— Хотите выпить, сэр? — спросил шкаф.

ВОЛОДЯ: И что?

— Не прочь, — ответил Бишоп и тотчас стал как вкопанный, сообразив, что шкаф заговорил с ним, а он ответил.

МУЖЧИНА: Вынужденные ходы в этой игре недействительны.

В шкафу откинулась дверца, а за ней стоял стакан.

— Музыку? — спросил шкаф.



— Если вас не затруднит, — сказал Бишоп.

— Какого типа?

Володя смотрит на мужчину, поворачивается, уходит.

— Типа? А, понимаю. Что-нибудь веселое, но и чуть-чуть грустное. Как синие сумерки, разливающиеся над Парижем. Кто это сказал? Один из древних писателей. Фицджеральд. Вероятнее всего, Фицджеральд.

Музыка говорила о том, как синие сумерки крались над городом на далекой Земле, и лил теплый апрельский дождь, и доносился издалека девичий смех, и блестела мостовая под косым дождем.

Улица

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще, сэр? — спросил шкаф.

— Пока ничего.

— Хорошо, сэр. До обеда у вас остался час, вы успеете переодеться.

Володя, насвистывая, бредет к своему дому. Проходит мимо длинной витрины магазина одежды. В ярко освещенной витрине стоят голые манекены. На стекле огромная надпись: «40%!» Внезапно дорогу Володе перегораживает милицейская машина. Из нее вылезают двое в милицейской форме.

Бишоп вышел из комнаты, на ходу пробуя напиток. У него был какой-то незнакомый привкус.

В спальне Бишоп пощупал постель, она была достаточно мягкой. Посмотрел на туалетный столик и большое зеркало, а потом заглянул в ванную, оборудованную автоматическими приборами для бритья и массажа, не говоря уже о ванне, душе, машине для физкультурных упражнений и ряде других устройств, назначения которых он не смог определить.



В третьей комнате было почти пусто. В центре ее стояло кресло с широкими плоскими подлокотниками, и на каждом из них виднелись ряды кнопок.

Бишоп осторожно приблизился к креслу. Что же это? Что за ловушка? Хотя это глупо. Никаких ловушек на Кимоне не может быть. Кимон — страна великих возможностей, здесь человек может разбогатеть и жить в роскоши, набраться ума и культуры, выше которой до сих пор в Галактике не найдено.

ПЕРВЫЙ МИЛИЦИОНЕР (Володе): Здравствуйте. Старший сержант Храмцов, 56-е отделение. Документы предъявите, пожалуйста.

Он наклонился к широким подлокотникам кресла и увидел, что на каждой кнопке была надпись. Бишоп читал:

ВОЛОДЯ (лезет в карман): Ой... блин... и когда же зима кончится?


«история», «поэзия», «драма», «скульптура», «астрономия», «философия», «физика», «религии»


и многое другое. Значения некоторых надписей он не понимал.

ВТОРОЙ МИЛИЦИОНЕР: Когда весна наступит.

Бишоп оглядел пустую комнату и впервые заметил, что в ней нет окон. Видимо, это был своеобразный театр или учебная аудитория. Садишься в кресло, нажимаешь какую-нибудь кнопку и…

Но времени на это не было. Шкаф сказал, что до обеда оставался час. Сколько-то уже прошло, а он еще не переоделся.



Чемоданы были в спальне. Бишоп достал костюм. Пиджак оказался измятым.

Он держал пиджак и смотрел на него. Может, повесить, и пиджак отвисится. Может… Но Бишоп знал, что за это время пиджак не отвисится. Музыка прекратилась, и шкаф спросил:

Володя дает паспорт милиционерам.

— Что вам угодно, сэр?

— Можете ли вы погладить пиджак?



— Конечно, сэр, могу.

— За сколько?

— За пять минут, — сказал шкаф. — Дайте мне и брюки.

ПЕРВЫЙ МИЛИЦИОНЕР (светит фонариком на паспорт, потом на лицо Володи. Довольно кивает): Вам придется проехать с нами.

Зазвонил звонок, и Бишоп открыл дверь. За дверью стоял человек.

