью пробравшись через небольшую прихожую, в которой, по случаю зимних сумерек, было совсем темно, он обнаружил сидевшую у окна Глорию. Когда он вошел в комнату, она обернулась.

— Без проблем: у меня дипломатический паспорт. Сам сяду за руль, разместимся.

— Ну, и что тебе сказал мистер Хейт? — спросила она равнодушно.

— К сожалению, проблема есть, — поморщился Савелий. — У нас груз.

— Ничего, — ответил он, — все как всегда. Может быть, в следующем месяце.

— Объем?

Глория внимательно посмотрела на него; слухом, привычным к его голосу, она уловила, что слово «ничего» он произнес с трудом.

— Четыре чемодана: все в багажник не войдут!

— Ты опять пил, — отметила она бесстрастно.

— Это уже хуже! — Ромас задумался. — Дважды в день сновать туда и обратно совсем не желательно. Кому-то придется ждать следующего дня.

— Пару рюмок.

— Исключено! — категорически возразил Савелий. — Нам всем нужно покинуть греческую Никозию в один день. Я тут погулял немного и кое-что придумал. Вы перевезете груз и двоих ребят, а остальные пойдут со мной по крышам.

— Ясно.

— Но это опасно! Вас же могут подстрелить, — испуганно воскликнул Ромас.

Он, позевывая, уселся в кресло, и какое-то время оба молчали. Потом она внезапно спросила:

— Придется рискнуть.

— Ты на самом деле был у мистера Хейта? Скажи мне правду.

— Вам виднее. Какая еще может потребоваться помощь?

— Нет, — он попытался улыбнуться. — Получилось так, что у меня просто не хватило времени.

— Насколько вы уверены, что ни чемоданы, ни ребят проверять не будут?

— Я так и думала, что ты не пойдешь… Он присылал за тобой.

— Машина посла неприкосновенна! — заявил тот с некоторым апломбом.

— Ну и черт с ним. Мне надоело обивать пороги в его офисе. Можно подумать, он делает мне громадное одолжение. — Он взглянул на Глорию, словно ожидая моральной поддержки, но она уже вернулась к созерцанию сомнительных и не располагающих к себе окрестностей.

— Так вы здесь послом? — удивился Савелий.

— Я как-то сегодня устал от жизни, — сообщил он осторожно. Глория молчала. — Встретил приятеля, и мы посидели, поболтали в «Билтморе».

— Я его сейчас замещаю: он сегодня срочно вылетел в Москву.

Сумерки внезапно сгустились, но ни один из них даже не пошевелился, чтобы зажечь свет. Так и сидели, думая бог знает о чем, пока порыв снежной круговерти не извлек вялого вздоха из груди Глории.

Савелий тотчас догадался, что тут не обошлось без Богомолова, и мысленно поблагодарил его.

— А ты чем занималась? — спросил он. Тишина начинала угнетать его.

— В таком случае — большое спасибо, с остальным справимся сами.

— Читала журнал — все эти идиотские статьи гребущих кучи денег авторов о том, что беднякам не на что купить себе шелковых рубашек. А я, пока читала все это, не могла думать ни о чем другом, кроме того, как я хочу серую беличью шубу, и о том, что мы не можем себе этого позволить.

— Завтра, начиная с четырнадцати часов, жду вашего звонка. До свидания! — Ромас встал и молча двинулся вперед. Савелий последовал за ним, выдерживая дистанцию метров в пятнадцать.

— Почему это? Можем.

Было около одиннадцати дня, когда трое элегантных мужчин вошли в «Сити бэнк» НьюЙорка. Посланцы Ордена, зная крутой нрав Пятого члена Великого Магистрата (тот уже недвусмысленно намекнул, что их ожидает, если они не отыщут этого злополучного русского), решили идти напролом. Посетителей почти не было, что весьма упрощало задачу. Один из них подошел к ближайшей стойке и поинтересовался у сотрудника:

— Извините, не могли бы вы подсказать, как пройти к управляющему?

— О, перестань.

