Именно там генерал наткнулся на старую записную книжку, которую давно считал утерянной. Он машинально пролистал ее и вдруг наткнулся на телефон полковника милиции Добронравова. Здесь стояли только инициалы: Н.К., но Богомолов сразу вспомнил его имя и отчество, которые трудно было забыть — Никодим Калистратович.
Когда Богомолов был еще полковником, они участвовали в одном деле, понравились друг другу и сдружились, но потом судьба развела их. В то время Добронравов возглавлял одно из оперативных управлений министерства внутренних дел. Может, еще продолжает работать? Ему можно было довериться, не боясь… А чего гадать? Нужно взять и позвонить.
— Министерство внутренних дел! — грубовато отозвался дежурный. — С вами говорит генерал Богомолов. — Слушаю вас, товарищ генерал! — Голос мгновенно стал вежливым.
— Могу я поговорить с полковником Добронравовым?
— Вы, верно давно не общались с ним? Никодим Калистратович уже генерал! Совсем недавно он назначен заместителем министра. Могу дать вам его телефон…
Богомолов записал номер, тут же набрал его. — Приемная генерала Добронравова! — раздался вежливый женский голос.
— Добрый день! Соедините меня с Никодимом Калистратовичем, — попросил Богомолов. — Как доложить? — Генерал Богомолов.
— Из какого управления? — озабоченно спросила секретарша, впервые услышав его фамилию. — Начальник управления ФСБ. — Простите, как ваше имя-отчество? — Константин Иванович. — Константин Иванович, вы не можете сказать, по какому вопросу вы хотите переговорить с Никодимом Калистратовичем?
Ее въедливость начала раздражать Богомолова: — Вы не возражаете, если я ему сам об этом скажу?
— Сейчас доложу! — Видно его ирония дошла до женщины. Через несколько секунд снова послышался ее голос:
— Вы слушаете, Константин Иванович? — Да, слушаю! — Богомолов был уверен, что у Добронравова сейчас «важное» совещание или посетитель.
— Соединяю! — неожиданно сказала секретарша. — Спасибо! — За что, Константин Иванович? — спросил знакомый мужской голос. — Секретарша твоя меня затуркала — кто, откуда, зачем? А когда вдруг услышал «Соединяю!», то ушам своим не поверил.
— Да, настоящий цербер, — усмехнулся Добронравов. — Именно за это и держу ее.
— Кстати, почему вдруг по имени-отчеству? — поморщился Богомолов.
— Ну как же… Столько времени прошло, генерал уже…
— Ты тоже не отстаешь! — парировал Богомолов. — Давно получил? — Через пару дней после тебя. — Значит, правильный выбор сделал, — намекнул Богомолов на августовские события.
— А как же иначе! Давно мы с тобой не общались…
— Извини, что потерял тебя из виду — замотался… — начал Богомолов, но Добронравов его перебил:
— Оставь, Костя, все нормально. Мне очень приятно, что ты вспомнил обо мне, когда я тебе понадобился, — добродушно заметил он. — Самое главное в отношениях между добрыми приятелями — уверенность, что можешь обратиться за помощью в любой момент и получить ее.
— Как ты догадался, что я за помощью? — смутился Богомолов.
— Ну, это, как говорится в одной надоевшей рекламе, не просто, а очень просто! — засмеялся Добронравов. — Если бы мы хотя бы раз в месяц общались, то… А тут столько времени не слышали друг друга, и вдруг звонок! Одно из двух: либо тебе помощь нужна, либо, учитывая твою службу, у меня неприятности какие-то.
— Каких можно ждать от меня неприятностей? — со вздохом проговорил Богомолов, с горечью признавая про себя, что Добронравов прав: мало мы ценим настоящий друзей. — Однако помощь твоя действительно нужна. — Рассказывай!
— Дай мне лучше прямой! — попросил Богомолов, давая понять, что разговор не предназначен для чужих ушей.
— Так серьезно? Тогда давай по ВЧ. Мой номер тот, что был у Скорикова.
Богомолов улыбнулся про себя, сразу оценив подсказку приятеля. Генерал Скориков занимался в министерстве кадрами, и его ранг был одним из самых влиятельных. Богомолов открыл служебный справочник правительственной связи и набрал четырехзначный номер.
— Рассказывай, чем может тебе помочь простой человек вроде меня? — спросил Добронравов.
— Скажи, дружище, тебе знакомо заведение «тринадцать дробь четырнадцать»?
— Вот ты о чем! — Судя по тону, тема разговора не вызвала у генерала приятных впечатлений. — Что тебя интересует? Это заведение не входит в нашу юрисдикцию.
— Это мне известно, хотя и не понятно, почему так получилось. Может, ты мне пояснишь?
— Если откровенно, то и мне не понятно! Но пришлось подчиниться. Решение принималось до меня, а когда я попытался что-то выяснить, то мне недвусмысленно посоветовали не вмешиваться. — Кто?
— Не знаю! Позвонили по ВЧ и предложили все документы по этой проклятой «тринадцать дробь четырнадцать», объясняющие правильность принятого решения, прислать мне с нарочным. Минут через тридцать вручили под расписку пакет.
— Ты его, конечно же, принял без свидетелей?
— Откуда я мог знать, что в том пакете пять тысяч долларов?
— И ты махнул рукой? — усмехнулся Богомолов.
— А ты встань на мое место! — вспылил Добронравов.
— Мне и на своем хватает головной боли! — заметил Богомолов. — Деньги-то куда спрятал? — Я их не прятал! Увидел как-то по телевидению, что девочке нужна операция в Америке, а денег нет, вот и послал на ее счет.
— Ну и молодец! — спокойно сказал Богомолов. — Лично я так бы не смог. После этого были еще какие-нибудь неожиданности? — Как ты догадался?
— Это было очень сложно. — В тон ему ответил Константин Иванович.
— И что же?
— Ежемесячно получаю в конверте по полторы тысячи долларов. Сначала с тем же курьером, а потом на абонентский ящик, но уже без всяких расписок.
— Поверили в тебя, значит? Какими же они там бабками ворочают, если даже тебе, человеку, который только начал проявлять к ним интерес, платят по полторы тысячи зеленых в месяц? Ты задумывался об этом или приглаживаешь свою совесть тем, что пускаешь эти деньги на благотворительность? — укоризненно проговорил Богомолов.
— Зачем ты так. Костя? — обиженно спросил генерал. — И так на душе муторно, а ты еще подливаешь… А на мой взгляд, лучше уж на добрые дела использовать эти грязные деньги, чем никак!