ВОЛОДЯ: Чего такое?

— Добрый вечер, — сказал человек и представился — Монтэгю. Но все зовут меня Монти.

— Входите, пожалуйста, Монти. Монти вошел и оглядел комнату.



— Хорошо у вас, — сказал он. Бишоп кивнул.

— Я ни о чем и не заикался. Они сами мне все дали.

— Умницы эти кимонцы, — сказал Монти. — Большие умницы.

Милиционеры подхватывают его под руки, запихивают в машину. Машина уезжает. Сразу же из-за поворота выезжают четыре снегоуборочные машины, проезжают по улице, ножами и щетками сгребая снег к тротуару. После них остается чистая улица.

— Меня зовут Селдон Бишоп.

— Только что приехали? — спросил Монти.

Квартира Марины

— Примерно час назад.

— И полны благоговения перед этим замечательным Кимоном?

— Я ничего не знаю о нем, — сказал Бишоп. — Кроме того, конечно, что говорилось в учебном курсе.

Однокомнатная квартира Марины. Три матраса на полу, одежда, три чемодана в углу, гладильная доска, стойка с женской одеждой. По всему видно, что в квартире живут три женщины. Марина спит на одном из матрасов. Часы музыкального центра показывают 14:00. Центр включается, звучит громкая музыка. Марина открывает глаза, садится. Достает сигарету, закуривает. Встает, потягивается, выходит. Возвращается с сигаретой в губах и со стаканом сока в руке. Подходит к стоящему на полу телефону, пальцем ноги нажимает на автоответчике кнопку PLAY MESSAGES. Включается запись.

— Я знаю, — косо взглянув на него, проговорил Монти. — Скажите по-дружески… вас тревожат какие-нибудь опасения?

Бишоп улыбнулся, он не знал, как ему быть.

— Чем вы собираетесь здесь заняться? — спросил Монти.



— Деловой администрацией.

— Ну, тогда на вас, наверно, нечего рассчитывать. Вы этим не заинтересуетесь.

ПЕРВОЕ СООБЩЕНИЕ (мужской голос): Значит, Суле и Маринке: Ленинский, 65, подъезд 4, квартира 72. Валера. Значит, он ждет с 9 вечера.

— Чем?

ВТОРОЕ СООБЩЕНИЕ (мужской голос): Рая, к Богдану завтра не езди, он хочет в четверг. Попозже там, с одиннадцати.

— Футболом. Или бейсболом. Или крикетом. Или атлетикой.

ТРЕТЬЕ СООБЩЕНИЕ (женский голос): Девчат, снимите трубку, я ни хера в подъезд войти не могу, замок опять замерз.

— У меня никогда не было на это времени.

ЧЕТВЕРТОЕ СООБЩЕНИЕ (мужской голос с провинциальным акцентом): Марина Кравченко, я проводник сто шестьдесят второго поезда, это самое, я щас на вокзале, только что приехал, меня просила, ну попросили срочно передать вам с Малого Окота, что Зоя умерла.

— Очень жаль, — сказал Монти. — Вы сложены, как спортсмен.



— Не хотят ли джентльмены выпить? — спросил шкаф.

Марина опускается на четвереньки. Ставит стакан с соком на пол. Опускает в него сигарету.

— Будьте любезны, — сказал Бишоп.

Улица

— Идите переодевайтесь, — сказал Монти. — А я посижу и подожду.

Марина с небольшой дорожной сумкой на плече идет по улице. Ранняя весна, капель и грязь.

— Пожалуйста, возьмите ваши пиджак и брюки, — сказал шкаф.

Вокзал

Дверца открылась, и за ней лежали вычищенные и выутюженные пиджак и брюки.

Марина на вокзале покупает билет.

— Я не знал, — сказал Бишоп, — что вы здесь занимаетесь спортом.

Перрон

— Нет, мы не занимаемся, — сказал Монти. — Это деловое предприятие.

Подходит поезд. Марина хмуро курит в толпе стоящих на перроне пассажиров.

— Деловое предприятие?