— По какому вопросу? Может быть, я смогу вам быть чем-то полезен?

— Что «перестань»? Если ты хочешь шубу, она у тебя будет.

— любезно и чуть кокетливо предложил молодой парень. Манерами, а также интонацией он явно смахивал на «голубого», более того, сам «положил глаз» на элегантного и такого привлекательного раннего посетителя.

В ее голосе, доносившемся из полумрака, послышалась плохо скрытая насмешка.

— Вполне возможно, что справишься и ты! — томно ответил боевик, склонившись к самому окошку. — А если поможешь, то мы, вероятно, с тобой сегодня пообедаем… — Он сделал паузу и весьма красноречиво облизал губы, после чего как бы вскользь добавил: — … Конечно, если тебе этого хочется!

— Ты хочешь сказать, что мы можем снова продать облигации?

— Меня зовут Кики! — чуть слышно прошептал парень за стойкой и тут заторопился: — Я все сделаю для тебя, мой…

— Да, если нужно. Я не хочу, чтоб ты ходила в чем попало. Хотя, с тех пор как я вернулся, мы и так уже немало потратили.

— Жюльен! — представился тот. — Но ты можешь называть меня Жужу! — Он изобразил улыбку.

— Ради Бога, замолчи, — сказала она с раздражением.

— Да, мой Жужу! Говори, чем могу помочь?

— Почему это?

— Мне необходимо знать, поступили ли деньги из Женевы вот с этого счета? — Он незаметно сунул ему бумажку.

— Потому что я до смерти устала от этих твоих разговоров о том, сколько мы потратили и что мы сделали. Ты вернулся два месяца назад, и с тех пор мы почти каждый вечер где-нибудь веселимся. Мы оба соскучились по веселью, вот и не стали себе в этом отказывать. Ты, по-моему, не слышал от меня ни слова упреков или сожалений? А сам все время только ноешь и ноешь. Мне уже абсолютно наплевать на то, что с нами происходит, и что из всего этого выйдет, я, по крайней мере, хоть в этом последовательна. Но я не собираюсь больше терпеть твои жалобы и этот трагический скулеж…

Так же незаметно Кики взял бумажку, нерешительно потоптался на месте, потом взглянул на красивого парня за окошком, махнул рукой и быстро застучал по клавишам компьютера. Через некоторое время он оторвался от экрана и удивленно покачал головой.

— Что? Пришли? — насторожился Жюльен, хватая парня за руку.

— Но с тобой, между прочим, тоже иногда не слишком весело.

— Они пришли и ушли! — Кики растерянно пожал плечами.

— Как ушли? Куда? — воскликнул боевик.

— Я не обязана кого-то веселить. Ты же вообще не пытаешься изменить хоть что-нибудь.

— Не могу сказать: меня уволят! — испуганно прошептал Кики.

— Но я пробую…

— Говори! — прошипел боевик, до хруста сжимая его руку. — Говори, или я вообще сломаю твою ручонку!

— Ха! Это мы уже где-то слыхали. Сегодня утром ты клялся не притрагиваться к спиртному, пока не получишь места. А вместо этого у тебя не хватило храбрости явиться даже к мистеру Хейту, когда он тебя вызвал, чтобы поговорить о деле.

— Для п-п-получения такой информации нужен особый п-п-пароль, а мне он неизвестен! — Он просто побледнел от боли и даже начал заикаться.

Энтони вскочил на ноги и включил свет.

— Надо узнать! Слышишь, ты должен!

— Послушай, — вскричал он, часто моргая, — мне надоели эти твои придирки!

— Я попытаюсь! — Он едва не плакал от боли.

— Ну да, и что же ты собираешься делать по этому поводу?

— Учти, если к концу рабочего дня ты не скажешь мне, куда ушли деньги, то я тебе яйца отрежу! Понял, Кики? — Он говорил тихо, с милой улыбкой на лице, и казалось, будто один любящий братишка пытается успокоить другого. — Жду у выхода, ясно? Смотри! — Боевик так сжал его руку, что бедняга обмочился.