— Чем никак — да! Но ты подумал о том, сколько этих грязных денег идет на ту же самую грязь?
— Не нужно меня агитировать за то, что чистым воздухом лучше дышать, чем выхлопными газами! — Добронравов проговорил это с такой горечью, что Богомолов решил оставить неприятный разговор.
— Ладно, сейчас мне нужна твоя помощь, надеюсь, тебе будет совсем несложно оказать мне услугу.
— Говори! — со вздохом сказал Добронравов, явно не желая ставить точку в их разговоре. — Так получилось, что это заведение стало объектом нашего внимания, но пока очень многое непонятно, а потому нам необходимо устроить туда своего человека…
— Ясно… — задумчиво проговорил генерал. — Я его знаю?
— Нет… Хотя… — Богомолов вдруг вспомнил, что именно Добронравов оказывал Органам помощь во время операции в клубе «Виктория». — Знаешь. Он входил в нашу группу, которая участвовала в захвате клуба «Виктория». — И кто же? — Майор Воронов.
— Он уже майор? Отличный парень! Я тогда приглядывался к нему… — откровенно признался Добронравов.
— Опоздал, — усмехнулся Богомолов. — Судя по всему, ты уже придумал, в качестве кого ты хочешь его заслать туда? — Пока только предложение. — Интересно…
— Ты же можешь захотеть назначить своего человека начальником какой-нибудь новой колонии…
— А потому и прошу Севостьянова принять его на некоторое время в качестве стажера? — договорил генерал за Богомолова и сразу добавил: — И у Севостьянова сразу же возникает вопрос: «Почему именно ко мне?»
— А ты ему: «Виктор Николаевич, мы так уважаем вас, так ценим, у вас все так образцово поставлено!»
— Знаешь, это настолько нелепо, что вполне может сойти… Ты что, хорошо его знал в прошлом? — А ты?
— По моим сведениям, он занимался кадрами в областном УВД…
— Севостьянов Виктор Николаевич никогда не был ни военным, ни сотрудником милиции, — решительно заявил Константин Иванович. — Все время на партийной работе, а незадолго до августа девяносто первого работал в отделе ЦК, который курировал КГБ.
— Вот как? Теперь мне понятен твой интерес! Крутой, видно, мужик, если сумел так легко обойти все препоны. В таком случае я уверен, что на мою лесть он должен клюнуть! — Добронравов помолчал немного, потом спросил: — Когда я должен его попросить и под каким именем представить Воронова? Какую дать ему «легенду»?
— Вот теперь я узнаю своего старого дотошного друга! — облегченно засмеялся Богомолов. — Через час к тебе придет Воронов, и вы все обсудите и примете решение. На все это у вас есть…
— Неделя, — быстро вставил генерал. — Сутки! — возразил Богомолов.
— Трое! — Двое!
— Хорошо! — тут же согласился Добронравов. — Думал, что действительно придется в сутки укладываться.
— А я был уверен, что ты и на трое не согласишься, — признался Богомолов.
— Значит, мы оба хороши… Кстати, как поживает твой боец? Бешеный, кажется?
— Савелий Говорков! — Богомолов тяжело вздохнул. — Он как раз в той колонии!
— За что? — машинально спросил Добронравов, но тут же поправился:
— Хотя о чем это я… Теперь понятно, почему такая спешка. Между прочим, есть еще кое-что любытное относительно той колонии… — Что?
— У них очень большая смертность, а диагноз почти всегда один — сердечная недостаточность, хотя покойники отнюдь не старики.
— Теперь ты понимаешь, что тем более нужно поторопиться?
— А то нет? Не беспокойся, дружище, тянуть не собираюсь! Послушай, а может быть, войти в более плотный контакт с этим бывшим псковским работником? — неожиданно предложил Добронравов.
— Что ж, это не лишено смысла, — подумав, ответил Богомолов. — Но очень осторожно, не дай Бог, что заметит — много людей потеряем.
— Постараюсь сделать так, чтобы инициатива исходила от него.
— Вот именно. Жду результатов. И не забудь: связь только по ВЧ!
Виктор Николаевич Севостьянов еще спал, хотя стрелки часов показывали полдень. Вчера, вернее сказать, сегодня, он просидел с гостями аж до четырех часов утра. Сначала воздали должное еде и напиткам, потом, когда взаимоотношения приняли почти «родственный» характер и несколько хорошеньких девушек, обслуживающих гостей за столом, стали казаться прекрасными феями, Севостьянов предложил всем отправиться в «русскую баньку». Но Красавчик-Стив неожиданно возразил:
— Господа, а не лучше было бы отправиться в спальную и предаться там разврату?
— Соглашайся Стив. То, о чем ты говоришь, — хорошо, но то, что предложил уважаемый Виктор Николаевич, — просто отлично! — с усмешкой бросил Григорий Маркович совершенно трезвым голосом, хотя выпил не меньше других: просто сказывалась старая закалка.
— Не сомневайся, тебе понравится, — неожиданно поддержал его Ронни, уже испытавший, что такое «русская банька», тем более, что сам Севостьянов обещал для него отдельный кабинет и мальчика. Ронни предвкушал сладострастную ночь.
Здесь нужно отметить, что Севостьянов, узнав о наклонностях Ронни, приказал найти когонибудь помоложе. Самым молодым педиком оказался здоровенный дебил по имени Вася. «Девственность» он потерял по собственной глупости, проиграв в карты семьсот баксов. Чтобы взять с него «долг», шесть человек держали его, пока выигравший обрабатывал ему задницу. Когда все кончилось, Васе было заявлено, что за каждую «палку» с долга будет сниматься сотня.
— А нельзя ли мне расплатиться сразу? — спросил Вася.
— Как это? — не понял «кредитор». — Осталось шесть, верно? — Ну…
— Вот и получите! — Вася спустил штаны. Посовещавшись, все решили принять это неожиданное предложение, и каждый получил удовольствие, включая и самого Васю.
Виктор Николаевич не видел «кандидата» и даже предположить не мог, что ему подложат такую свинью. Как же он удивился, когда через пару часов, в самый разгар вакханалии, из массажного кабинета появился сначала Ронни, сияя от счастья, а за ним усталый Вася. На шум и хохот заглянул даже Бесик, не понимая, над чем смеются иностранцы. Сам Севостьянов не принимал участия в массовых эротических играх. Он получал удовольствие от наблюдения, лениво развалившись в кресле и потягивая холодное пиво.