Купе вагона

— Конечно. Мы хотим дать кимонцам возможность заключать пари. Может быть, они увлекутся этим. Хотя бы на время. Вообще-то они держать пари не могут…

— Я не понимаю, почему не могут…

Плацкартный вагон. Поезд идет по России. Вечереет. Марина сидит у окна, в полудреме смотрит на ползущий за окном пейзаж. Рядом выпивают и закусывают двое мужчин и женщина неопределенного возраста и социального положения. Марина не обращает на них внимания.

— Сейчас объясню. У них совсем нет спортивных игр. Они не могли бы играть. Телепатия. Они знали бы на три хода вперед, что собираются делать их соперники. Телекинез. Они могли бы передвигать мяч или что бы там ни было, не притрагиваясь к нему пальцем. Они…



ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА (замечая в окне нечто зловеще-индустриальное): Понастроили на нашу голову...

— Кажется, я понимаю, — сказал Бишоп.

ВТОРОЙ МУЖЧИНА (Марине): Девушка, хотите водки?

МАРИНА: Мне нельзя.

— Но мы все-таки собираемся создать несколько команд и устроить показательные состязания. По возможности подогреть интерес к ним. Кимонцы повалят толпами. Будут платить за вход. Делать ставки. Мы, конечно, будем держать тотализатор и загребем комиссионные. Пока это будет продолжаться, мы неплохо заработаем.

— Конечно, но ведь это ненадолго. Монти пристально посмотрел на Бишопа.

ЖЕНЩИНА: Далеко едешь?

— Быстро вы все поняли, — сказал он. — Далеко пойдете.

МАРИНА: На полигон.

— Джентльмены, напитки готовы, — сказал шкаф. Бишоп взял стаканы и протянул один из них гостю.

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА: Зачем?

— Пожалуй, я вас подключу, — сказал Монти. — Может быть, вы тоже подработаете. Тут больших знаний не требуется.

МАРИНА: Из гранатомета стрелять.

— Валяйте подключайте, — согласился Бишоп.

ЖЕНЩИНА: Ты что, в армии служишь?

МАРИНА (продолжая смотреть в окно): Да нет. Мне психиатр прописал. Для головы. Нервы успокаивает. И против самоубийства. Как пару гранат засадишь — сразу жить хочется.

— Денег у вас немного, — сказал Монти.



Трое переглядываются. Один с усмешкой крутит у виска пальцем.

— Как вы узнали об этом?

Марина закрывает глаза. Перестук колес.

— Вы боитесь, что не сможете расплатиться за номер.

— Телепатия? — спросил Бишоп.

Марина открывает глаза. Утро. Она сидит в той же позе. Вместо прежних пассажиров рядом сидят трое совсем других людей, готовящихся к завтраку: двое мужчин и женщина. Один из них открывает бутылку водки.

— Вы попали в самую точку, — сказал Монти. — Только я владею телепатией самую малость. С кимонцами нам нечего тягаться. Никогда мы не будем такими. Но время от времени что-то до тебя доходит… какое-то ощущение проникает в мозг. Если ты пробыл здесь достаточно долго…



— А я думал, что никто не заметит.

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА (замечая в окне что-то угрюмо-промышленное): Понастроили на нашу голову.

— Многие заметят, Бишоп. Но пусть это вас не беспокоит. Мы все друзья. Сплотились против общего врага, можно сказать. Если вам надо призанять денег…

ВТОРОЙ МУЖЧИНА (Марине): Девушка, хотите водки?

— Пока нет, — сказал Бишоп. — Если понадобится, я вам скажу.

МАРИНА: Мне нельзя.

— Мне или кому-нибудь другому. Мы все друзья. Нам надо быть друзьями.

— Спасибо.

ЖЕНЩИНА: Далеко едешь?

— Не стоит. А теперь одевайтесь. Я подожду. Мы пойдем вместе. Все хотят познакомиться с вами. Приезжает не так уж много людей. Все хотят знать, как там Земля.

МАРИНА: На полигон.

— Как?..

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА: Ты что, в армии служишь?

— Земля, конечно, на месте. Как она поживает? Что там нового?

