- Хотелось бы, Брюс. Я позабочусь, чтобы к вам заглянули из службы социального обеспечения. Они в состоянии предложить профессиональную помощь. Знаю, все выглядит довольно-таки мрачно, но вы не первый попавший в такое положение полицейский и не последний. У Басби свои проблемы. У Клелла свои. Кстати, Клелл пошел на поправку. Брюс...
Похоже, он хочет что-то сказать, но не решается.
— Извини, — сказала я.
-Да?
- У вас есть друзья, - тихо произносит Тоул и нерешительно улыбается. - Мы не такие тупицы, какими вы нас считаете. Ваша жена... Мы знаем, что у нее было что-то с тем черным. Город у нас небольшой, Брюс, и очень белый. Как ни скрывай, люди все равно заметят. Но, как я уже сказал, у вас есть друзья. Мы заботимся о своих.
Мика поднял руку вверх, и я поняла, что он увидел Натаниэля и Стивена. Нечестивец помог нам пробраться сквозь толпу, и мы нашли их. Стивен сошел со сцены, чтобы обнять и поцеловать Вивиан. Он был счастлив, как никогда. Там же оказался Натаниэль, и меня тоже обняли. Он поднял меня в воздух и покрутил. Это заставило меня рассмеяться. Он просто был переполнен эмоциями, и так и должно было быть.
Его слова доходят до меня не сразу, а когда доходят, то чуть не сбивают с ног. Я ощущаю себя манекеном, которого проверяют на прочность.
- Вы хотите сказать, что знали... все это время... вы...
Он поцеловал меня, все еще держа над собой, так что я скользнула по его телу, по-прежнему пойманная в поцелуе и в его руках. Он поставил меня на ноги, задыхающуюся от его внимания.
- Ничего не говори, Брюс, - твердо останавливает нас Тоул. - Я не должен ничего слышать.
Он отворачивается, раздвигает тюлевые занавески и смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня.
- Иногда лучше оставить все как есть. Репутации, моральный дух, карьеры... ставки высоки. Бывает так, что, выиграв мелочь, проигрываешь по-крупному. Мы, к сожалению, не способны предвидеть долгосрочные последствия наших действий. С другой стороны, у нас и других проблем хватает. Так что с этим можно и не спешить.
Мика хлопнул его по плечу и вдруг оказался в его объятиях. Был момент, когда Мика замялся, а потом просто оставил все как есть. Такие объятия можно было увидеть в любой области спорта в мире, но, когда объятия разжались, Натаниэль поцеловал его, и этого в спорте уже было не увидеть. Наедине они целовались, но не в общественных местах. Был момент, когда Натаниэль выглядел испуганно, и думаю, собирался извиниться. Но Мика покачал головой, положил руку на затылок другого мужчины, наклонился и поцеловал его в ответ, мягко и крепко. Мика отклонился с улыбкой на лице, а Натаниэль выглядел немного оцепеневшим, а затем к нему вернулась улыбка, с которой он спрыгнул со сцены, такая счастливая, что он просто сиял от нее.
Он усмехается.
Правила для всех одни. Я пытаюсь улыбнуться, но лицо остается неподвижным, как будто мне перерезали все лицевые нервы и мышцы.
Я обняла их обоих и удержала в объятиях на некоторое время. Что-то за моей спиной заставило меня обернуться. Я обнаружила Жан-Клода и Ашера с Истиной рядом с ними. Лицо Жан-Клода было красивым и не читаемым, лицо, которое он использовал, когда скрывал то, что думает, но лицо Ашера выдало все. Гнев, нет, даже ярость. Что-то привело Ашера в совершенное бешенство.
- Знали бы вы, Брюс, сколько времени я потратил на Джеки Трент. Эта таинственная особа просто не давала мне покоя. - Он смеется и качает головой. - Однажды в барс я услышал, как Боб Херли сказал вам: «Они все просто ебаные Джеки Трент». Я решил, что Джеки Трент реально существующая девушка, имеющая отношение ко всей этой истории. Чего я только ни делал, чтобы выйти на ее след. А потом выяснил, что Джеки
Я снова обняла своих мужчин, наслаждаясь этим моментом, но теперь я знала, что момент сейчас пройдет, и мне придется разбираться с этим выражением на лице Ашера. Некоторые моменты бывают идеальны, а потом кто-то приходит и все идет к такой-то матери. Разве не так?
Трент - вымысел, речевая фигура, живущая только в профессиональном сленге полицейских.
- Да... Джеки Трент...
Слова отдаются эхом в голове и сами собой слетают с губ.
Глава 4
- Так или иначе, я сыт этим по горло. Кстати, Брюс, в отношении вас я ошибся. Видите ли, у меня пропал один документ личного характера. Из кабинета. Какой-то мерзавец украл рукопись и стер файл. У меня были определенные подозрения.
Жан-Клод и Ашер взяли лимузин с Нечестивцем и Истиной и поехали вперед, в Цирк Проклятых. Почему у нас не было охраны? Во-первых, наша машина не могла вместить стольких людей. Во-вторых, я была вооружена, и со мной было три оборотня. Я чувствовала себя в безопасности.
Он смотрит на меня и пожимает плечами. Мы знаем, что по нашему лицу ни о чем не догадаешься, потому что оно как будто окаменело.
- Боюсь, на какое-то время я поддался паранойе. Всех проверял, повсюду искал следы. Я имею в виду тот наш разговор по поводу Инглиса; вообще-то мне наплевать, какие у него сексуальные предпочтения. Но вы держались хорошо, надо отдать должное. Так или иначе, сам сглупил - такого рода вещи не стоит держать на работе. Я, знаете ли, писал кое-что в перерывах, когда выпадала свободная минутка. Иногда оставался в управлении допоздна, вечерами там тихо, не то что дома. Я думал, что, может быть, вы... ну... ладно, не важно. Видите ли, Брюс, я сочиняю сценарий, в основе которого расследование убийства на расовой почве. Разумеется, дело Вури служит лишь фундаментом, детали мне приходится придумывать самому. В моем сценарии расследованию препятствует коп-расист, у которого есть личные мотивы... оставить преступление нераскрытым.
Жан-Клод сказал, что ему нужно подготовить небольшое пиршество. Он действительно так и сказал. Он так говорил только тогда, когда пытался скрыть эмоции, мысли, что угодно. Было ли трусостью позволить ему уехать с Ашером, зная, что они будут ругаться всю дорогу домой? Может быть, но я надеялась, что это не мой бой. Одним из серьезных недостатков связи с таким большим количеством мужчин было эмоциональное обслуживание.
- И как... чем все кончается? - спрашиваю я. Спрашиваю слишком быстро.
- О, полиция вешает убийство на местных бандитов. Хеппиэнд.
Джей-Джей, Мика, Вивиан и я ожидали, пока мужчины переоденутся. Стивен мог бы пойти домой в своем костюме, но для Натаниэля и Джейсона на самом деле было бы небезопасно на улице. Нам сошел с рук поцелуй парня с парнем, и никто не отреагировал негативно, но, думаю, мы все чувствовали, что путешествие домой в одних колготках приведет к столкновению в Библейском Поясе.
Я киваю.