И вот после бурной ночи в полдень к нему постучал дежурный и виновато сказал:
— Виктор Николаевич, извините, что приходится будить вас, но на проводе Москва!
— Москва? Ну и что? — сонно и зло бросил Севостьянов.
— С вами хочет говорить генерал Добронравов, замминистра МВД России!
— Вот как? — Сон с Севостьянова как ветром сдуло. — Давай сюда телефон!
— Сейчас! — Дежурный побежал за аппаратом.
А Севостьянов тем временем размышлял: зачем он вдруг понадобился заместителю министра по кадрам? Ему было известно о том, что Добронравов с самого начала проявлял интерес к его «предприятию», но с ним вроде бы все уладили. Более того, ежемесячно Севостьянов перечисляет ему полторы штуки зеленых! Неужели ему мало и он решил просить добавки? Что ж, ничего не поделаешь, придется платить, чтобы не нажить себе лишнюю головную боль. Ладно, чего раньше времени паниковать, посмотрим, чего ему нужно…
— Виктор Николаевич? Здравствуйте! Надеюсь, не оторвал вас от дел?
— очень любезно проговорил генерал.
— Все нормально, Никодим Калистратович, я обходил посты, — тут же нашелся Севостьянов, несколько успокоившись от вежливо-предупредительного тона. — Чем обязан?
— Виктор Николаевич, вы прекрасно осведомлены, как мы уважаем ваш труд, как высоко ценим вас. Более того, мы хотим представить вас к высокой награде! — Последнюю фразу генерал произнес с таким пафосом, что Севостьянову вдруг захотелось вскочить, вытянуться и гаркнуть во все горло: «Служу Советскому Союзу!» Однако он пересилил себя и подумал, что генерал просто хочет чего-то попросить. Именно так он сам всегда поступал, когда хотел чего-то добиться. И чем труднее была просьба, тем больше бисера он разбрасывал. Тем не менее ему было чертовски приятно слышать такие слова в свой адрес.
— Спасибо! Стараемся изо всех сил! Может быть, я лично вам могу быть чем-то полезен? — спросил Севостьянов и тут же подумал, что генерал сейчас начнет просить денег. «Больше пятнадцати миллионов не дам!» — твердо решил он.
— О, благодарю вас! Вы так предупредительны, — льстиво проговорил генерал. — У меня, и правда, есть к вам небольшая просьба…
— Пожалуйста, говорите; выделю, сколько смогу. — О чем это вы?
— Как? Вы же наверняка попросите денег для какого-нибудь благородного дела, не так ли? — В голосе Севостьянова слышалась легкая издевка.
— А вот и ошиблись, дорогой мой Виктор Николаевич! — Добронравов сделал вид, что не заметил его тона. — Просто у меня есть один крестник, которого я хочу поставить во главе нового учреждения, похожего на ваше. Мне хотелось бы, чтобы вы его поднатаскали у себя, скажем, в течение месяца.
— А какие работы будут в той зоне? — спросил Виктор Николаевич, обдумывая неожиданную просьбу, на которую ему было не очень-то удобно давать отказ. — в основном ремонтные. Я и вспомнил о вашей колонии потому, что профиль очень близкий, — небрежно ответил генерал. — Да и от вас не очень далеко, пара сотен километров…
— Только из уважения к вам, дорогой Никодим Калистратович! — тут же согласился Виктор Николаевич, прекрасно понимая, как выгодно иметь близкого соседа, которому чем-то помог, — мало ли с чем придется к нему обратиться. — Когда его ждать? — Как соберется!
— Никодим Калистратович, может, и вам махнуть ко мне на день-другой? У меня такая парилка, пальчики оближете. Если, конечно, вы любите баньку!
— Какой русский не любит баньку? — весело воскликнул генерал. — Ловлю на слове, как-нибудь заскочу!
— Надеюсь, предупредите, чтобы подготовиться?
— Непременно! — пообещал генерал. — Как скоро, не знаю, но в течение месяца, пока мой подполковник будет набираться ума разума в ваших пенатах, заодно и его навещу. — Этими словами Добронравов дал понять Севостьянову, что он лично заинтересован в этом человеке.
— Что ж, с нетерпением будем вас ждать. А за своего протеже можете не беспокоиться: все будет хорошо! — В голосе Севостьянова было столько тепла, что это могло ввести в заблуждение любого несведущего человека. Впрочем, Виктор Николаевич был искренне уверен, что его ценят, уважают, что он продолжает оставаться нужным человеком. Он нисколько не сомневался в своей полезности обществу и стране. Положив трубку, он даже забыл, что не выспался, чувствовал себя очень бодро, и вызвал дежурного.
— Слушай, вызови-ка всех на селекторную связь. — Всех?
— Тебе что, уши заложило, твою мать? Всех! — рявкнул Севостьянов.
— Через час буду!
— Есть, товарищ полковник! Через час Севостьянов вошел в комнату связи и сел перед микрофоном. — Всех разыскал?
— Так точно, товарищ полковник! Ждут! Севостьянов щелкнул тумблером. — Всем. Здравствуйте! К нашему всеобщему прискорбию, должен сообщить вам пренеприятное известие… — начал он трагическим голосом.
— К нам едет… Нет, к счастью, не ревизор, но человек, который не должен ни о чем догадаться! Терпеть его придется не два-три дня, как обычно, а целый месяц. Я, конечно, постараюсь, чтобы этот подполковник не совал нос куда не следует, но… С завтрашнего дня всем без исключения носить форму. Обращаться друг к другу только по уставу. Понятно? По уставу! Это я специально для вас повторяю, майор Колосников! Вопросы?
— А если он все-таки захочет куда-то сунуться, а вас рядом не окажется? — спросил Колосников.
— Очень вежливо дать понять, что без ведома полковника Севостьянова, вы не имеете права пропустить его! Надеюсь, теперь понятно, майор? — с иронией спросил Севостьянов.
— Так точно, товарищ полковник! — гаркнул тот, словно солдат-первогодок.