МАРИНА (глядя в окно): Нет. Мне нарколог прописал. Чтоб не колоться. Гранатомет... это круче героина. Как пару гранат засадишь — на шприц смотреть не хочется.

* * *



Бишоп только теперь рассмотрел гостиницу как следует. До этого он лишь мельком бросил взгляд на вестибюль, пока стоял со своими чемоданами в нише. Портье слишком быстро провел его в номер.

Трое переглядываются, один из них крутит пальцем у виска. Марина засыпает.

Но теперь он увидел эту овеществленную чудесным образом сказочную страну с ее фонтанами и неведомо откуда доносящейся музыкой, с тончайшей паутинкой радуг, выгнувшихся арками и крестовыми сводами, с мерцающими стеклянными колоннами, в которых отражался и множился весь вестибюль таким образом, что создавалось впечатление, будто помещению этому нет ни конца, ни края… и в то же время всегда можно было отыскать укромный уголок, чтобы посидеть с друзьями.

Улица

Иллюзия и вещественность, красота и ощущение домашнего покоя… Бишоп подумал, что здесь всякому придется по душе, что здесь всякий найдет все, что пожелает. Будто волшебством человек отгораживался от мира с его несовершенствами и проникался чувством довольства и собственного достоинства только от одного сознания, что он находится в таком месте.

На Земле такого места не было и быть не могло, и Бишоп подозревал, что в этом здании воплощена не только человеческая архитектурная сноровка…

Олег на машине подъезжает к своему дому, с сумкой в руке входит в подъезд.

— Впечатляет? — спросил Монти. — Я всегда наблюдаю за выражением лиц новичков, когда они входят сюда.

Квартира Олега

— А потом первое впечатление стирается? Монти покачал головой.

— Друг мой, впечатление не тускнеет, хотя уже и не так ошеломляет, как в первый раз.

Бишоп пообедал в столовой, в которой все было старомодным и торжественным. Официанты-кимонцы были готовы услужить в любую минуту, рекомендовать блюдо или вино.

Двухкомнатная квартира Олега. Патологическая чистота и абсолютный порядок. Все вещи в идеальном состоянии. Все строго симметрично, параллельно, перпендикулярно. На кухне шумит вода, что-то моют. Олег раздевается. Вешает плащ на крючок.

К столу подходили, здоровались, расспрашивали о Земле, и каждый старался делать это непринужденно, но по выражению глаз можно было судить, что скрывалось за этой непринужденностью.

— Они стараются, чтобы вы чувствовали себя как дома, — сказал Монти. — Они рады новичкам.



Бишоп чувствовал себя как дома… в жизни у него не было более приятного чувства. Он не ожидал, что освоится так быстро, и был немного удивлен этим.

ОЛЕГ (громко): Миша, я пришел!

Порадовался он и тому, что с него не потребовали денег за обед, а просто попросили подписать счет. Все казалось прекрасным, потому что такой обед унес бы большую часть двадцати кредиток, которые гнездились в его кармане.

После обеда Монти куда-то исчез, а Бишоп пошел в бар, взгромоздился на высокий стул и потягивал напиток, который рекомендовал ему буфетчик-кимонец.



Невесть откуда появилась девушка. Она взлетела на высокий табурет рядом с Бишопом и спросила:

— Что вы пьете, дружок?

Из кухни выходит невысокий щуплый старик в фартуке.

— Не знаю, — ответил Бишоп и показал на буфетчика. — Попросите его приготовить вам такой же.



Буфетчик взялся за бутылки и шейкер.

СТАРИК (деловито-деликатно бормочет): Привет, родной. (Быстро достает из обувного ящика два целлофановых пакета и тапочки. Присев, снимает с Олега ботинки, тут же кладет их в пакеты, убирает в ящик. Надевает на ноги Олега тапочки.)

— Вы, наверно, новенький, — сказала девушка.

ОЛЕГ: Новости есть?

— Вот именно, новенький.

СТАРИК: Ничего, ничего... (Возвращается на кухню.) Я кончаю.