- Так вот, поначалу я немного испугался, когда обнаружил, что документ украден, а файлы уничтожены. Мое первое подозрение пало... ну, не будем уточнять. Но я знал, что тот, кто украл сценарий, обязательно его прочитает и так или иначе выдаст себя. Разумеется, дома у меня хранилась дискета с копией, так что особых неудобств не возникло. Осторожность лишней не бывает, верно? Мне остается лишь дописать конец и отправить готовую работу в продюсерскую фирму. Иллюзий я не питаю, но кто не рискует...
Эти трое отправились на поиски душа, а остальные бродили по фойе в ожидании. Мы нашли лишь одну скамью, на которой было только три места, и хорошо, что никто из нас не был крупным. Маленькая скамейка. Мика настоял на том, чтобы остаться стоять, и я согласилась, так как на мне все еще были трехдюймовые каблуки, одетые на работу. Когда он наденет каблуки, я позволю ему сесть.
- Да... хорошо... хорошо, что у вас такой интерес...
Джей-Джей и Вивиан казались еще более тонкими и красивыми в прозрачных платьях. Джей-Джей вполне могла бы выступать в своем платье на сцене в некоторых номерах, которые мы видели сегодня. Платье Вивиан выглядело немного тяжелее со своим блестящим бисером, но они обе выглядели как прекрасные девы, готовые приветствовать своих рыцарей, которые сражались за справедливое дело. Я выглядела тем, кем и была: кем-то, кто выбежал с работы, чтобы провести вечер.
- Сказать по правде, Брюс, мне осточертела служба. Вот она у меня где... - Рука в перчатке делает неопределенный жест. - Клелл прав. Закон тратит слишком много времени и сил на то, чтобы запугать простых людей, которые всего лишь пытаются жить по-своему. Общество изменилось, а право отстает, вот и приходится нам насаждать то, что уже давно устарело. С меня довольно. В стране достаточно по-настоящему плохих парней, которым самое место за решеткой, а мы хватаем сопляков только за то, что они курят травку или продают приятелям таблетки. Нельзя зачислять людей в преступники на основании их потребительского предпочтения. С таким же успехом можно судить тех, кто ставит «Корнфлейкс» выше «Олл Брана». Чушь да и только. - Он качает головой. - Ладно, мне надо идти.
В груди поднимается волна беспокойства. Я хочу, чтобы он остался. Нет. Я хочу, чтобы он сказал мне кое-что. Мне нужно задать ему один вопрос.
Мика прислонился к стене рядом со мной. Я взяла его за руку и от этого почувствовала себя лучше. Он тоже был в рабочей одежде, в конце концов, и полагаю, выглядел великолепно.
- Босс, секунду. Что случилось с тем парнем в вашем сценарии... ну, с тем копом-расистом?
- До этого я еще не дошел, Брюс. Может быть, ты мне поможешь. - Он улыбается. - В общем, я пришлю к тебе кого-нибудь. А ты постарайся держаться.
Джей-Джей недолго высидела, а затем вскочила и начать ходить. Вообще-то, это была даже не ходьба, а некая мыслительная деятельность, которая требовала физического движения. Она едва не танцевала, когда двигалась, следуя по какой-то определенной траектории в своих балетках на плоской подошве и розовом платье. Она была не намного выше меня, но казалась выше, длиннее, стройнее, ее силуэт был изящен, словно нарисованный.
Тоул уходит. Хороший парень.
Вивиан придвинулась ко мне на скамейке. Она была оборотнем и нашим леопардом, а когда оборотни чувствуют себя подавленными, они любят прикосновения. Это утешает. Я поняла намек и протянула другую свою руку к ней. Она взяла мою руку с робкой улыбкой и приняла ее как приглашение подвинуться достаточно близко, чтобы наши бедра соприкоснулись. Было время, когда это вывело бы меня из себя, но я знала, что Вивиан не посягает на мое личное пространство. Ей просто необходимо было прикосновение.
Мы одни. Включаем телевизор. Смотреть нечего.
(Однажды ты любил. Еще до Кэрол)
Нет. Мы любим только себя.
Я подняла руку и дала ей прижаться под ней так, что моя рука накрыла ее стройные плечи. Сидя, я была выше, чем она, так что я на самом деле могла обхватить ее рукой и спрятать. Внезапно я почувствовала себя очень по-мужски, но тот факт, что она прижималась ко мне в общественном месте, означал, что с Вивиан было что-то не так.
(Ты любил. Такое со всеми бывает) Нет. Только не с нами. Мы думаем о ком-то другом.
(Рона. Рона. Рона.) Рона.
Рука Мики сжала мою руку, и я встретилась с ним взглядом. Я знала этот взгляд. Я вздохнула и обняла Вивиан, положив щеку на ее волосы.
Мы думаем о Роне, а вспоминаем охваченную ненавистью толпу. Сначала обитатели горняцкого поселка, потом Сеттерингтон и Горман, а между ними... Кто?
— Что с тобой, Вивиан?
Нет, об этом лучше не думать.
(а почему бы и не вспомнить? почему бы и не вспомнить?)
потому что с этим покончено, потому что все в прошлом.
(тогда думай о еде, о чудесной, чудесной жратве)
никакого аппетита
(с тобой становится трудно иметь дело, Брюс. Слишком много «я» и явно недостаточно «мы». А ведь ты теперь должен есть за двоих! А если не можешь думать о Роне, то я тебе помогу, напомню. Рона. Рона была девчонкой, которую ты так по-настоящему и не узнал, но которая стала твоей первой любовью. Впервые ты увидел ее на спортивной площадке в школе. Помнишь, как она стояла там со своими подружками? Рона училась на класс младше тебя. В пятнадцать ты все еще оставался девственником, и гормоны бушевали в крови. У Роны был альбом «Мотт зе Хупл». Ты думал, как это круто, что она тоже увлекается музыкой. Тебе хотелось заговорить с ней. Наверное, того же хотелось и другим, но ни у кого не хватало духа подойти. Да, она выглядела так, что с ней хотелось разговаривать, но тебя отталкивало и смущало то, как она ходит. А потом ты сказал Дермоту, своему школьному другу, что подойдешь к ней и заговоришь. И подошел. Твое лицо горело, глаза слезились. Ты сказал ей ж что-то глупое, вроде: Она не так хороша, как «Все молодые чуваки». Она лучше, ответила Рона. Нет, не лучше, тупо возразил ты. Нет, лучше, стояла на своем она, и на этом все бы, наверное, закончилось, если бы она не добавила: Ты просто не так слушал. А у меня ее нет, сказал ты. Мы собираемся сегодня, верно? заметила ее подруга. Рона смущенно отвернулась, но ты не упустил свой шанс. А можно я тоже приду и послушаю? Приходи, если хочешь, ответила она.)
- Приходи, если хочешь, - говорю я, - просто приходи, если хочешь.
Кладу трубку на рычаг и только тогда ловлю себя на том, что даже не знаю, с кем разговаривал. С ней. Но с кем? Кто это мог быть? Банти? Крисси? Ширли? Женщина из соцобеспечения? Кэрол?
Нет, только не Кэрол.
Сижу и изучаю сыпь на ногах. Я взял фломастер и обвел границу пораженного этой дрянью участка. Таким образом можно рассчитать скорость распространения инфекции. Зная это, нетрудно определить, к какому времени я весь покроюсь сыпью.