— Если нет вопросов, то у меня все! — Севостьянов отключил селектор. Решив, что гости, вероятно, еще спят, он предпочел отдаться своему любимому занятию и отправился в свой кабинет. Там он закрылся на ключ, нажал потайную кнопку, и тут же в стене открылся экран телевизора с видеомагнитофоном. Перемотав кассету на начало, он включил воспроизведение. И тут Виктор Николаевич удивленно поморщился: на экране ничего не было. Неужели кто-то узнал о его слабости? А может, с аппаратурой что-то случилось? Он включил перемотку. Оказалось, что аппаратура в порядке: следующее включение это доказало
— на экране он увидел Ронни с «мальчиком». Посмотрев минут пять, Виктор Николаевич брезгливо сплюнул. И чего приятного находят в этом мужики? Жуть какая-то…
Коль скоро аппаратура действовала безотказно, то кто же трахался на массажном столе, перекрыв глазок видеокамеры. Если случайно, то ладно, а если не случайно?.. Желая как можно быстрее развеять свои сомнения, Виктор Николаевич нажал кнопку селектора и вызвал к себе Бесика. Через пять минут тот пришел к нему в кабинет.
— Скажи-ка, дорогой, тебе что, перестала нравиться твоя работа? — вкрадчивым голосом проговорил начальник.
Бесик хорошо знал этот тон, который грозил большими неприятностями, и пытался понять, что он натворил, отчего сердится Хозяин. Неужели кто-то настучал, что он вызвал к себе Милиану? Но это уже было не раз, и Хозяин не делал ему замечаний…
— Гражданин полковник, — решительно сказал он, помня, что в плохом настроении Виктор Николаевич позволял только такое обращение к себе. — Вы же не говорили, что положили глаз на Милиану и запрещаете к ней притрагиваться! — Бесик замолчал и преданно уставился на Севостьянова.
— Так это ты был с ней? — облегченно вздохнул он.
— Не только я… еще и мой приятель, — на всякий случай признался Бесик, не предполагая, что известно Хозяину. Но он прекрасно знал, что Севостьянов редко наказывает, если виновный сам признает свои ошибки.
— Это уже не столь важно! — Севостьянов махнул рукой, но вдруг спросил: — А что за приятель? У тебя вроде не было друзей на зоне?
— У вас прекрасная память, — польстил Бесик. — Действительно не было… до вчерашнего дня.
— А что произошло вчера? — С этапом пришел мой кореш! — на всякий случай Бесик решил заговорить о Савелии, чтобы его имя отложилось в памяти Севостьянова.
— Не тот ли, кого Колосников отправил на «пятнашку»? Я вчера подписывал постановление.
— Нет, Виктор Николаевич. Фомича я тоже по воле знаю, но он сам по себе, а с Бешеным, с Савелием Говорковым, мы кентовались…
— Бешеный? Говорков? — повторил Виктор Николаевич. Кличка и фамилия показались ему знакомыми, но он так и не смог вспомнить, что действительно слышал их, когда помогал Четвертому охотиться за Савелием. — А этот Фомич? Он тоже из крутых, так?
— Лет двадцать по тюремным шконкам протирается и не замазан ничем… — осторожно заметил Бесик. — Как бы бузы какой не было… Он не прощает такого обращения с ним.
— Бузы, говоришь? — Севостьянов нахмурился: неприятности были бы совсем некстати. Мало того, что гости на зоне, так еще и генерал может наведаться в любой момент. Черт дернул пригласить его в гости. Он поднял глаза на Бесика. — Собственно, что себе позволяет этот Колосников? Новичок, видите ли, ему не понравился. — Ему уже не раз доносили, что Колосников обогащается за счет прибывших. В последний раз доложили вчера: подвыпивший сержант трепанул, что только с одного осужденного он нажил две сотни баксов. А дежурным был вчера именно майор Колосников. Сколько же хапнул он, если сержант слупил пару сотен? Севостьянов решительно нажал на кнопку селектора. — Кто на проводе?
— Старший караула ШИЗО сержант Гаврилов!
— Очень хорошо? — недобро усмехнулся Виктор Николаевич. — Вместе… как его? — повернулся он к Бесику.
— Александр Фомич Карташов, — тихо подсказал тот.
— Вместе с осужденным Карташовым ко мне, быстро!
— Но… — попытался возразить сержант, боясь еще сильнее разозлить начальника, который, судя по тону, и так был на взводе.
— В чем дело? Что за мычание? — раздраженно спросил полковник.
— Он, как бы это сказать… — замялся сержант, — плохо себя чувствует, товарищ полковник… Его вдвоем нужно вести…
— А вас что, не двое? — рявкнул Севостьянов и стукнул кулаком по селектору. — Слушаюсь, товарищ полковник! Парень решил поставить в известность свое непосредственное начальство. Услышав от него объяснения, капитан сам отправился в изолятор, чтобы, пока двое дежурных потащат осужденного к Севостьянову, подежурить и дождаться результатов.
Как только дежурные ШИЗО, поддерживая Фомича, переступили порог кабинета, Виктор Николаевич спросил:
— Осужденный Карташов, за что вы были водворены в ШИЗО на пятнадцать суток?
— Зачем… эта комедия… начальник? — с трудом ворочая языком, проговорил Фомич. От удара по голове его так скривило, что полковник с трудом разобрал ответ.
— Что с вами? Вас что, в таком виде привезли?
— Бля буду… начальник… ты что… издеваешься? — медленно говорил Фомич. — Меня же твой… холуй… майор… отметелил.
Бссик с жалостью смотрел на Фомича и взглядом пытался ободрить его. — За что?
— Рожа моя… ему… не… понравилась. — Ты что скажешь, сержант?
— взглянул Севостьянов на Гаврилова, зло прищурившись.
— А что говорить? — Парень виновато поморщился, переступая с ноги на ногу. — Когда товарищ майор меня позвал, он уже на полу лежамши…
— Так… — недовольно поморщился полковник. — Ничего не вижу, ничего не знаю? Так, что ли? Для чего он тебя позвал? Для шмона? — Так точно, товарищ полковник! — Очень хорошо! Во время обыска нашли что-нибудь запрещенное? — как бы между прочим спросил Севостьянов.
— Товарищ майор составлял рапорт… — попытался увильнуть от ответа сержант. — Майора я еще спрошу. Ты что-нибудь нашел? — с раздражением повторил полковник. — Никак нет! — А двести долларов где?
— Какие двести долларов? — Гаврилов растерялся, его глаза забегали по сторонам, но наткнулись на суровый взгляд полковника. Сержант не выдержал и жалобно произнес, решив, что своя шкура ближе к телу: — Мне всего сотня досталась…
— Сотня? — очень тихо проговорил полковник.
— Вот! — Несчастный парень вытащил из кармана тщательно сложенную купюру и дрожащими руками положил на стол.