— Здесь не так уж плохо… то есть неплохо, если не думаешь.



— Я не буду думать, — пообещал Бишоп. — Я не буду думать ни о чем.

Олег вынимает из сумки пакет с продуктами, проходит на кухню. Там такой же идеальный порядок, на столе что-то накрыто клеенкой. Старик в мойке домывает помойное ведро.

— Вы привыкнете, — сказала девушка. — Немного погодя вы будете не прочь поразвлечь их. Вы подумаете: «Какого черта! Пусть смеются, если им хочется, а мне пока неплохо». Но придет день…



— О чем вы говорите? — спросил Бишоп. — Вот ваш стакан. Окунайте мордашку и…

ОЛЕГ: Миш, ну я устал говорить... ну помойное ведро необязательно мыть каждый день.

— Придет день, когда мы устареем, когда мы больше не будем развлекать их. Мы больше не сможем выдумывать новые трюки. Возьмите, например, мои картины…

СТАРИК: Ты не знаешь силы современных микробов. (Вытирает ведро, ставит в угол, моет руки, затем протирает их спиртом. Улыбается.) У меня все готово.

— Послушайте, — сказал Бишоп, — я ничего не могу понять.



— Навестите меня через неделю, — сказала девушка. — Меня зовут Максайн. Просто спросите, где Максайн. Через неделю мы поговорим. Пока!

Старик снимает свой фартук. Под ним странный самодельный костюм — что-то вроде спецовки с кармашками. В каждом кармашке лежит особого рода тряпка или губка. В продолговатом кармане на бедре — бутыль со спиртом. Старик поднимает лежащую на столе клеенку. Под ней марля. Поднимает марлю. Под марлей стол, тщательно сервированный на одного. Олег садится за стол, протягивает руки старику. Старик моет их спиртом, вытирает полотенцем.

Она соскочила со стула и вдруг исчезла. К своему стакану она не притронулась.



Он пошел наверх, в свой номер, и долго стоял у окна, глядя на невыразительный пейзаж, пока не услышал голос шкафа:

СТАРИК: Сегодня твой любимый гороховый суп, гренки, котлеты с картофелем под грибным соусом, кисель.

— Почему бы, сэр, вам не попробовать окунуться в другую жизнь?

ОЛЕГ: Котлеты паровые?

Бишоп тотчас обернулся.

СТАРИК: Сынок, не мучай меня. (Подает суп.)

— Вы хотите сказать…

ОЛЕГ (с аппетитом ест и бормочет): Слушай, Миш... я... нет... это пиздец какой-то... все... ммм... я звоню 03. Это продолжаться больше не может. Ммм... не-мо-жет...

— Пройдите в третью комнату, — сказал шкаф. — Это вас развлечет.

СТАРИК (осторожно подкладывает ему в суп гренки): Сынок, не мучай меня.

— Окунуться в другую жизнь?

ОЛЕГ: Я отселю тебя, Миш... ммм...

— Совершенно верно. Выбирайте и переноситесь, куда хотите.

СТАРИК (деловито протирая вилку, прибирая, подвигая тарелку с хлебом, и т.д.): Не мучай меня, сынок.

Это было похоже на приключения Алисы в стране чудес.

ОЛЕГ (с аппетитом ест): Я звоню 03. Сто процентов.

— Не беспокойтесь, — добавил шкаф. — Это безопасно. Вы можете вернуться в любое время.

СТАРИК: Сынок, ты не знаешь, что такое современное мясо. Хоть и торгуешь им.

— Спасибо, — сказал Бишоп.

Он пошел в третью комнату, сел в кресло и стал изучать кнопки. История? Можно и историю. Бишоп немного знал ее. Он интересовался историей, прослушал несколько курсов и прочел много литературы.

ОЛЕГ (ест): Мое... терпение... ммм... имеет предел...

Он нажал кнопку с надписью «История». Стена перед креслом осветилась, и на ней появилось лицо — красивое бронзовое лицо кимонца.

СТАРИК: Не мучай меня, сынок. (Подает паровые котлеты.)

А бывают ли среди них некрасивые? Бишоп ни разу не видел ни уродов, ни калек.