— Ты думаешь, я бесконечно счастлив, — продолжал он, не обращая внимания на ее слова, — Думаешь, я не понимаю, что мы живем совсем не так, как надо?

Когда мальчишка, испуганно оглядываясь по сторонам, втайне надеясь разминуться со своим красивым мучителем, вышел из банка, тот уже был тут как тут.

Через секунду Глория, вся дрожа, стояла рядом с ним.

— Ну? — угрожающе процедил он, улыбаясь змеиной улыбкой.

— Хватит! — взорвалась она. — Не желаю больше слушать эти нотации. Вечно — только ты и твои страдания! Да ты просто жалкий слабак, и никто больше!

— Никозия, банк «Сайпрс»! — тут же выпалил парнишка.

Они беспомощно смотрели друг на друга, понимая, что каждый остался при своем, и что обоим это страшно, бесконечно надоело. Потом она вышла в спальню, прикрыв за собой дверь.

— Вот видишь, можно же было обойтись без насилия? — Боевик покровительственно похлопал его по заднице. — Увидимся как-нибудь! Бай-бай!

Возвращение Энтони вновь выдвинуло на первый план все их довоенные неустройства. Цены выросли угрожающе и вдобавок к этому почти вдвое ужался их доход. Постоянно росла задолженность мистеру Хейту, которому пока не платили, потом были акции, купленные по сотне, а теперь упавшие до тридцати-сорока за штуку, и другие капиталовложения, которые не приносили вообще ничего. Прошлой весной Глория была поставлена перед выбором: съезжать с квартиры, либо подписать договор на год, но уже за двести двадцать пять долларов в месяц. Она подписала. И неизбежно, по мере того как возрастала необходимость экономить, они обнаруживали, что экономить совершенно не умеют. Пришлось прибегнуть к испытанной политике самообмана. Махнув на все рукой, они предпочитали болтать о том, что они будут делать… завтра, или о том, что нужно «кончать с этими вечеринками», или о том, как Энтони пойдет работать. Но когда опускались сумерки, Глория, уже привыкшая к ежевечерним сборищам, начинала ощущать, как ее охватывает неизбывное, подспудное беспокойство. Она становилась на пороге спальни, все яростнее покусывая пальцы и ловя взгляд Энтони, когда он время от времени отрывался от книги. Потом звонил телефон — и ее нервы могли наконец расслабиться — отвечала она с плохо скрываемым нетерпением. И вот кто-нибудь приходил «буквально на несколько минут» и — о! скука притворства, появление столика с напитками, возрождение изнуренного духа — и пробуждение, как срединная точка бессонной ночи, в которой они блуждали.

— Эта сучка провела нас! — бросил Жюльен, подходя к своим приятелям.

— Как? — хором воскликнули те.

По мере того как вместе с маршами возвращавшихся войск по Пятой авеню проходила зима, им становилось все яснее, что со времени возвращения Энтони их отношения полностью изменились. После расцвета нежности и страсти каждый из них возвратился в область собственных грез, куда не было доступа никому. И нежные слова, которые они говорили, шли от одного пустого сердца к другому, не менее пустому, отдаваясь эхом в пустоте того, что — они наконец это поняли — на самом деле ушло.

— Отправил деньги сюда, а вдогонку распоряжение переправить их на Кипр! Что делать, Кил?

Энтони еще раз попробовал обойти городские газеты на предмет работы, но был окончательно лишен мужества пестрой кучей рассыльных, телефонисток, редакторов. Ответ был один: «Все вакансии мы сохраняем для наших сотрудников, которые еще не вернулись из Франции». Как-то, в конце марта, взгляд его упал на объявление в утренней газете и, как следствие этого, он обнаружил наконец слабое подобие подходящей работы.

— Как что делать? Быстро рвем в аэропорт! — сразу откликнулся тот.


ВЫ МОЖЕТЕ ПРОДАВАТЬ!!!
Заработай, обучаясь!
Наши распространители имеют от 50 до 200 долл. в неделю.