— Так вот, сержант, — Севостьянов снова перешел на «вы», что не предвещало ничего хорошего, — сейчас вы отведете осужденного Карташова в санчасть, пусть доктор определит его на лечение, а вы пулей ко мне с подробной объяснительной! Ясно?
— Так точно, товарищ полковник! — выпалил сержант, не понимая, что произошло с начальником. Ни с того ни с сего он вдруг встал на защиту осужденного. Такого Гаврилов не помнил за всю службу в колонии. Поддерживая Карташова под руки, дежурные тут же вышли из кабинета.
— Совсем распоясались! — буркнул Севостьянов и взглянул на Бесика.
— Ты скажи на кухне, чтобы откормили Фомича как следует. Свободен! Бесик тоже был сильно удивлен. Ладно, в санчасть приказал вместо ШИЗО, ладно, нагоняй устроил сержанту, но чтобы еще и о здоровье какого-то осужденного позаботиться… Это было слишком для Севостьянова! И Бесик подумал: что-то здесь не так…
На самом деле все было гораздо проще, чем можно себе представить. Майор Колосников был навязан Севостьянову чуть ли не насильно человеком Рассказова. Было бы еще полбеды, если бы он вел себя нормально, но Колосников не только совал свой нос во все дыры, но еще и старался показать всем, что ни в грош не ставит самого Севостьянова. Полковник долго терпел, но всему есть свой предел. Он, конечно же, знал, что Колосников грабит осужденных и никогда не сдает деньги в общий фонд, который использовался для нужд сотрудников и подкупа нужных людей, но Севостьянов делал вид, что не обращает на это внимания. Хотя все могло быть по-другому, если бы тот поступал разумно и делился с начальником.
Узнав от Бесика, что Фомич относится к «авторитетам» и может устроить бузу, Севостьянов решил убить сразу двух зайцев: избавиться от набившего оскомину Колосникова и приобрести симпатии уголовников. Отпустив Бесика, он вдруг вспомнил — Бешеный. Откуда ему известно это прозвище? Он снова потянулся к селектору. — Спецчасть? Кто это? — Капитан Маликов, товарищ полковник! — Срочно принесите, мне дела поступивших вчера осужденных.
Народный депутат — убийца
Бесик сам отвел Савелия в жилой двухэтажный корпус второго отряда. По дороге он рассказал Савелию, что этот отряд находится на привилегированном положении и попадают в него только по очень большому блату, а самый блатной в отряде — первый этаж, куда и был определен Савелий.
В этой колонии не было изнурительных проверок на плацу, потому что Хозяин считал это бездарной тратой времени. Проверки в «райском уголке» заключались в том, что бригадиры отрядов в определенное время по селетору докладывали о наличии людей на работе, в санчасти и ШИЗО. Причем, никто из них никогда не решился бы пойти на обман, потому что это грозило потерей не только теплого места, но и здоровья. В любой момент могла нагрянуть внеплановая проверка, и провинившегося моментально сажали в «мокрое ШИЗО», и не на пятнадцать суток, а на тридцать, а то и больше.
«Мокрое ШИЗО» отличалось от обычного не только сроками пребывания в нем. Это была каменная конура, по стенам которой постоянно стекали струйки грунтовых вод. В сутки там давали только сто грамм хлеба и стакан воды. После «мокрого ШИЗО» человек обычно умирал от туберкулеза и истощения.
В отряде Савелия режим был щадящий, работали там не каждый день, а только тогда, когда у других отрядов, были выходные дни: конвейер по сборке оружия не должен был простаивать. Получалось, что отряд работал не более трех-четырех раз в неделю.
Бесик окончательно развеял сомнения Савелия, рассказав ему об оружии, которое сдавалось на склад бригадиром отряда. Бесик обещал его сводить во все рабочие помещения фабрики, кроме цеха, в котором делались оптические прицелы и лазерные устройства для автоматического оружия. Туда набирали рабочих с воли, и они никогда не общались с осужденными. Однако Бесик тут же добавил, что вольнонаемные отличаются от осужденных только тем, что завербовываются сюда сами. По окончании контракта они получают деньги, и их небольшими партиями отвозят в ближайший город, однако за редким исключением почти все вновь возвращаются назад. В городе они за месяц спускают заработанное, соскучившись по вольной жизни, и вынуждены вновь связывать свою судьбу с колонией.
Савелий подумал, что хозяева «Райского уголка» наверняка имеют своих людей, которые «помогают» бывшим работникам как можно быстрее освободиться от заработанных денег. И это наверняка помогает существенно экономить на подготовке новых кадров.
Они подошли к двухэтажному строению, на котором яркой белой краской была выведена огромная двойка. Савелий остановился и сказал: — Мне сейчас к завхозу идти? — Ты хочешь один?
— С тобой меня встретят по-другому, — пояснил Савелий.
— Тебя и так встретят по-другому. Очень редкий случай — с первого же дня попасть в этот отряд.
— Ты не думай, я тебе очень благодарен. — Тебе виднее. Понадоблюсь
— знаешь, где меня найти. А завхозу, Щербатый его кликуха, скажи, что в отряд попал, потому что просто забашлял. Твой костюмчик поможет ему поверить. — Бесик хитро подмигнул. — А что, обычная униформа похуже? — Небо и земля! Этот пятьдесят баксов стоит, а тот — пятьдесят центов. Есть разница? — А это тебе для знакомства с завхозом. — Он сунул Савелию десять баксов.
— Спасибо, Бесик. Бешеный никогда добро не забывает! — Савелий крепко пожал ему руку.
— В этом мы с тобой похожи, земляк!. Бывай! — Бесик дружески хлопнул Савелия по плечу. — Да, забыл сказать: по территории зоны свободного хождения нет без специального пропуска. — Он показал пластиковую магнитную карточку. — Когда захочешь пообщаться со мной, скажи Щербатому, он соединит по селектору, а потом я тебе сделаю пропуск. — Еще раз спасибо, Бесик!
Савелий подошел к металлической двери, толкнул ее, но она не поддалась. Ручки не было, и Савелий хотел уже стучать, но увидел кнопку звонка, а прямо над головой — глазок видеокамеры. Он нажал кнопку и добродушно улыбнулся в камеру, даже помахал рукой: «Привет! Вы не ждали, я пришел!»
Дверь скрежетнула и лениво распахнулась. Он поднялся по трем ступенькам, открыл еще одну дверь и оказался в длинном коридоре. Савелий ругнул себя за то, что забыл спросить у Бесика, где находится комната завхоза, но в тот же момент увидел надпись над дверью, обитой ярко-красным дерматином. Савелий подошел и трижды стукнул в нее.