ОЛЕГ (ест): Я не могу... я не хочу... блядь, семь месяцев жрать паровые котлеты... семь месяцев... я миллион раз просил тебя, Миша, миллион раз... все... хватит... пусть тебя научат там... налей мне соку.

— Вам какую историю, сэр? — спросил кимонец с экрана.



— Какую?

Старик наливает сок из пакета в фильтр собственного изготовления, сок стекает в бокал. Старик подает Олегу бокал.

— Галактическую, кимонскую, земную? Почти любое место.



— Земную, пожалуйста, — сказал Бишоп.

СТАРИК: Сынок, ты не представляешь силы ада.

— Подробности?

— Англия, 14 октября 1066 года. Сенлак.[1]

ОЛЕГ: Один раз... нормальный стейк... всего один раз... трудно? Ты хочешь скандала?

Он уже не сидел в кресле в четырех голых стенах комнаты, а стоял на склоне холма в солнечный осенний день, и кругом в голубоватой дымке высились деревья с золотой и красной листвой, и кричали люди.

Бишоп стоял как вкопанный на траве, покрывавшей склон. Трава уже перезрела и увяла на солнце… а дальше, внизу, на равнине, он увидел неровную линию всадников. Солнце играло на их шлемах и щитах, трепетали на ветру знамена с изображениями леопардов.

СТАРИК: Сынок, поверь великим людям. Мы многого не знаем. А пар — это великая вещь.

Это было 14 октября, в субботу. На холме стояло, укрывшись за стеной сомкнутых щитов, Гарольдово воинство, и, прежде чем солнце село, в бой были введены новые силы, решившие, каким курсом пойдет история страны.



«Тэйллефер», подумал Бишоп. Тэйллефер помчится впереди войска Вильгельма, распевая «Песнь о Роланде» и крутя мечом так, что будет виден только огненный круг.

Олег лежит на диване, смотрит MTV. Курит. Старик поправляет книги на полках, хотя они стоят идеально ровно.



Нормандцы пошли в атаку, но впереди не было никакого Тэйллефера. Никто не крутил мечом, никто не распевал. Слышались только хриплые вопли людей, мчавшихся навстречу смерти.

СТАРИК: Сынок, представляешь, сколько изуверов в мире: раздается звонок. И звонит Виталий Иваныч. Говорит, одолжи 700 долларов. Представляешь? Знает, что у меня все купюры разложены по номерам. Я говорю — мне не жалко денег, Виталик. Они же не мои, а Олега. Но ты же вернешь не эти купюры, а совсем другие. И о каком порядке тогда можно говорить?

Всадники мчались прямо на Бишопа. Он повернулся и бросился бежать. Но не успел, и они наскакали на него. Он увидел, как блестят отшлифованные копыта лошадей и жестокая сталь подков, он увидел мерцающие острия копий, болтающиеся ножны, красные, зеленые и желтые пятна плащей, тусклые доспехи, разинутые рты людей и… вот они уже над ним. И промчались они сквозь него и над ним, словно его здесь и не было.

ОЛЕГ (не слушая его): Дай мне сказки.

А выше на склоне холма раздавались хриплые крики: «Ут! Ут!» — и слышался пронзительный лязг стали. Вокруг поднялись тучи пыли, а где-то слева кричала издыхающая лошадь. Из пыли показался человек и побежал вниз по склону. Он спотыкался, падал, поднимался, снова бежал, и Бишоп видел, как лилась кровь сквозь искореженные доспехи, струилась по металлу и окропляла мертвую сухую траву.

СТАРИК (берет книгу, присаживается на диван в ногах у Олега, протирает переплет книги спиртом): Сынок, мы давно у мамы не были. Там так ужасно. Дубы, забор. Птицы гадят как могут. И бомжи. Ты не представляешь силы ада.

Снова появились лошади. На некоторых уже не было всадников. Они мчались, вытянув шеи, с пеной на губах.

ОЛЕГ (выхватывает у него книгу, вяло листает): Иди спать, Миша.