Надо рассказать Росси. Выложу ему всю информацию и посмотрю, как отреагирует этот докторишка. Так вот и так, через три года, четыре месяца, двенадцать дней и шесть с половиной часов ваш пациент, детектив-сержант, уже не детектив-инспектор, Брюс Робертсон полностью покроется коростой.
А вы и не знали?
Спрашиваете, каким методом я это определил? Мой метод - это мой метод и только мой метод. Насрать.
Поднимаюсь и иду к окну. На западе собираются тучи.
(Ты витал в облаках, Брюс, однако в глубине души жило сомнение: не подставит ли она тебя, не ждут ли тебя очередные унижения и насмешки. И все же ты пошел. Гормоны - могучая сила, тем более гормоны Брюса Робертсона. Тебе было страшно, но ты пошел, к ней, в домик у реки. Все было отлично. Оказалось, что это так чудесно - сидеть в тепле и разговаривать о музыке, тем более с девушками. Вернувшись домой, ты вспоминал ее и мастурбировал. И как ни пытался ты не думать о ее калипере, как ни старался отделить его от ложившегося в голове образа Роны, проклятая железяка появлялась снова и снова во всем своем холодном, блестящем кожанно-металлическом великолепии. Потом ты чувствовал себя виноватым, но почему? Все молодые парни мастурбируют. Тебе хотелось поцеловать ее, Брюс. Тебе жутко хотелось ее поцеловать. На следующий день ты отправился к ней домой один. Вы снова слушали тот альбом. Ничего, если я тебя поцелую? спросил ты. Просто в щеку. Она рассмеялась. Нет, только не в щеку. Я хочу по-настоящему. Ты задрожал и сказал: Ладно. Твои губы и ее. Они были крепко сжаты, ты представлял их другими. Потом подумал о слюне и микробах. Но вскоре вы оба расслабились и вошли во вкус. Голова у тебя пошла кругом, а в штанах будто пружина распрямилась. Через пару дней ты снова встретил ее на площадке. Она улыбнулась тебе, а ее подруга сказала что-то. Ты подошел. Каждый раз, когда ты разговаривал с ней в присутствии ее друзей, кровь бросалась тебе в лицо. Но это прошло. Через некоторое время ты успокоился, и агрессия и зависть, исходившие от других парней, перестали тебе досаждать. Ты знал, что они собой представляют: при всех своих крутых разговорах большинство оставались девственниками. Они беспрестанно хвастали своими вымышленными победами, рассказывали о девочках, которых якобы перетрахали, но при этом ты никогда не видел их в компании с какой-либо птичкой. Прогулками с Роной ты бросил им вызов. Ты распалил в них злость. Ты чувствовал, что становишься сильнее, а они слабели на глазах. Тебе это нравилось. Ты упивался своей непохожестью на них. Ты не только ощущал себя другим, ты ощущал свое превосходство над ними. И тебе хотелось, чтобы именно таким тебя и видели. Оставалось только утвердить это отличие. Сильным тебя сделала Рона. Она так гордилась собой и тобой, что даже ходить стала иначе: с вызывающе поднятой головой, хотя все так же подволакивая ногу. Но вокруг было много людей, чувствовавших, что они пребывают в нижней части экономической и социальной структуры и не ждавших от будущего ничего, кроме унижения. Многие из них мечтали о красотке с калипером. Ты помнишь их, ухмыляющихся, злобных, завистливых. Помнишь и слово, летевшее тебе вслед: недоделок. Тебе не потребовалось много времени, чтобы расстаться с девственностью. Как и ей. Ты не мог сделать это ни в ее доме, ни в доме своей бабушки, а потому все произошло у опор старого моста. Было темно и тихо, от реки поднимался сладкий запах, когда ты вел ее через поломанные ограждения. Рона споткнулась, упала недовольно посмотрела на тебя. Перестань, все в порядке, подбадривал ее ты. Не могу, устало и раздраженно бросила она. Ты освободил больную ногу от проволоки и колючек, а потом обхватил девушку одной рукой и потянул к себе. Ты пронес ее через дыру в ограждении, и в какой-то момент она запаниковала, напряглась и вскрикнула, но ты держал крепко. Тебе нравилось чувствовать ее так близко, чувствовать тепло, запах волос, аромат духов, которыми она иногда брызгала на себя. Рона совсем выбилась из сил, и тебе пришлось прислонить ее к опоре моста, чтобы она не поскользнулась и не упала в воду. Ей была не по вкусу вся эта возня, поэтому ты не стал медлить: задрал юбку и спустил до колен трусики, чтобы она смогла освободиться от них, подняв здоровую ногу. Ты не стал снимать их совсем, а заткнул за ремешок калипера, чтобы они не упали в грязь. Вот уже и брюки спущены, но тут вы оба замерли, потому что по мосту над вами, хрустя колесами по гравию, проехала машина. Ты прижимаешься к ней, и она помогает тебе попасть, направляет своей рукой. Вы оба скрежещете зубами, потому что все не так легко и гладко, и ты сознаешь, что надо было потрогать, погладить ее, дождаться, пока она будет готова, но тебя подталкивает нетерпение опасение, что она передумает в последнюю минуту или вам кто-то помешает. Второй раз похож на первый. А потом был тот, то ли третий, то ли четвертый, который стал последним. Ты не помнишь? Почему? Потому что не хочешь вспоминать? Последний. Такой же, как второй или третий. Ты думаешь, как бы было здорово трахаться на кровати, но пока тебе хватает и того, что есть. Ты просовываешь руку между ее ягодицами и шершавой бетонной колонной и начинаешь. Наверно, у тебя что-то получается, потому что она тоже заводится и шепчет: Еще... еще... Твой язык оказывается у нее во рту, а ее в твоем, и вы занимаетесь любовью, и то, что началось так неуклюже и неприятно, приводит вас в состояние, близкое к блаженству. Ты кончаешь первый и не можешь продолжать. Как и во второй и третий или четвертый раз. Ты чувствуешь, что она разочарована. Теперь, когда все позади, тебя охватывает сильнейшее желание убежать, бросить Рону. Ты вдруг начинаешь смотреть на нее другими глазами: ничего особенного, хромоногая калека. Но твой друг Дермам уверяет, что так и должно быть, что это нормально,
что так бывает у каждого, кто получил свое. Надо просто подождать, пока произойдет подзарядка. Да и в любом случае не убежал бы от девушки с калипером. Тебе кажется, что ты ее любишь. Ночью ты лежишь с
открытыми глазами, думая не о Стиви, не о черной мерзкой дряни, а о том, как было бы хорошо, если бы с ней могли пожениться. Не просто ради секса, а ради того, чтобы жить вместе под одной крышей и заботиться друг о друге. Понятно, что ее родители никогда не согласятся на это. Ты сознаешь, что твои чувства глупы и недостойны мужчины, но куда от них денешься. Потом обо всем узнала бабушка. Ее подруга Агнес видела, как вы с Роной целовались в парке на скамейке. Однажды ты приходишь домой, а она сидит перед телевизором с початой бутылкой виски и полудюжиной банок «карлсберга». Говорят, ты нашел себе подружку, бормочет старушка, пребывающая на продвинутой стадии опьянения. Да еще такую, которая и убежать-то не может! Хромоножку! Ты не обращаешь внимания па ее болтовню и спешишь в свою комнату. Все остальные играют в прежние игры. Тебя дразнят извращенцем, звериным отродьем и недоделком. Рона никогда не красится перед школой, поэтому выглядит совсем юной. Но вернемся к тому вечеру, вашему четвертому вечеру. Ты ведешь ее домой. И видишь перед собой Брайана Мелдрама и его шайку. С ними несколько парней постарше. Ты игнорируешь их оскорбления - они завидуют, что у тебя такая роскошная подружка. Самая красивая девчонка в школе, хоть и хромая. Пусть кричат, пусть злобствуют, пусть хоть на уши встанут - главное, чтобы не трогали Рону. Она этого не заслуживает, а кроме того, ты любишь ее. Может, срежем, пройдем через поле для гольфа? предлагаешь ты. Да, отвечает она, зная, что ты хочешь избежать столкновения с толпой. Она берет тебя за руку, сжимает пальцы и опускает голову. Как бы ты хотел стать сильным! Таким сильным, чтобы побить их всех, уничтожить любого, кто посмеет обидеть ее. Но они еще не заметили вас, они нанюхались клея и нализались дешевого вина, так что им не до вас. Вы сворачиваете дороги, перелезаете через проволочное заграждение и идете по полю. Довольный тем, что все обошлось, ты вытаскиваешь из земли металлический штырь и швыряешь как дротик. Тебе хочется порисоваться перед Роной, но она говорит: Не надо, Брюс, и обходит бункер. В небе гремит гром, и сразу вслед за ним начинает сыпать дождик. Затем еще один раскат. И вспышка. Рона издает странный вскрик, похожий на визг уколовшей лапу собаки, ты оборачиваешься и видишь ее в саване электрического сияния. В полутьме, под хлещущими струями дождя ты бежишь к ней. Ты слышишь только собственные прерывистые рыдания и даже не можешь позвать ее по имени.)