— Да! — услышал он хриплый голос и толкнул дверь.
Комната была чуть меньше, чем у Бесика, но меблирована не хуже. За огромным столом сидел мужик лет сорока. Все его лицо было покрыто оспинами. Он чифирил, вычерчивая чтото на куске ватмана. Телевизор был выключен, и Савелию было трудно понять, отсюда наблюдали за входом или из другого места. Он снова пожалел, что не расспросил Бесика, хотя и невозможно было бы все узнать за один день.
— Новенький? — хрипло произнес завхоз, даже не взглянув в его сторону. — Фамилия, имя, отчество. Твои данные, короче!
— Говорков Савелий Кузьмич, 1965 года рождения, сто восьмая, вторая, четыре! — вяло ответил Савелий. Завхоз ему совсем не понравился. — А кличут как?
— Бешеным меня кличут. Щербатый! — В голосе Савелия послышался металл, и завхоз поднял на него глаза.
— Мне сказали, что придет кто-то прямо с этапа. — Завхоз явно заметил костюм Савелия, и тот решил последовать совету Бесика.
— Пробашлял чуток! — Савелий добродушно усмехнулся.
— Вижу! На такой костюм я заработал лишь через полтора года. Чифирнешь?
— А может, и к чифиру что найдешь? — Савелий сунул руку в карман, вытащил десятидолларовую бумажку и положил перед Щербатым. — Мешок с собой возьмешь или у меня в каптерке оставишь? — Голос завхоза подобрел.
— А что, крысятничают? — нахмурился Савелий.
— У нас? Крысятничают? — Щербатый удивился, словно услышал нечто невероятное. — Пусть кто попробует — сразу руку под циркулярку! Нет, чтоб менты не шмонали! — объяснил он.
— У тебя. — Савелий подмигнул. — Тогда мы в расчете! — Завхоз взял деньги, аккуратно сложил и сунул в карман. Только теперь Савелий понял, почему Бесик сказал, что эти деньги для завхоза, и мысленно поблагодарил его.
Щербатый достал еще один стакан и налил Савелию чифиру. Это существенно отличалось от порядков в Бутырке, где выпивалось по два глотка и передавалось дальше по кругу.
— Что, удивился? — ухмыльнулся завхоз. — Здесь чаю — завались! — Он настолько раздобрился, что вытащил из стола коробку шоколадных конфет.
— Угощайся, земляк! Кстати, я тоже из Москвы.
— И как здесь к москвичам относятся? — Неважно, откуда ты, а вот какой ты — главное! — серьезно пояснил Щербатый.
— Настоящая демократия! — криво усмехнулся Савелий, отпивая чифир.
— Зря скалишься! — незлобно заметил завхоз. — Здесь тоже жить можно. Ладно, пойдем, покажу тебе твою комнату и шконку… на первом этаже! — закончил он со значением.
— Спасибо, Щербатый: за мной не заржавеет.
Они прошли по коридору и остановились у двери с цифрой тринадцать.
— Надеюсь, ты не суеверный? — ухмыльнулся Завхоз.
— Я во многое верю, но тринадцать у меня — счастливое число. — Вот и хорошо!
Комната была небольшой — ровно такой, чтобы могли уместиться пять кроватей и пять тумбочек. Савелия удивил кран с раковиной слева от двери и небольшой шкафчик для одежды и обуви: все это напоминало обыкновенную комнату в рабочем общежитии. Четыре кровати были аккуратно заправлены. Действительно, напоминает пионерский лагерь!
— Матрас, подушку и белье получишь у шныря, — пояснил завхоз. — Место тебя устраивает? — кивнул он на свободную кровать напротив умывальника. Савелий пожал плечами.
— Без проблем! — Завхоз свернул постель на той кровати, что стояла у окна справа, и развернул ее на пустой. — Вот так!
— Да, но… — попытался вставить Савелий, но завхоз успокаивающе поднял руку.
— Во-первых, это я переложил! А во-вторых… — Он хитро подмигнул.
— Это постель Бесика, который здесь пока еще ни разу не ночевал. Понял?
— Понял! — улыбнулся Савелий, оценив жест Завхоза: никого не обидел, сделал приятное Савелию, а главное — дал понять его соседям, что новенький — не простой человек. — А где все? — спросил Савелий. — Скорее всего, в комнате отдыха, телевизор смотрят, а может, у кентов своих. Во всяком случае, все здесь, в блоке. — В блоке? А ты, значит, блокфюррер? — Гитлеровский концлагерь вспомнил? — усмехнулся завхоз без всякой обиды. — Действительно, похоже! Разве только не сжигают…
— Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент распахнулась дверь и на пороге появились трое парней почти одинакового возраста и комплекции. Они были похожи и лицами, словно братья, но цветом волос различались. Савелий мысленно окрестил их Блондином, Рыжим и Чернявым.
Увидев новичка и обратив внимание на перестановку в комнате, они быстро переглянулись между собой, словно решая, кому первым чтото говорить. Самым смелым оказался Рыжий.
— Вот и у нас полный комплект! Щербатый, ты не запамятовал, что та шконка Бесику принадлежит?
— Я всегда все помню! — с намеком произнес тот. — Может, ты имеешь что-то против?
— Ни боже мой! — Рыжий даже вскинул руки вверх.
— Вот и хорошо! А сейчас, Бешеный, он тебе все покажет и поможет с постелью. — Завхоз ткнул пальцем в грудь Рыжего.
— Показать можно, помогать — нет! — решительно возразил Савелий. — Да ему нетрудно! — Обойдусь! — упрямо бросил Савелий. — Как хочешь! — Завхоз пожал плечами. — Сирена — построение в коридоре, — напомнил он и тут же вышел.
— Меня кличут Рыжим, его — Блондином, а это — Черныш! — представил всех Рыжий, как только дверь за завхозом закрылась. — Я только с одной кликухой ошибся, — улыбнулся Савелий, пожимая каждому руку.
Игорь Ефимов
— А со мной все ошибаются, — заявил с улыбкой Черныш. — Москвич? — неожиданно спросил он.
ДЖЕФФЕРСОН
— Как догадался? — удивился Савелий. — А москвичи везде умеют устраиваться! — Значит, ты тоже москвич, как и твои приятели?
Часть первая.
— Да! — кивнул он. — А ты как догадался? — Сам же сказал, что москвичи везде устраиваются, — заявил Савелий, и все рассмеялись.