Поводья развевались на ветру. Один из всадников обмяк и свалился с седла, но нога его запуталась в стремени, и лошадь поволокла его по земле.

СТАРИК: Не мучай меня, сынок.



«Выпустите меня отсюда! — беззвучно кричал Бишоп. — Как мне отсюда выбраться! Выпустите…»

Олег читает книгу. Задремывает.

Его выпустили. Он был снова в комнате с четырьмя голыми стенами и единственным креслом.

Полустанок

Он сидел, не шевелясь, и думал: «Не было никакого Тэйллефера. Никто не ехал, не пел, не крутил мечом. Сказание о Тэйллефере — всего лишь выдумка какого-нибудь переписчика, который додумал историю по прошествии времени».

Но люди умирали. Израненные, они бежали, шатаясь, вниз по склону и умирали. Они падали с лошадей. Их затаптывали насмерть.

Поезд дальнего следования тормозит на заснеженном, забытым Богом и людьми полустанке. Марина сходит с поезда. На переезде у шлагбаума стоит большой мясной фургон. На нем изображены три круглых веселых поросенка. Под поросятами надпись: «КРУГЛЫЕ ПОРОСЯТА. Госплемзавод “Коммунарка”». Не обращая внимания на фургон, Марина идет через поле. Достает бутылку кока-колы, пьет на ходу. Идет кромкой леса. Торопится. Иногда бежит трусцой. В лесу виднеются бетонные столбы с колючей проволокой и проводами под напряжением. На столбе ржавая табличка: НЕ ПОДХОДИТЬ! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ! Марина подходит, видит дыру в проволоке, человеческие следы на земле. Видно, что дырой давно пользуются. Она пролезает в дыру под гудящими проводами. Идет через лес по тропинке. Замечает в земле жерло трубы. Из нее слышится подземный гул. Марина проходит мимо по тропинке. Из трубы бьет струя воздуха. Это вентиляционная шахта. Марина кидает бутылку с остатком кока-колы в трубу. Бутылка взлетает вверх, подброшенная воздушным потоком. Марина идет дальше. Лес постепенно кончается, возникают все те же столбы колючей изгороди. Марина снова пролезает через проволоку. Впереди показываются дома небольшой деревни, окружающие разрушенную церковь.

Бишоп встал, руки его дрожали. Он нетвердо зашагал в другую комнату.

— Вы будете спать, сэр? — спросил шкаф.

Деревня

— Наверно, — сказал Бишоп.

Марина входит в деревню. Бежит, оказывается на краю деревни. Впереди виднеется небольшое кладбище. На кладбище толпятся немногочисленные жители деревни.

— Прекрасно, сэр. Я запру дверь и погашу свет.

Кладбище

— Вы очень любезны.

Марина заходит на кладбище. Идет сквозь редкую толпу. В свежий холм на могиле вбивают крест с фотографией умершей Зои. Это сестра Марины, абсолютно похожая на нее. Под фотографией на кресте вырезано:

— Обычное дело, сэр, — сказал шкаф. — Не угодно ли вам что?

«ЗОЯ КРАВЧЕНКО

— Совершенно ничего, — сказал Бишоп. — Спокойной ночи.

1978—2002»

— Спокойной ночи, — сказал шкаф.

МАРИНА: Не успела. Дура.

* * *



Утром Бишоп пошел в агентство по найму, которое оказалось в одном из углов вестибюля.

Марину молча обнимают родственники: две сестры, Вера и Соня, тоже абсолютно схожие с ней, и муж покойной Марат — странноватый мужик неопределенного возраста.

Там была только высокая, белокурая, сложенная, как статуэтка, девушка-кимонка, грациозности движений которой позавидовала бы любая земная красавица. Женщина, подумал Бишоп, явившаяся из какого-то классического греческого мифа, белокурая богиня во плоти. На ней не было ниспадающих свободными складками греческих одежд, но они пошли бы ей. По правде сказать, одежды на ней почти не было, и красота ее от этого только выигрывала.



— Вы новичок, — сказала она. Бишоп кивнул.

МАРАТ: Маринк, а я думал, ты в Америке.