Рона!
Кэрол!
Стейси!
Достаю из ящика фотографию в рамке и ставлю па комод. Когда-то она носила скобки на зубах. И они ей действительно помогли - зубы выровнялись. Полезная вещь, хотя я поначалу был против. А вот на ноге у нее ничего не было.
На кухне вонища. Похоже, что-то испортилось. Открываю заднюю дверь. Холодно - на мне только трусы и расстегнутый халат, - но смотреть на выпавший снег все равно приятно. Как в фильме «Белое Рождество», где все выходят из гостиницы Генерала, а снег падает, и они начинают петь. Гляжу на вихрящийся снежный каскад и потягиваю из фиолетовой банки, тихонько напевая себе под нос: м-м-м-м... хуево Рождество...
В садике на земле лежит что-то...
(ты смотришь на то, что лежит на земле, потом поворачиваешься, перелезаешь через ограду и бредешь, сам не зная куда. Те пьяные придурки, от которых вы убежали, кричат что-то, но ты не разбираешь слов. Ты останавливаешься и смотришь на деревья с розовыми цветами, запах которых так нравился Роне. Путь преграждает Брайан Мелдрам. Эй, Робертсон, я с тобой разговариваю, мать твою! Ты смотришь на него и думаешь, в каких жутких уродов добровольно превращают себя люди. Помнишь, Брюс, когда тебе в голову в последний раз приходили такие мысли? Ты думал о том что парень, сам того не сознавая, просто губит себя. Ну что, Брюс Робертсон? Оттянул хромоногую? И где же теперь твоя калека? Ее нет... Классная телка, говорит другой. Я бы и сам ее отымел. Отъебись, говнюк, смеется Мелдрам. Точно, замечает парень постарше, та еще куколка. Просто у вас кишка тонка предложить ей перепихнуться. А на ногу не хрен и смотреть. Главное в этом деле - фейс, плафоны и попка. Так что Рона в порядке, парни. Мелдрам все еще таращится на тебя. Что у тебя с рожей, Робертсон? Полез не туда, а? Он дышит на тебя перегаром, и это совсем не то, что аромат духов Роны. Дождь стучит по крыше автобусной остановки. Ее нет... она на поле... на поле для гольфа.. По очереди что ли принимает? спрашивает кто-то. Она на поле... Тебя уже бьет дрожь. Ты думаешь о ней. О том, что ничего не сделал. О том, что виноваты в этом они. Если бы вы не пошли через поле... Если бы не встретили их... На поле? В такую погоду? Пошли найдем ее! Они вытаскивают тебя из-под крыши, ведут через мост к воротам, и ты показываешь им то место, где она ждет. Ее там не будет. Что ей там делать, под дождем? говорит кто-то. А если она подвернула ногу? Надо отвести ее домой. Где она? Гроза уже прошла, но дождь не стихает, и ты промок до нитки. Там... за бункером, говоришь ты. Эй, крошка! кричит Мелдрам, подбегая к яме. Эй... - Он останавливается на краю препятствия. «Какого хуя... какого... ВЫЗЫВАЙТЕ ПОЛИЦИЮ, МАТЬ ВАШУ! Он со всей силы бьет тебя поддых, так что ты складываешься пополам и хватаешь ртом воздух. Что ты сделал с ней, ебаный урод? Ты оказываешься на земле, и тебя бьют ногами. Все. Ты плачешь, но не потому что тебе больно. Ты плачешь по ней. Прибывает полиция, и тебя отвозят в участок. Полицейские говорят, что не надо было бросать штырь, не надо было выходить на высокое место, потому что молния бьет по вершине. Получается, что это ты убил ее. Нет. Несчастный случай. Еще один несчастный случай. В полиции тебя никто ни в чем не упрекает. Все добрые. Все понимают. Ты и сейчас иногда видишь ее лицо, холодное и застывшее, с будто нарисованными веснушками. Оно, это лицо, совсем не похоже на лицо той Роны, которую ты знал, с которой разговаривал, которую целовал и которую трахал. Она была твоей первой любовью, но ты так и не узнал ее по-настоящему. Ей нравилась музыка, она была красивая и от нее приятно пахло, она носила калипер, и, если быть до конца честным, твое сердце замирало и замирает до сих пор каждый раз, когда ты думаешь о ней. Иногда кажется, что оно не выдержит и лопнет, но помогают игры. Или по крайней мере помогали. Теперь уже нет.)
Что это? Мешок с углем. Находка.
Затаскиваю его в холодную, темную комнату. Медленно развожу огонь в камине. Уголь схватывается быстро. Сижу, заворожено глядя на прыгающие языки пламени - единственный в комнате источник света, если не считать то и дело вспыхивающий огонек автоответчика, бросающий тусклый красноватый отблеск на фотографию Стейси.
Поднимаюсь и нажимаю на кнопку, чтобы прослушать сообщения.
- Брюс, это Банти. Пожалуйста, позвони мне. Гудок.
- Брюс, снова Банти. Я беспокоюсь о тебе, дорогой. Мне сказали, что ты заболел. Звонила, но тебя не было. Позвони.
Гудок.
- Это Крисси. Позвони мне как-нибудь, ковбой! Гудок.
- Привет, Брюс. Это Гас. Надеюсь, все в порядке и ты скоро вернешься в строй. Звякни!
Гудок.
- Мистер Робертсон, это Хизер Сим, мама Юэна. Было бы прекрасно, если бы вы смогли взять билеты на матч с «Селтиком» на двадцать первое. Перезвоните, пожалуйста, по номеру шесть-один-два-семь-четыре-четыре-три. Еще раз спасибо.