Поручив Михаилу приобрести четыре чемодана с кодовыми замками и один обычный, поменьше, после чего взять машину и ждать его звонка, Савелий отправился в банк. Вспомнив наставления Олега, он тщательно побрился, спрыснулся дорогим парфюмом, надел темно-серый костюм и черные лакированные туфли и вышел к такси, заказанному заранее. До банка не более десяти минут езды — он окажется там к самому открытию.

Далее следовал адрес на Мэдисон-авеню и просьба явиться в тот же день к часу. Глория, заглянув ему через плечо, после одного из их, обычно поздних, завтраков, увидела, как он праздно разглядывает это объявление.

Здание банка располагалось за высоким забором из металлических секций. Савелий подъехал к воротам, расплатился с водителем и вышел из машины.

— Почему бы тебе не попробовать? — предложила она.

Непосредственно у входа в банк Савелий задержался, зацепившись взглядом за интересную вывеску: «Тратеза Кипру», — видимо, так банк назывался по-гречески.

— Нет уж — это одна из тех самых работ, на которых ни черта не заработаешь.

При входе к нему тут же подскочил служащий в униформе и с радостной улыбкой поздоровался:

— А может быть, и нет. По крайней мере, будешь знать.

— Доброе утро! Что угодно господину?

— Надеюсь, доброе! — снисходительно ответил Савелий и несколько высокомерно добавил: — Доложите господину управляющему, что с ним хочет встретиться важный клиент.

Поддавшись ее уговорам, к часу дня он отправился по указанному адресу, где оказался одним из густой и разношерстной толпы мужчин, ожидавших перед входной дверью. Здесь были все — от мальчишки посыльного, явно прогуливавшего рабочее время, до лишенного возраста, согбенного индивида, опиравшегося на столь же сгорбленную трость. Некоторые из мужчин имели нездоровый вид — впалые щеки и припухшие красные глаза, — другие были молоды, может быть, еще учились в школе. После пятнадцати минут толкотни, в течение которых все они с угрюмой подозрительностью разглядывали друг друга, появился приятной наружности молодой пастырь в приталенном костюме и с манерами церковного служки, который погнал их наверх, в большую комнату, которая напоминала класс и содержала в себе неимоверное количество школьных парт. За ними и расселись будущие продавцы — и опять принялись ждать. Через некоторое время небольшое возвышение в конце комнаты заполнилось полудюжиной трезвых, но оживленных людей, которые, за единственным исключением, расселись полукругом, лицом к аудитории.

— Сейчас посмотрю, на месте ли он! — Служитель подобострастно прогнулся и едва ли не бегом устремился по залу.

Исключение составлял человек, который вышел на край возвышения, он казался самым рассудительным, самым оживленным и самым молодым из компании. Аудитория с надеждой рассматривала его. Он был невысокий, довольно приятной наружности, приятность которой была, скорее, коммерческого, чем артистического плана. У него были прямые, светлые, пушистые брови и почти подозрительно честные глаза; достигнув края своей трибуны, он, казалось, бросил эти глаза прямо в аудиторию, одновременно простирая вперед руку с двумя оттопыренными пальцами. Потом, пока он, легонько покачиваясь, утверждался на месте, в аудитории установилась выжидательная тишина. С совершеннейшей уверенностью молодой человек уже взял слушателей в руки, и его слова, когда они послышались, были твердыми и доверительными, он, что называется, говорил «начистоту».

Савелий не стал глазеть по сторонам и уставился в одну точку, как бы погрузившись в свои важные финансовые подсчеты. Будем надеяться, что управляющий на месте. Савелий от Ромаса узнал, что в этом банке за обналичивание денег берется один и четыре десятых процента, значит, надо сыграть и на этом, чтобы «простимулировать» управляющего.

— Ребята, — начал он и сделал паузу. Слово гулко замерло где-то в конце класса, лица, рассматривавшие его с надеждой, цинизмом или скукой были одинаково прикованы к нему и захвачены вниманием. Шесть сотен глаз обратились чуть вверх. Ровным непрерывающимся током, который напомнил Энтони о катящихся в боулинге шарах, он вышел в море изложения.