РАЗЛАД
— Ловко он тебя словил, а? — усмехнулся Блондин. — Я с Марьиной рощи, Рыжый с Лужников, а Черныш с Бауманской.
— Значит, с Чернышом мы земляки: я — с Лефортово.
— С Лефортово? — переспросил Черных. — С какого… — начал он, но тут же хихикнул: — Фу, только теперь до меня дошло! Ты что, по политике?
ДЕКАБРЬ, 1768. ШЕДУЭЛЛ, ВИРГИНИЯ
— Ага, — серьезно кивнул Савелий. — Политика пришиб! К счастью, не сразу окачурился, а через сутки, в больнице. Могли бы и по «мокрому» пустить!
За мостом дорога сворачивала направо, огибала чёрную дубовую рощу и возвращалась к реке. Кое-где у берега с ночи удержался тонкий ледяной припай, его прозрачные лезвия там и тут нависали над несущейся водой. Видимо, заморозок был сильным. Даже грязь на дороге стала такой твёрдой, что копыта коней не оставляли на ней следов.
— Повезло, что и говорить! Пришили бы сто вторую на всю пятнашку и гуляй, Вася! — покачал головой Рыжий.
— А мне и так четырнадцать корячилось, да все решили… — Он вдруг громко пропел: — Мани, мани, мани! Вы наполните кармани!
Вся кавалькада растянулась на добрую сотню ярдов. Впереди маячили высокие тульи старомодных шляп — там ехали поселенцы с западной границы. Каждый раз, являясь на выборы в Шарлоттсвилл, они держались с важной торжественностью, говорили негромко, избегали жевать табак, сквернословить, и даже даровая выпивка, выставляемая кандидатами, не могла пробить их чопорности. Местные фермеры вели себя куда развязнее. Они окружили пегую лошадку сына трактирщика, Джона Джута, и хриплыми голосами подпевали ему: «Эх, был я одинок, звенел мой кошелёк, хочу быть всегда одинок». Ещё громче их, задирая к небу красные лица и обросшие щетиной кадыки, горланили охотники за пушниной. Права участвовать в выборах у них не было (по закону избиратель должен был иметь хотя бы 50 акров земли), но, чёрт побери, они тоже были честными виргинцами и имели все основания отпраздновать наравне с прочими избрание этих славных сквайров — мистера Уокера и мистера Джефферсона — в Законодательное собрание колонии. Охо-хо, уж эти не дадут спуску зарвавшимся британцам! Они покажут им, какое это небезопасное дело — тянуть через весь океан свою загребущую лапу, чтобы запустить её в карман свободным людям.
— Слушай, у тебя классный голос! — восторженно воскликнул Блондин.
Несколько индейцев, приехавших в городок за солью и порохом, были так захвачены общим возбуждением, что тоже пристали к кавалькаде и теперь трусили рядом с новоизбранными «вождями белых». Грубошерстные плащи спускались почти до мокасин, кое-где мерцали карминной вышивкой. Из лошадиных ноздрей вырывались короткие столбы пара.
— Может, сбацаешь что? — А заказывай! — Ты Высоцкого про баньку знаешь? — Протопи ты мне баньку по-белому! — прохрипел очень похоже на Высоцкого Савелий. — Эту, что ли?
Джефферсон оглянулся, отыскал взглядом молодых Уокеров и помахал им рукой. Они оба тотчас привстали в сёдлах, заулыбались, замахали в ответ. Джон что-то крикнул, но из-за гвалта, поднятого фермерами, слов было не разобрать. Лицо Бетси Уокер с высоко поднятыми бровями, с приоткрытым в улыбке ртом светилось тем требовательным ожиданием каких-то неведомых маленьких чудес, тем нетерпением зрителя перед опущенным занавесом, которое так больно задело его уже несколько лет назад, когда он был шафером на их свадьбе. Раньше это постоянно лучащееся из неё ожидание отзывалось в нём порой чувством тревоги, он боялся празднично-разрушительных порывов, ответно просыпавшихся в нём, боялся за целостность сложившегося уклада, за дорогую ему рутину их дружной и спокойной провинциальной жизни. Но теперь, после того, что произошло между ними летом, во время отлучки Джона, он каждый раз улавливал в её улыбке: «Видите, мы уцелели, слышали пение сирен и остались в живых» — и счастливо улыбался ей в ответ. Чувство вины перед Джоном если и было (но за что? за минутный порыв? за волшебное «ах, если бы»?), то где-то глубоко, скрытое под ощущением полноты бытия, накатывавшим на него последний год с каждым утром нового дня.
Если доводилось ему спрашивать самого себя, счастлив ли он, то чаще всего отвечал «да», всё-таки счастлив.
— Сбацай, а? — взмолился Блондин. — Жаль, гитары нет… — протянул Савелий со вздохом.
— Как это нет? — взревел Черныш, и его как ветром сдуло.
Счастлив не только молодостью, здоровьем, богатством, почтительной приязнью друзей и соседей, не тем, что в свои 25 лет оказался среди тех, кто управляет колонией, а главное тем, что за такую короткую жизнь выпало ему так много и горячо любить в окружавшем его мире. Он любил эту бурлящую в камнях реку, облетевший лес, полоску расчищенного поля и те острия зелёных всходов, которые появятся на нём весной, любил свой дом, выплывающий вдали из-за холма, стены кабинета в нём, закрытые кожано-золотыми рядами книг, слабый запах лака, шедший от футляра со скрипкой. Он любил буйное веселье ехавшего кругом люда, эту смесь разнузданности и достоинства, их задубелые лица и мелькавшее среди них нежное высокобровое лицо Бетси Уокер, и лица других женщин, запавшие ему в память, томившие по ночам, и особенно лицо Ребекки Барвел, из-за которой он столько намучился когда-то, и этот бумажный силуэт, который она подарила ему, и он носил его под крышкой часов, пока часы не попали под дождь и бумага не расползлась — такое было горе.
Блондин с Рыжим переглянулись и прыснули. Савелий неудоменно пожал плечами, не понимая причины их неожиданного веселья.
Странное, едва уловимое внутреннее сродство порой чудилось ему во всём, чем он дорожил в этой жизни, что любил.
— Ты чуть-чуть опередил нас! — пояснил Рыжий. — У его кента гитара есть, но Черныш такой ленивый, что заставить его сбегать — большая проблема. Но ты его зацепил, вот он и ринулся.