Гудок.
- Брюс, детка, это Крисси, последняя из Великих Притворщиц. Ты не звонишь и не отвечаешь. Была поблизости от твоего дома. Знаю, ты там. Похоже, тебе давно не отключали газ. В чем дело, малыш? Боишься, что перегреешься? Позвони, как только отыщешь свои яйца!
Гудок.
- Кто-нибудь дома? Ладно, понял... Гудок.
- Брюс... пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, позвони мне. Позвони мне!
Гудок.
- Гас. Я пролетел, Брюс. Они отказали мне. Позвони. Я это так не оставлю. Ты знаешь, кто пошел на повышение.
Гудок.
- Алло... Гудок.
Хватит. Отключаю телефон. Что мне сейчас надо, так это побольше смотреть телевизор. Телевизор.
Нет. Каналы, голоса... везде эти ебаные голоса...
Стук в дверь. Я бы и не открыл, но тот хуй, кто бы он ни был, колотит и колотит, как будто вознамерился войти любой ценой. Так стучат полицейские. Открываю. Так и есть, он стоит передо мной, а я смотрю ему через плечо и вижу, как «БМВ» Тома Стронака выезжает со двора и сворачивает на дорогу. Зимнее солнце бьет в глаза. Метель. Она прошла. Вот же блядство.
- Я должен был прийти, Брюс, - говорит он нам. - Беспокоился о тебе. Ты, конечно, попал. В общем, я должен был прийти.
Мы предпочли бы закрыть дверь, но в данный момент, похоже, его легче впустить. Ничего не говорим, но проходим в кухню и садимся. Смотрим на сад - все мертво и заброшено. А когда-то там было мило. В саду работала Кэрол, я - никогда. Хотя я ценил ее усилия. Мне нравилось сидеть там с баночкой пива. Простые удовольствия. Качели... я поставил их для Стейси несколько лет назад. Сколько?
Рэй проходит за мной и садится напротив. Озабоченный гость.
- Конечно, Брюс, не мне тебе говорить, что хотя я и рад повышению, но... ну, ты понимаешь. Если бы ты не... ну, если бы не твои проблемы... конечно, это место досталось бы тебе, приятель. Надо признать.
- Ладно, Рэй, как есть, так и есть, - киваем мы. Вот оно что. Вот что хотел сказать Гас.
Физиономия Леннокса установлена на осторожную улыбку, которая почти не затрагивает подтянутый рот; взгляд бегает, но как-то механически, и глаза остаются мертвыми. Сейчас он полицейский.
- Знаешь, в чем твоя проблема? - Рэй холодно смеется. - Проповедывал одно, а практиковал другое.
Мы не отвечаем.
Леннокс говорит так, словно заботится о нашем благе, а вовсе не пришел покрасоваться.
- Ты же сам мне говорил, Брюс. Помнишь? Вникни, какова линия партии, а уж потом трепли языком.
- Да, помню, - говорим мы.
- Так вот, Брюс, тебе придется выучить новую роль. Как ту чушь насчет равных возможностей. Мели, что хочешь, но делай это с убеждением. Вот почему такие, как Гиллман... - Он снисходительно усмехается и качает головой. Отрепетировал. - Никакого расизма, никакого женофобства. Ты же не первый день живешь, Брюс. Вся эта чушь про равные возможности началась с массовой безработицы. Нельзя же допустить, чтобы какая-то шелупонь отбирала работу у сынков и дочек богачей. Вот и появилась кучка привилегированных черножопых, чтобы демонстрировать перспективу для всех. А на самом деле хорошая работа всегда приберегается для буржуазии. Вводятся всякие требования по образовательному минимуму, о которых раньше и не слышали, и все такое прочее. На хуй перемены. В Лондоне черные будут время от времени получать дубинкой по башке от своих. Все должно оставаться по-прежнему. Ты и сам понимаешь.
- Да, верно, Рэй.
- Не хочу сказать, что ты динозавр, Брюс, но ты сам позволил этим мудакам представить себя в не самом лучшем виде. Держи карты поближе к груди, приятель.
- Верно, Рэй, я всегда тебе так говорил.
- В том-то и дело, что говорил.
Он оглядывает комнату и брезгливо морщится. Встает. Леннокс победитель - Робертсон побежденный.
Кто бы мог подумать. Наверное, только Леннокс.
- Ладно, Брюс, мне пора. И последнее. Когда получаешь повышение, возникает проблема, как строить отношения со старыми друзьями и все такое.
Он пристально смотрит на нас, как будто ожидает, что мы сейчас закиваем и скажем, да, конечно, понятное дело, Рэй. Но в наших глазах пустота. Нам нечего сказать.
- Мы с тобой оба профессионалы, Брюс, и наше дело - утверждать закон. Однако твои методы и мои методы - две очень разные вещи. У нас в прошлом были кое-какие общие делишки, но теперь с этим покончено. С коксом и всем остальным дерьмом. - Он снова смотрит на меня, и я впервые замечаю в нем уверенность, которой никогда не наблюдалось раньше. Уверенность человека, знающего, что за ним сила государства. - Усек?
- Конечно, Рэй.
- Как поется в песне, «что прошло, то прошло, и быльем поросло». Не забывай об этом, и все будет в порядке. О\'кей?
- О\'кей...
- И вот что, Брюс, без обид, ладно?
Она выпрямилась и стала отстраняться. Я сжала руку и обняла ее крепче.
- Какие обиды, Рэй? Ты же меня знаешь, я никогда не держался за прошлое. Уверен, из тебя получится отличный инспектор.
— Все в порядке, Вивиан, просто поговори с нами.
Леннокс крепко сжимает мое плечо.
- Спасибо, приятель. Все, мне надо идти. Увидимся. У меня еще много дел.
- Да, разумеется, Рэй. Счастливо.
— Мы твои Нимир-Raдж и Нимир-Ра, и твои друзья, — сказал Мика, — Поговори с нами.
- И тебе счастливо, Брюс. Да, послушай... Я тут видел на днях Блейдси. В клубе на Шрабхилле. Пришибленный он какой-то. С ним, понятно, никто и не разговаривал. Потом Гиллман объяснил ему что к чему, по-своему. Сомневаюсь, что наш мистер Блейдс осмелится теперь заявиться в Ложу. Ну, все.
Рэй подмигивает, прищелкивает языком и уходит. Переключаю каналы.
Ее вздох заставил ее плечи вздрогнуть. Она съежилась, и я подтянула ее ближе к себе. Ее руки обвились вокруг моей талии, заколебавшись, когда она ощутила кобуру пистолета, но она закончила этот жест, положив голову в углубление моего плеча. Что же такого плохого должно было случиться, чтобы Вивиан проявила на публике столько личного, хотя всегда была очень скрытным человеком?