Сотрудник отсутствовал не более пяти минут и, появившись в дверях, сразу же поспешил к «богатому и важному американцу».

— Этим ярким и солнечным утром вы развернули свою любимую газету и нашли там объявление, в котором ясно и без прикрас говорится, что вы способны продавать. Вот и все, что там было сказано — не говорилось о том «что», не говорилось о том «как», не говорилось «зачем». Там содержалось одно-единственное утверждение, что вы, и вы, и вы — все это с энергичным указыванием на сидящих, — можете продавать. Так что моя задача — не в том, чтоб сделать из вас преуспевающих людей, потому что каждый человек рождается с успехом в кармане и только сам себя делает неудачником; она не в том, чтоб научить вас разговаривать, потому что каждый человек — прирожденный оратор и только сам себя делает косноязычным; моя задача — поведать вам одну-единственную вещь таким образом, чтоб вы уяснили себе, — я хочу сказать вам, что вы, и вы, и вы уже получили в наследство деньги и процветание, которые только ждут, чтоб вы предъявили на них права.

— Управляющий банка, господин Попандопулос, ждет вас!

В этом месте какой-то ирландец мрачной наружности, сидевший в одном из задних рядов, поднялся и вышел.

Он подвел Савелия к огромной двери, предупредительно распахнул ее и тотчас удалился. Савелий оказался в огромном кабинете, посреди которого за массивным столом восседал управляющий.

— Этот человек думает, что найдет все это в пивном баре за углом (смех). Нет, там он этого не найдет. Когда-то я и сам искал в таких местах (смех), но это было до того, как я сделал то, что каждый из вас, господа, вне зависимости от того, молод он или стар, богат или беден (слабое журчание ироничного смеха), тоже в состоянии сделать. Это было до того, как я нашел… себя!

Окинув Савелия взглядом, он не счел зазорным встать.

Теперь мне интересно, знает ли кто-нибудь из вас, ребята, что такое «Разговоры по душам»? «Разговоры по душам» — это небольшая книга, которую я начал лет пять назад, чтобы предать бумаге то, что я открыл по поводу главных причин человеческих неудач и человеческого успеха — от Джона Д. Рокфеллера до Джона Д. Наполеона (смех), и даже с тех незапамятных дней, когда Авель продал право своего первородства за миску похлебки. Вот здесь у меня сотня этих «Разговоров по душам». Те из вас, кто искренен, кто заинтересован в нашем предложении и, прежде всего, кто не удовлетворен тем, как жизнь обходится с ним в настоящий момент, могут взять одну и забрать домой, когда будут выходить отсюда вон через те двери.

— Доброе утро, господин… — Он вопросительно уставился на Савелия.

У меня в кармане лежат четыре письма, касающиеся «Разговоров по душам», которые я только что получил. Имена тех, кто эти письма подписал, знакомы каждой семье в Соединенных Штатах. Послушайте вот это, из Детройта:

— Мануйлов, с вашего позволения! — с достоинством подсказал Савелий, и тот мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, превратился в обычного клерка.

Услышав фамилию человека, на счет которого поступили огромные суммы, Попандопулос тут же устремился навстречу Савелию с распростертыми объятиями и подобострастной улыбкой:


Дорогой мистер Карлтон! Я хочу заказать еще три тысячи экземпляров «Разговоров по душам» для распространения среди моих продавцов. Они сделали для улучшения работы моих людей больше, чем любые премии и льготы. Я постоянно читаю их сам и хочу сердечно поздравить вас с тем, что вы проникли в самую суть величайшей проблемы, стоящей перед нами сегодня — проблемы умело продать свой товар. Проблема работы с покупателем — тот гранитный фундамент, на котором покоится вся наша страна. Всего вам наилучшего, Сердечно ваш Генри У. Тэррел.