Будто за столь непохожими внешними обличьями скрывалось некое единое мировое действо, тайная внутренняя суть, состоявшая в вечном противоборстве гармонии с хаосом, стройности с разладом, законосообразности с произволом. Хаос мог быть прёодолён возделанным полем, поэмой, плодоносным садом, справедливым законом, прекрасным человеческим обликом; мог, наоборот, восторжествовать — засухой, разрушением, бездарностью, внешним безобразием, бессмысленным насилием, смертью. За всю жизнь Джефферсон не мог вспомнить случая, когда в этой смутно угадываемой вечной борьбе он почувствовал бы себя на стороне хаоса.
— Теперь понятно! — улыбнулся Савелий. — А говорил, нету! — с гордостью вскинув гитару над головой, воскликнул Черныш. Вбежав в комнату, он почему-то оставил дверь открытой.
Ему уже пришлось столкнуться вплотную с ужасом и страданием — в 14 лет он схоронил отца, в 22 — любимую сестру. Жестокость белых по отношению к чёрным видел с детства, видел хладнокровное беззаконие, отнимавшее у индейцев землю пядь за пядью, почти физически ощущал те невидимые щупальца, которые тянулись сейчас из далёкого города на Темзе, из-за которых им всем становилось труднее дышать. Но всё это подступало к нему тем открыто чуждым, враждебным и ненавистным, с чем он готов был, с чем чувствовал в себе силы бороться до конца дней своих.
Взяв гитару в руки, Савелий с огромным удовольствием пробежался по струнам. Как давно он не держал в руках гитару! Его охватило волнение, как влюбленного школьника. Он вдруг забыл, что находится в колонии, что рядом с ним сидят совершенно незнакомые ему парни. Савелий окунулся в далекое прошлое, когда с ним рядом была милая, удивительная женщина по имени Варя. Струны стонали, взрывались счастливым хохотом, а порой рыдали в голос.
Хуже было, когда любимое и чуждое сливались неразрывно в чём-то одном.
Например в близком человеке.
Парни сидели раскрыв рты, завороженно затаив дыхание. У Блондина стекала по щеке слеза, медленно, как бы стыдливо, но глаза его светились, наполненные нежностью и добротой. Все настолько ушли в себя, что не заметили, как в дверях показались люди. Они не решались войти, чтобы ненароком не прервать это волшебство.
Тогда разлад мира словно переносился в собственное сердце и сидел там болезненным пятном. По мере приближения к воротам Шедуэлла одно из таких пятен в душе Джефферсона, то, которое было связано с матерью, ныло всё сильнее.
Неожиданно по лицу Савелия пробежала еле заметная тень, он оборвал мелодию, резко вырвал из гитары аккорд, и комнату заполнила песня:
— …Нет, брат Логан, у белых всё не так просто, — втолковывал мистер Уокер ехавшему рядом с ним старейшине индейцев. — Наша ассамблея, которая соберётся весной в Уильямсберге, конечно, похожа на ваше собрание вождей. Но тот, кого мы — я и мистер Джефферсон и представители других графств — выберем в качестве главного, не будет обладать очень большой властью. Он будет следить за порядком в нашей палате, за тем, чтобы говорили по очереди и спорили вежливо, а не ругались непотребными словами и уж тем более не дрались. Мы называем такого человека «спикер». Спикер палаты представителей.
— Значит, главным вождём останется толстяк, сидящий во дворце?
— Протопи ты мне баньку… Когда Савелий закончил петь, несколько минут стояла мертвая тишина, которую прервал скрипучий голос: — Ну, паря, уважил так уважил! Савелий повернулся и увидел перед собой плотного мужика лет шестидесяти. Его глаза тоже были на мокром месте.
— Губернатор Фуке, упокой Господи его душу, умер недавно.
— Я ж эту песню одним из первых слышал в его исполнении! — продолжил мужик. — На приисках это было… Я тогда у Туманова горбатился. Умный мужик, между прочим… Володя там много насочинял! — Он тяжело вздохнул. — Такого мужика замучили, бляди! Э-эх! — Он взмахнул рукой, словно кого-то ударил по горлу ребром ладони. — Сколько слушал, как бацают под Высоцкого, ни разу не слышал, чтобы так, как ты! Закроешь глаза и видишь Володю? Спасибо, уважил. Бешеный!
— Говорят, он целыми днями играл на этой штуке, которую зажимают под подбородком, а по ночам бросал кости в тавернах.
— Он протянул руку. — Бурый!
— Что говорить, его светлость поигрывал не только на скрипке. Но был при этом человеком добрым и весьма, весьма учёным. Сейчас прибыл новый губернатор, барон Ботетур.
Савелий молча пожал ему руку, немного смущаясь от похвалы мужика со странной кличкой Бурый. И тот, словно подслушав его мысли, пояснил:
— Вы хотите избрать его главным вождём?
— Мы не избираем губернаторов, брат Логан. Их присылает его величество английский король.
— Меня так стали кликать потому, что я в свое время бурильщиком пахал. А о тебе мне рассказал Фомич: навещал я его сегодня. Привет передавал. Я ж ему сказал, что тебя к нам определили. Много эабашлял?
— Брат Уокер, я учился в вашей школе для индейцев в самом Уильямсберге. Я могу понимать вашу речь и могу понимать, что написано на бумаге. Но этого я понять не мог никогда. Разве английский король завоевал вас? Вы платите ему дань?
— Нормально! — Савелий пожал плечами. — Да я не к тому! Не сорвали ли больше, чем надо?
— Не то чтобы дань, но некоторые налоги идут в пользу короля. Например, мы оплачиваем содержание губернатора, его свиты, его дворца. Мы содержим также священников, присылаемых из Лондона, хотя, честно сказать, не всем они по вкусу.
— Нет-нет, я знал сколько… — задумчиво сказал Савелий, в который раз поражаясь тому, как четко и быстро работает «радио» в колонии.
— Но зачем?!
— А-а, Бесик? — догадливо улыбнулся Бурый. — Может, ко мне зайдем? «Купеческого» погоням с конфетками, а?
— Ты помнишь, как мы расколошматили французов пять лет назад? Война тянулась семь лет, но в конце концов мы разбили их и прогнали отовсюду. Думаешь, одни мы смогли бы победить? Без помощи британцев?
— С удовольствием, но позднее: мне постель прибрать нужно… — Савелий кивнул на свернутый в рулон матрас.
— Моё племя помогало вам в этой войне.
— За это не волнуйся! — подмигнул Бурый, затем повернулся к Рыжему: — Будешь с него пылинки сдувать!