(Ты вырос и стал работать на той же шахте, что и человек, которого. Ты ощущал его ненависть. Но теперь у тебя были друзья. Например, старый шахтер из Ская, Кроуфорд Даглас. Ты знал его еще с детства. Это он увел тебя от угольной горы и от поломанного тела Стиви в дом бабушки в Пеникуике. Вы с ним хорошо ладили. Одно время ладила с ним и твоя бабушка. Но потом они разбежались. Кроуфорд долго жил в Ньюгрейндже. Он недолюбливал твоего отчима, Йена Робертсона. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы вы сошлись. Именно Кроуфорд привел тебя в древний и благородный орден свободных каменщиков. Однажды ночью, изрядно поддав, он поведал тебе подлинную историю твоего кровного отца. Оказывается, этот человек не умер)
Слушаю голоса и жму на кнопки пульта, переключаясь с канала на канат, но голос вес звучит. Все тот же настойчивый, мягкий, поедающий меня изнутри голос...
— За три полнолуния Джина так и не обернулась. Она все еще беременна.
...переключаю каналы...
(Семья Молли Хэнлон в свое время перебралась из Ирландии в Шотландию, где нашла работу на шахтах Мидлотиана. Молли росла в Ньютонгрэйндже и там же влюбилась в местного парня по имени Йен Робертсон, молодого шахтера, работавшего с ее отцом. Йен не видел необходимости венчаться в католической церкви, но согласился ради невесты. В конце концов чего не сделаешь во имя любви. А затем случилось нечто ужасное, нечто такое, что стало настоящим испытанием его чувства.)
Я поморщилась и посмотрела на Мику. Он поднял брови, как бы говоря, что он тоже не понимает.
...переключаю каналы... фильм из Бондианы... На этот раз с Роджером Муром...
(Однажды, когда Молли высаживала цветы на могиле отца, на нее напал какой-то мужчина. Он избил и изнасиловал девушку. Молли смогла дать описание нападавшего, и его вскоре задержали. Насильника судили по обвинению в ряде изнасилований и сексуальных домогательств в отношении как женщин, так и мужчин. На суде выяснилось, что преступник страдал серьезными психическими расстройствами: острой шизофренией, депрессией, приступами истерии. Но настоящая трагедия началась тогда, когда было установлено, что Молли забеременела я насильника. Она обратилась за советом к местному священнику. Отец Райан сказал, что так как она католичка, то не должна препятствовать появлению новой жизни. Йен Робертсон, несмотря на все свое горе, остался с ней. Они поженились, а затем родился ребенок, которому дали имя Брюс.)
— Да, Криспин и Домино помогают Джине контролировать ее зверя, чтобы она не обернулась и не потеряла ребенка, — сказала я.
Переключаю каналы... мультфильмы... Диснеевский «Красавица и Чудовище»...
Вивиан вцепилась в меня крепче. Ее тело начало дрожать, ее трясло. Я отпустила руку Мики и обняла ее обеими руками. Ее голос был слабым и сильно сдавленным, когда она сказала:
(Йен Робертсон не бросил жену, но каждый раз, глядя на малыша, он видел лицо человека, чья фотография была помещена на первой странице «Дэйли Рекорд» под заголовком ЛИК ЧУДОВИЩА. Ты знал, что не похож на него. Не похож на монстра. Но тебе пришлось доказывать это.)
— Оборотни могут забеременеть, но мы не можем выносить ребенка до срока. Обращение слишком неистово, и у нас случается выкидыш.
Переключаю каналы... реклама... настоящие шотландцы читают «Рекорд»...
(Ты изучал его лицо. Микрофильм старой газетной публикации можно было найти в читальном зале Библиотеки Митчелла в Глазго. Ты часами смотрел на
— Вот почему вертигры пытаются научить некоторых из нас, как сделать то, что они делали на протяжении веков, поэтому мы можем помочь женщинам в наших группах животных иметь детей.
это лицо, пытаясь обнаружить в нем хоть что-то человеческое. В свободное время ты отправлялся в Глазго, как паломник к святому месту. Иногда ты ездил туда даже в рабочие дни. Отпрашивался, чтобы поехать и взглянуть на лицо Чудовища. Ты говорил себе, что между вами нет ничего общего. Но женщины. Ты хотел их. Ты всегда хотел их. Хотя такое же влечение испытывают все молодые люди. Это нормально.)
Переключаю каналы... повтор «Пожалуйста, сэр».
Когда Криспин и Домино поселились в Сент-Луисе, мы думали, что просто получили новых добровольных доноров крови, нового танцора для Guilty Pleasures в лице Криспина и нового охранника в лице Домино, но тигры открыли один из самых больших секретов их клана. Вертигры были единственной группой животных, которые могли сохранять чистоту породы. Среди них были те, которых они называли чистокровными, которые родились с волосами и глазами того же цвета, что и после принятия формы тигра, но они не обращались до достижения периода полового созревания. Сами по себе чистокровные не превращались в обычных оранжево-черных тигров, только их жертвы. Я даже не знала, что тигры могут сохранять чистоту породы, пока мне не пришлось встретиться с ними в Лас-Вегасе, но никто, кроме тигров не знал, что они могли успокоить зверя женщины. Мужчины с детства обучались работе со своими партнершами и могли помочь им пройти через беременность без обращения, так что у них не случались выкидыши. Криспин впервые усмирил зверя Джины, не понимая, что это было большой неожиданностью для всех нас. Уже прошло три месяца, если мы продержимся еще один, это будет рекорд среди ликантропов, если не считать вертигров. Тигры были взволнованы тем, что их экстрасенсорные способности работают на любом другом оборотне. Одной из причин того, что к нам завтра приезжала их группа, было обсуждение последствий беременности Джины и того, как может повлиять ее потенциальный успех размножения на культуру вертигров в целом.
(Помнишь мисс Хантер, Брюс? ж Учительницу в начальной школе Пеникуика. Ты должен помнить, с какой жестокостью она к тебе относилась. Сухая как палка, она терроризировала тебя, и ее рвение выходило за рамки обычного садизма, практиковавшегося ею по отношению к другим ученикам. В ее ненависти к тебе было что-то личное. Иногда мисс Хантер отводила тебя в сторонку, встряхивала и шептала на ухо: «Я знаю, кто ты, Робертсон. Мне все про тебя известно, мерзкий негодник». Чем больше ты старался угодить ей, тем хуже она к тебе относилась.)
Телевизор выключается.
Вивиан сильнее уткнулась в меня головой, так что ее голос прозвучал глухо.
Я не знаю, день сейчас или ночь. Передо мной несколько пустых банок. В камине еще тлеют угли. Звонила женщина из соцобеспечения, но что сказала - не помню. Надо что-то сделать.
— Я приняла тот факт, что у нас со Стивеном никогда не будет детей, что мы не можем, что я не могу иметь детей.
Одеваюсь и выхожу. Иду в сторону Колинтон-Вилидж. Единственный, кого я могу навестить, это доктор Росси. В приемной дожидаются очереди несколько вонючих старух, но сейчас я почти ничем не отличаюсь от них в своем старом пальто. Вы у меня получите, сучки недоебанные. Достаю из кармана фиолетовую жестянку.
- Здесь пить не разрешается, - говорит дежурная. Машу перед ней удостоверением.
— Мы собираемся помочь Джине пройти через это с ее ребенком, — сказал Мика, и его голос прозвучал уверенно. Я не была настолько уверена, потому что не только Криспин или Домино должны были быть с ней каждую полную луну, но кто-то должен был быть всегда наготове бежать к ней, если она позовет на помощь. Заставить зверя подняться могла не только полная луна — сильные эмоции, боль, много чего другого могло вызвать ту же реакцию.