— Очень рад личному знакомству! Очень рад! Никое Попандопулос! — Он схватил обеими руками руку Савелия и энергично ее потряс. Его английский, приобретенный, видно, на земле далекого Альбиона, был безупречен. — Прошу, садитесь! Чай, кофе или что-нибудь покрепче?

Он произнес имя в три звучных, торжествующих приема — и подождал, пока это произведет свой магический эффект.

— Кофе по-турецки! — решил польстить ему Савелий.

Потом зачитал еще два письма — от производителя пылесосов и от президента «Грейт Нозерн Дойли Компани».

— Вы очень любезны! — заметил тот. Нажав кнопку селектора, что-то быстро сказал по-турецки, затем приблизился и сел напротив Савелия. — Чем могу быть полезен?

— А теперь, — продолжил он, — я собираюсь рассказать вам в нескольких словах, в чем заключается проект, который призван «сделать» тех их вас, кто хочет заняться им с надлежащим настроением. Дело, попросту говоря, вот в чем: «Разговоры по душам» зарегистрированы как компания и мы собираемся вложить эту брошюру «в руки» каждой крупной организации, связанной с бизнесом, каждого торговца и каждого человека, который знает — я не говорю «думает», я говорю «знает», — что он может продавать! Мы предлагаем на рынок определенное количество акций концерна «Разговоры по душам»; и с той целью, чтоб они распространились как можно шире, а также с тем, чтоб мы могли представить живой, конкретный, облеченный в плоть и кровь пример того, что представляет собой умение продавать, или даже, скорее, — как это может быть, мы собираемся дать тем из вас, кто окажется на это способен, шанс продавать эти акции. Еще раз говорю, мне все равно, что вы пытались продавать в прошлом и как вы это пытались делать. Не имеет значения, стары вы или молоды. Я хочу знать только две веши: первая — хотите ли вы преуспеть, и вторая — готовы ли вы работать для этого?

— Господин Попандопулос, я хочу закрыть свой счет и получить всю сумму наличными! — небрежно ответил Савелий.

Меня зовут Сэмми Карлтон, не «мистер» Карлтон, а просто Сэмми. Я обыкновенный, не склонный к ерунде человек, без всяких этих манерных ужимок. Я хочу, чтоб вы звали меня Сэмми.

Лоб управляющего мгновенно покрылся испариной, глаза округлились, и несколько мгновений он не мог и слова вымолвить. Чтобы как-то оттянуть время и найтись с ответом, он вытащил из кармана платок и принялся промокать лоб, приговаривая:

— Сегодня будет очень душный день!

Вот и все, что я сегодня собирался вам сказать. А завтра я хочу, чтобы те из вас, кто все это обдумает и прочтет экземпляр «Разговоров по душам», который будет выдан вам при выходе, пришли в это же время в эту же комнату, и мы продолжим обсуждение нашего проекта, я объясню вам в чем заключаются основы успеха, которые я открыл. Я хочу, чтоб вы почувствовали, что вы, и вы, и вы можете продавать!

— Простите? — недовольно нахмурился Савелий.

Голос мистера Карлтона еще метался какое-то время эхом по залу, потом замер. Под топот множества ног Энтони, сдавленный толпой, был вынесен из комнаты.

— Извините великодушно, но я бы хотел взглянуть на ваши документы. Поймите меня правильно! — виновато добавил он.

Дальнейшие похождения с «Разговорами по душам»

— Понимаю! — усмехнулся Савелий и протянул ему свой паспорт.

Сопровождая свои слова ироничным смешком, Энтони поведал Глории историю своих коммерческих похождений. Но она слушала без особого веселья.

Тот несколько минут рассматривал его и вертел в руках.

— И ты опять собираешься отказаться? — холодно спросила она.

— Что-то не так? — спросил Савелий.

— Ну… не ожидаешь же ты, что я…

— Нет-нет, все в полном порядке! Извините! — Он вернул паспорт и досадливо поморщился: — Понимаете, сумма вашего счета довольно велика и мгновенно вручить ее вам у нас нет возможности!

— Я никогда ничего от тебя не ожидала.

— Сколько времени понадобится, чтобы собрать всю сумму? — сухо поинтересовался Савелий.