- Полиция. Работаю под прикрытием, - объясняю я бабулькам. Одна высокомерно поджимает высохшие губы. Так и хочется схватить шприц, закачать содержимое банки и впрыснуть дуре в сморщенные губы - то-то порозовели бы! - Пластическая хирургия. Современные технологии. Сейчас все могут себе это позволить.
Я поднимаю тост за технологии.
Я была одной из тех, кто пытался узнать, как сделать то, что Криспин и Домино делали без особых усилий. У меня был не очень большой прогресс, может быть, потому, что мои звери были пойманы в человеческом теле, и я не могла дать им форму животного. Мика учился, и у него получалось. Криспин думал, что через несколько дней он закончит обучение. Все, кто учился как успокоить животное Джины, были у нее на быстром наборе, так что, если она чувствовала, что теряет контроль, мы могли быстро прийти. Двое тигров действительно надеялись на то, что другие доминанты групп животных в ближайшее время обучатся этому мастерству, так что у них появится больше помощников.
Дежурная называет мое имя, и я вхожу в кабинет доктора Росси. При виде меня челюсть у него отпадает, но мне-то наплевать. А если бы было не наплевать, то я сказал бы, что манеры у этого хмыря совсем не профессиональные.
Такие, как Росси, - это «Макдоналдсы» медицины, и диагноз они ставят быстрее, чем подают «Биг-Мак».
Дрожь усилилась, когда Вивиан прижалась ко мне.
- У вас депрессия, мистер Робертсон. Ничего не поделаешь, придется прописать «прозак».
— Если у Джины будет ребенок, я тоже хочу.
- Хорошо, - говорим мы.
Я прикоснулась щекой к ее волосам.
Росси... Что-то в нем изменилось. Как будто до этого глухаря только сейчас дошло, что годы-то убежали, и вершины уже не достичь. Только и остается, что выписывать таблетки старым кошелкам и оставаться на уровне клерков, полицейских, учителей, социальных работников и т.п. От нашего обычно бодрого и жизнерадостного врачишки так и несет сломленным депрессняком неудачником, только что постигшем свои пределы. За последнее время мы привыкли к этому запаху, который сочится из каждой поры моего собственного больного тела вместе с сопутствующим ему поганым запахом виски. По дороге мы, я, мы комкаем выписанный рецепт и швыряем в реку у Колинтон-Делл. Потом идем в «Ройал Скот» пропустить пинту пива. Единственное лекарство, в котором мы нуждаемся, это залить обиду. А все из-за гребаного кокса, который подсовывал нам мудак Леннокс. Довел нас до своего уровня, а потом подсуетился и увел из-под носа нашу работу. Такой поворот надо было предвидеть, но... Но мы оказались слабы. Нужно стать сильнее.
— Тогда ты можешь быть следующей.
Ночь не приносит сна. Мысли носятся в голове бесконечной каруселью. Наши жена и дочь машут нам с дурацких лошадок, а мы сидим, потягивая чай, на площади Принсис-стрит-Гарденс, вечно поглощенные своими мыслями, занятые планами мщения тем, кто преступил законы государства.
Она покачала головой.
Отвлечься не получается, круг не разорвать даже мастурбацией, потому что каждый раз, когда мы пытаемся вызвать в воображении образ той или иной женщины, перед нами возникают гнусные физиономии Леннокса или Тоула, а в таких обстоятельствах никакое сексуальное возбуждение невозможно. Впрочем, оно и к лучшему.
— Стивен не хочет.
Тиски ужаса ощущаются почти физически; иногда они слабеют, но никогда не отпускают совсем.
Мы снова куда-то идем, через Делл, через длинный пассаж, напоминающий старый железнодорожный туннель. В этом туннеле есть одно место, один пункт, где пассаж поворачивает, и света не видно ни впереди, ни позади. Пара шагов вперед, и свет засияет; пара шагов назад, взгляд через плечо - то же самое. Но здесь, в этой точке - мрак, лимбо. Появляется ощущение, что если ты только задержишься здесь чуть дольше, останешься в этой точке забвения некое определенное время, то и сам растворишься в темноте, перестанешь существовать.
— Что? — удивилась я.
Мы не в силах сдвинуться с места.
(Дующий из полярных областей через негостеприимное море и попадающий прямиком в твои попорченные табаком легкие ветер настолько холоден, что внутри тебя как будто образовалось арктическое ядро. Я ощущаю его, Брюс, и мне это не нравится. Ты чувствуешь, как теплая человеческая плоть окутывает его подобно одеялу, впитывает его свежесть, пропускает его токи великодушия и доброты к органам тела. Дыши. Дыши. Нет, мне здесь не нравится. Выбирайся из туннеля, Брюс.) Туннель втягивает нас, как водоворот, вот уже видны каменные структуры, они проступают из мутной, пьяной темноты. Мы слышим голоса, но они не пугают нас, не заставляют напрячься.
Она подняла голову с моего плеча. Ее помада и тени для век были размазаны по ее идеальной коже.
— Он говорит, что с таким происхождением, как у него, не хочет иметь детей. Он боится, что будет, как его отец.
Забвение не наступает. Мы даже не заметили, как покинули туннель, вышли из деревянного каньона, однако знаем, что это произошло, что мы выбрались на главную дорогу - на это указывают шум и огни редких машин.
Университет... сумерки... щебет птиц в парке на Гилмор-Плейс... и вот мы уже возле Королевского Театра. Стейси, Кэрол, подружка Стейси Селеста и мы на пантомиме «Матушка Гусыня» со Стэнли Бакстером и Энгусом Ленни из «Кроссроудс».
— Стивен никогда не будет таким, как его отец, — сказала я.
Мы были там.
Стивен и его брат, Грегори, подвергались сексуальному насилию со стороны отца большую часть своей жизни, пока не уехали из дома. Отец пытался извиниться перед ними в рамках своей 12-шаговой программы. Они не желали иметь с ним ничего общего, и его упорство в попытках загладить кошмар их детства представлялось мне просто еще одним способом поставить его потребность извинения выше их потребности остаться в гребаном покое.
Нет, не были.
Да, были.
— Я говорила ему, но он боится. Он немного работал с Мэтью над его танцем, и это возродило ужасные воспоминания. У Стивена были наихудшие ночные кошмары. Его терапевт утверждает, что это хороший знак, что все становится гораздо хуже перед тем как наладиться.
Светло. Холодно, зуб на зуб не попадает. Какой-то попрошайка что-то хрипит в наш адрес; может, проклинает, может, просит деньги. Мы шарим в карманах и обнаруживаем двадцатку и немного мелочи.
Подаем двадцатку нищему; он видит боль в наших глазах и смотрит на нас с благодарностью, которая тут же сменяется разгоняющим алкогольную муть страхом. Он берет бумажку и бормочет что-то невнятно
Терапевты обычно так и говорили, но я постаралась быть более полезной.
— Стивен — не его отец.
(Вскоре после шахтерской забастовки, узнав, кто твой настоящий отец, ты уехал в Лондон и поступил на службу в полицию. Ты снова просиживал часами над газетными вырезками. Ты размышлял о собственных проблемах и возлагал ответственность за них на него, своего биологического отца. Его, самого ненавидимого и страшного из всех заключенных страны, содержали, заботясь о безопасности как его собственной, так и других людей, в отдельной камере. Его называли Чудовищем. И ты старался не думать о нем, ты гнал от себя тревожные мысли, ты продолжал жить. Ты был нормальным. Ты бросил шахту и поступил в полицию. Женился. Остепенился. У тебя родился ребенок. Ты был нормальным. Вот только приступы беспричинного беспокойства... Депрессии... Желания...)