Он пришел в замешательство.

— Трудно сказать… — Он задумался. — Уверен, завтра она будет подготовлена полностью!

— Ладно, я не вижу ни малейшей пользы в том, чтобы смеяться до упаду над всем этим. В конце концов, самое старое на свете — это новые веяния.

— Какой процент обналичивания средств в вашем банке? — неожиданно спросил Савелий.

Глории понадобилось удивительное количество моральных сил, чтобы принудить его пойти туда еще раз и когда он явился на следующий день, несколько расстроившись от внимательного прочтения отдающих старческим маразмом банальностей о желании преуспеть и честолюбии, игриво изложенных в «Разговорах по душам», то обнаружил лишь пять десятков из первоначальных трех сотен, ожидающих появления жизнерадостного и неотразимого Сэмми Карлтона. На этот раз все способности мистера Карлтона оживлять и принуждать были обращены на цели разъяснения аудитории великолепнейшего предмета для рассуждений — как продавать. Казалось бы, общепринятый метод состоял в том, чтоб сделать предложение, а потом спросить: «Ну что, будете брать?» — о нет, это не метод! — истинный метод заключался в том, чтоб сделать предложение и потом, доведя противника до полного изнеможения, выдвинуть перед ним категорический императив: «Теперь послушайте! Я потратил время на объяснения. Вы согласились с моими доводами: все, что я хочу теперь знать — сколько вам нужно?»

— Полтора процента! — ответил управляющий после небольшой заминки.

— По моим сведениям, один и четыре десятых, — мягко поправил Савелий. — Я вам даю два процента от всей суммы, что ровно на десять миллионов больше процента обналички, и меня совершенно не интересует, как будет распределен этот излишек, — намекнул он. — Но я должен сегодня же получить всю наличность! Понятно?

По мере того как мистер Карлтон громоздил одно на другое подобные утверждения, Энтони начинал чувствовать к нему что-то вроде вызывающего отвращение доверия. Похоже, этот парень знал, о чем говорил. Он имел вид преуспевающего человека, сумевшего подняться до положения, занимая которое, он мог поучать других. Энтони не приходило в голову, что тот тип людей, который добивается коммерческого успеха, редко сознает, как и почему это произошло, и когда начинает объяснять причины этого, то они, как было в случае с его дедом, оказываются ошибочно понятыми и нелепыми.

Минут пять управляющий что-то взвешивал и подсчитывал и уже раскрыл было рот, но в этот момент в кабинет вошла красивая длинноногая гречанка с подносом в руках. Мило улыбнувшись Савелию, она так же неслышно удалилась.

Савелий степенно взял чашечку кофе, поднес ко рту.

Энтони отметил, что из достаточно большого количества пожилых людей, которые сначала откликнулись на объявление, на следующий день пришло только двое, а среди самых стойких, которые вернулись и в третий раз, чтобы получить от Карлтона уже настоящие инструкции как продавать, виднелась лишь одна седая голова. Зато уж оставшиеся тридцать так и горели желанием обратиться в новую веру; движения их губ повторяли движения губ мистера Карлтона, они с энтузиазмом покачивались в такт на своих сиденьях, а в интервалах между его фразами переговаривались меж собой напряженным одобрительным шепотом. И все же из немногих избранных, кто, по словам мистера Карлтона, «был назначен судьбой получить те награды, которые по праву и по истине принадлежат им», менее чем полдюжины сочетали в себе хотя бы минимальное количество внешней представительности с великим даром «быть толкачом». Но всем им уже сказали, что они прирожденные «толкачи» — и теперь нужно было только, чтоб они с первобытной страстью поверили в качество своего товара. Он даже призывал каждого из них, по возможности, купить несколько акций, чтоб увеличить тем самым силу своей убежденности.

— Отличный кофе! — заметил он и взглянул на управляющего. — Итак?