Мы движемся в противоположном направлении, туда, откуда пришли. В витрине видим густую темную щетину. Надо побриться.
— Терапевт говорит то же самое, но Стивен напуган, — я услышала, как она тяжело сглотнула. Звук вышел болезненным, как будто она пыталась проглотить то, что причиняло ей боль. — Я хочу детей, Анита. Я хочу их, и если Стивен не хочет, мне придется потерять его, чтобы иметь детей. Я не хочу терять его. Я люблю его, и знаю, что он меня любит.
Что еще делать, как не идти домой.
Домой.
Я не знала, что сказать, но, к счастью, знал Мика. Он подошел и присел перед ней, положив руку на ее колено.
— У нас есть еще шесть месяцев прежде, чем у Джины появится ребенок. Это долгий срок в терапии. За шесть месяцев можно все изменить, если Стивен будет работать над своими проблемами.
ДОМ - ТЬМА
— А что, если он не решит их?
У меня нет фотографий. Только воспоминания. Я отчетливо помню, как поехал посмотреть на него.
На отца. Того, который никогда не изводил меня, никогда не заставлял есть уголь, никогда не называл меня дьявольским отродьем. И все равно я ненавидел его больше всех на свете.
Мика посмотрел на нее терпеливым взглядом, говорившим, что все будет хорошо. Я снова коснулась лицом ее волос, в то время как она посмотрела на него. Я не могла изобразить утешительный взгляд, так что просто обняла ее.
Я привык бывать в таких местах по служебным делам. Я уже не замечал их. Но то место было трудно не заметить, трудно не почувствовать его гнетущую, тошнотворно-унылую мрачность. Громадная стена словно тянется по всей длине жуткой пустоты, заполненной дерьмовыми городишками, поселками, промышленными строениями и старыми шахтами, разбросанными между Эдинбургом и Глазго.
Внутри - запах. Пахнет дезинфектантом. Другого такого запаха нет. Он напоминает больничный, но намного более затхлый и вонючий.
— Решит, — сказал он, по-отечески поглаживая ее колено. Как Нимир-Raдж он должен был представлять собой сочетание образа отца, старшего брата и друга, но без секса.
Я уже трясся, когда тюремный сторож Джош Хартли от крыл мне камеру. Вся моя информация о нем ограничивалась нечеткой фотографией в «Дэйли Рекорд». Он представлялся мне воплощением зла. Действительность оказалась куда прозаичнее. Весь мой мандраж куда-то ушел, сменившись презрением и злостью, когда я увидел скрюченную старческую фигуру. Неужели это и есть Чудовище? Глаза. Они вовсе не были глаза ми убийцы, но вполне могли принадлежать какой-нибудь мерзкой карге, посвященной в грязную сплетню. Крючковатый нос, совсем не такой, как у меня - мой достался мне от матери. Мне хотелось швырнуть его на пол и растоптать ему башку, выбить из него жизнь, забрать се у него так же бездушно-грубо, как он когда-то дал мне мою. Я подумал о матери. Я презирал се за слабость. Как могла она позволить этому жалкому существу сотворить с ней такое? Как посмела не отбиться от него?
Хотела ли она этого? Хотела ли его? Хотела ли такого? Нет. Никогда.
— Как ты можешь быть так уверен?
Как могла она выносить в себе семя такой дряни, послушавшись поучений гребаной церкви, управляемой мудаками, которые и пизды-то не видели. Или даже голой жопы.
Но я слышала по голосу, что она хотела верить его убедительности, лицу, прикосновению.
Это противоречило всем правилам.
Правила запрещают оставлять преступника данной категории наедине с офицером, а уж тем более с посторонним копом, но сторож служил в тюрьме не первый год. Он дал мне пять минут. Всего пять минут. Более чем достаточно, когда ты прошел школу скользких ступенек. Я думал, что скажу ему что-нибудь. Спрошу, потребую, обвиню. Но нет, такого желания не возникло. Зачем? Я просто молча шагнул к Чудовищу.
Мика улыбнулся ей, и в его взгляде была та самая уверенность, которую я видела чуть ли не с самого начала. Он излучал полную уверенность в том, что как он сказал, так и будет.
— Я знаю Стивена, и знаю тебя, и я знаю, что вы любите друг друга. Вы прошли через многое вместе и через это пройдете тоже.
- Что тебе надо? Чего ты хочешь? - закудахтал он, чувствуя мою ненависть.
Когда сторож вернулся, мои руки сжимали шею Чудовища, а его голова отскакивала от стены.
— Ты говоришь так уверенно, — ее голос все еще срывался, но теперь в нем появилась надежда.
Джош Хартли остановил меня. Вытащил из камеры. Чудовище и сейчас гниет в специальной тюрьме для психов. К побоям он привык - охранники спуску не дают, но я надеюсь, что тот раз запомнился ему как особенный. А может, и нет.
(Послушай меня, Брюс, ты не такой, как он. Он сделал свой выбор, ты сделал свой. Ты решил защищать людей от таких, как он, негодяев. Ты встал на сторону закона. Не будь слишком суров к себе. У тебя есть семья. Ты не такой, как У тот монстр. Все хотели, чтобы ты стал таким, как он; с самого начала ты был тем, кого пинали несчастные, запуганные людишки. Такую роль они отвели тебе. Но ты другой, Брюс, ты не похож на него. Забудь Рону. Была ведь Кэрол. У тебя была Кэрол. Кэрол была Другой. Ты влюбился в нее, и вскоре после возвращения из Лондона вы поженились.)
Он улыбнулся шире.
Переключаю каналы. Документальный фильм о Маргарет Тэтчер.
— Я уверен.
(Но импульсы не погасли. Импульс унижать и контролировать, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Ты думаешь о своем родителе. Ты отвергнутый и гордый. Потребность унижать, причинять боль и контролировать не слабеет. Посчитаться с ними. Ты думаешь о том, как было бы хорошо стать политиком. Как это должно быть прекрасно, начать войну. Послать на смерть тысячи людей. Ты преклоняешься перед Тэтчер после Фолклендов. Представляешь, какой кайф испытала она в тот момент, когда с ее губ слетело слово «ликуйте». Вспоминаешь, как в детстве, когда другие мальчишки воображали себя солдатами, ты мечтал сидеть за дубовым столом и отправлять умирать других. Ты репетировал речи, в которых клеймил врагов. Ты смотришь на свою работу и проклинаешь все ограничения, как личного свойства, так и наложенные извне. Учитывая обстоятельства, ты понимаешь, что не сможешь добраться до власти, не пройдя бесконечно утомительный путь. Но тебе необходима защита, потому что нормальные, желая защитить себя, упрячут тебя в тюрьму Служба в полиции представляется самой верной ставкой.)
Я не могла так сказать, потому что я всегда была готова поверить, что кто-нибудь все испортит. И потому что я не могла добавить к его уверенности свою, я поцеловала ее в макушку, которой она прижималась к изгибу моего плеча.