И вот на пятый день Энтони вышел на улицу с полным набором ощущений человека, которого разыскивает полиция. Действуя согласно инструкции, он выбрал высокое, весьма делового вида здание — из тех соображений, чтобы подняться в лифте сразу наверх, а потом начать работу, спускаясь вниз и причаливая к каждому офису, на дверях которого имелась табличка с фамилией. Но в последнюю минуту его одолели сомнения. Может, более разумно было бы несколько приучить себя к той ледяной атмосфере, которая, он чувствовал, ожидала его, посетив несколько офисов, скажем, на Мэдисон-авеню. Он вошел в некую аркаду, которая казалась не столь угрожающе процветающей и, заметив вывеску, которая гласила: «Перси Б. Уэзерби. Архитектор», героически открыл дверь и вошел. Молодая накрахмаленная женщина вопросительно воззрилась на него.

— Я правильно вас понял, что эти десять миллионов долларов вы можете оставить в банке без всякого оформления? — Он уже вполне владел собой, и глаза его плотоядно поблескивали, однако в голосе чувствовалась некоторая напряженность.

— Могу я видеть мистера Уэзерби? — Ему было интересно, дрожит ли у него голос.

Савелий оценил его осторожность.

Она испытующе положила руку на телефон.

— Совершенно верно: меня это не интересует! — заверил он.

— Ваше имя, пожалуйста.

— С вами приятно иметь дело, — облегченно вздохнул тот и тоже потянулся за кофе.

— Я не думаю, что он, э-э… знает меня. То есть, он не знает моего имени.

— Так мы договорились? — улыбнулся Савелий.

— Так какое у вас к нему дело? Вы что, страховой агент?

— Желания наших клиентов — закон, — патетически воскликнут управляющий и с улыбкой добавил: — Я сделаю все возможное, а вы пока можете поскучать в комнате отдыха. К вашим услугам все, что пожелаете!

— О нет, ничего похожего! — поспешил отречься Энтони. — Нет, нет. Это… это личное дело. — Он не знал, стоило ли это говорить. Все звучало так просто, когда мистер Карлтон напутствовал свое стадо «Не позволяйте, чтоб они не позволяли вам! Покажите им, что вы твердо решили поговорить с ними, и они станут вас слушать».

— Он нажал кнопку, и в кабинет тотчас заглянула та же самая гречанка.

Девушка поддалась очарованию меланхолического лица Энтони, и через минуту дверь во внутреннюю комнату распахнулась, пропуская высокого кривоногого человека с прилизанными волосами. С плохо скрываемым нетерпением он подошел к Энтони.

— Проводи господина в комнату отдыха и постарайся, чтобы он не скучал!

— Вы хотели видеть меня по личному делу?

— На этот раз он говорил по-английски. — Это Лариса, — представил он девушку. — Надеюсь, вы приятно проведете время.

Энтони дрогнул.

— Лариса постарается, — с еле заметным акцентом произнесла девушка.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал он вызывающе.

Огромная гостиная была отделана в восточном стиле — богато и вычурно. За яркой портьерой стояла огромная кровать круглой формы, а в пяти метрах от нее японская джакузи — ванна-бассейн с бурлящей водой.

— О чем?

«Интересно, как часто Ларисе приходится нырять в эту постель в рабочее время?» — подумал Савелий, а вслух произнес:

— Нужно немного времени, чтоб объяснить.

— Что вы можете предложить?

— Ну, так о чем речь? — В голосе мистера Уэзерби слышалось растущее раздражение.

— Господин управляющий предложил господину все, что он пожелает: от музыки до массажа и секса! — ответила она.

Тогда Энтони, чеканя каждое слово, каждый слог, начал:

— Вы знаете массаж?

— Не знаю, слышали вы или нет о серии брошюр под названием «Разговоры по душам»…

— Лариса знает очень много видов: от тайского до спортивного. — Девушка невозмутимо пожала плечами.

— Боже милостивый! — вскричал Перси Б. Уэзерби, архитектор, — вы что, собираетесь разговаривать со мной по душам?

— С сексом, как и с тайским массажем, пока повременим, а вот от музыки и успокаивающего массажа я бы не отказался.