МАРАТ: Девки, пошли в хату. Холодно.
Деревенская улица
Обнявшись, сестры идут по деревне. За ними молча движется небольшая толпа местных жителей. В основном это старухи, но есть и старики. Марат бредет, с обидой бормоча что-то. Заметно, что он со странностями.
МАРИНА: Опоздала... опоздала... надо же... дура... А что это? Почему? Ее убили? Убил кто-то?
СОНЯ: Нет. Умерла.
МАРИНА: От чего?
ВЕРА: Подавилась.
МАРИНА: Как?
ВЕРА: Мякишем.
МАРИНА: Каким еще мякишем?
СОНЯ: Хлебным.
Дом Зои
Дом покойной Зои. Скотный двор. Грязь, остатки снега. Дровни стоят под навесом. Лежит крестьянская утварь. Две свиньи копошатся в отбросах. Сестры выходят на скотный двор. Из избы доносится пьяный гомон поминок: кто-то причитает по покойной, кто-то пьяно смеется. Сестры немного пьяноваты. Они закуривают.
МАРИНА: Я не помню... где здесь сортир-то был?
ВЕРА: Вон там, за сараем. Пошли.
Втроем проходят по скотному двору, минуют сенной сарай. За ним на огороде виднеется деревянный покосившийся туалет. Но на пути к нему — непролазная весенняя грязь.
СОНЯ: Блин, а тут и не пройдешь.
ВЕРА: Девчат, давайте здесь.
Марина и Соня расстегивают брюки, Вера поднимает юбку. Присаживаются на корточки, мочатся и курят.
МАРИНА: Мякиш... почему мякиш?
ВЕРА: Они же куклы делают всей деревней.
МАРИНА: Знаю.
СОНЯ: А морды у кукол из хлебного мякиша. Старухи жевали, а Зойка лепила. Морды. А потом их раскрашивала. А тут пришла к старухам, выпила. Они жуют мякиш для морд. Она говорит — дай-ка я вам помогу, тоже пожую. Стала жевать и поперхнулась.
МАРИНА (кидает окурок): Хуйнища какая-то...
Дом Зои
Поминки в доме покойной. Стол с едой и выпивкой во всю горницу. За столом сидят пьяноватые односельчане покойной, сестры. По стенам полки. На них стоят четыре готовые куклы: мужик, баба, поп и черт. Странность кукол в том, что это — дети, наряженные в костюмы взрослых. Впрочем, костюмы сшиты как раз впору. Но лица всех четырех кукол детские, одинаковые. Рядом же на полках — части кукольной одежды, некоторые части тел, две недоделанные маски, кисти, краски.
ПЕРВАЯ СТАРУХА: Господи, кто ж теперь морды-то делать будет?
ВТОРАЯ СТАРУХА: Зоинька, голубица наша, тут рвань-то всякая тебе напакостила, гадюки, тьфу! Сами, что ль, жевать не могли?
ТРЕТЬЯ СТАРУХА: Чего лаешься? Она сама напросилась: дай пожевать, дай пожевать...
ПЕРВАЯ СТАРУХА: Кто ж морды-то и делать будет? Кто ж морды и делать будет?
МАРАТ: Я.
ПЯТАЯ СТАРУХА: Ты? Морды делать? Да ты тады вон жопу-то попу пришить не мог! (Показывает на куклу.)
Все смеются.
МАРАТ: Она мне секрет оставила. Как морду лепить. Наладим. Говнодавы! Триста восемнадцать кукол! Триста восемнадцать! (Неожиданно всхлипывает, плачет, но быстро успокаивается, бормочет.) Две руки у всех, две руки. Вот так!
СТАРИК (сидящий рядом с Мариной): Милая, давай-кось поцалуимся! (Хватает Марину за голову, целует в губы.)
ТРЕТЬЯ СТАРУХА: А у мине так шашнадцать ног и лежат на печи. Шила-шила — и на тебе!
МАРАТ: Сделаем, все наладим. Зоичка, смотри на нас! Смотри! Все наладим, гады железные, все наладим, все наладим! (Пьет.)
ВЕРА (сильно пьяная): Чего-то мне дурно...
СОНЯ (берет ее под руку): Я ж тебе говорила — закусывай. Дуреха! Марин, помоги.
Вдвоем они выводят Веру из-за стола, проходят сени.
Дом Зои
Сестры выводят Веру на крыльцо. Веру рвет.
ВЕРА: Ой... бляааа... (Тяжело дышит, трясет головой.) Как они этот самогон... пить могут...
СОНЯ: Чего, водка лучше, что ль? Закусывать надо.
МАРИНА: Русская девушка должна спокойно выпивать литр самогона.
ВЕРА (морщась): Ой, не говори мне... фууу. Ой... гадость. Пошли пройдемся.
Деревенская улица
Соня, Вера и Марина бредут по пустой деревне. Доходят до разрушенной церкви.
Разрушенная церковь
Сестры входят в церковь. Внутри — битый кирпич, хлам, остатки снега. В пустых проемах окон гуляет ветер. Вера садится в угол. Соня и Марина закуривают.
СОНЯ (пьяновато обнимает Марину): Маринк, ты у нас вся такая! А?
МАРИНА (сумрачно): Чего?
СОНЯ: Вся, прям, классная такая. В шоколаде!
МАРИНА: Да ну тебя. Какой, на хер, шоколад. Вон Зойка умерла.
ВЕРА: Правда. А я и не верю как-то. Не верится.
СОНЯ (злобно): Чего ты не веришь, дуреха? Ты ее в гробу не видела?
ВЕРА: Да, видела... Но все равно... чушь какая-то. Мы с ней в сентябре торговали вместе. Она куклами, а я хрусталем. С ней так весело было. Потом чебуреки жарили на берегу. Ночью бухали и купались. Зоя. Зоичка...
СОНЯ: Марин, а ты ей так и не простила?
Марина отрицательно качает головой.
СОНЯ: Ты когда ее видела-то в последний раз?
МАРИНА: Тогда.
СОНЯ: Это вот... тогда? В больнице?
МАРИНА: Угу. (Ковыряет кирпичную кладку.)
ВЕРА (встает): Ой, девоньки. Чего ж мне так плохо?
СОНЯ: Ебешься редко.
Кабинет следователя
Небольшой кабинет следователя. Соответствующая, не очень новая мебель. Следователь сидит за столом. Напротив сидит Володя. Он явно подавлен.
СЛЕДОВАТЕЛЬ (закуривает): Значит, в Саратове ты не был? 8-го числа. И 25-го.
ВОЛОДЯ: Я вообще никогда не был в Саратове.
СЛЕДОВАТЕЛЬ: Интересно. (Достает сверток, разворачивает. В свертке — эмалированная кружка и молоток.) А это что такое?
ВОЛОДЯ: Кружка... молоток...
СЛЕДОВАТЕЛЬ: Правильно. Ну а чего это мы так побледнели?
ВОЛОДЯ: Слушайте, я никогда не...
СЛЕДОВАТЕЛЬ: Чего ты — никогда? Никогда не был на Маяковского, семь, квартира 68? Вечером, от 7 до 9? С Витей Рогожиным? И не сверлили вы ничего, не перестукивались? И вот эта блядища на балкон не выходила? (Показывает фотографию девушки.) И машина «газель» не подъезжала? И ты не зацепился за гвоздик? Курточкой своей? Когда соседка крик подняла? Горбатая соседка? И не пел ты с Витей в гараже? А? В гараже у моста? Что? Вспомнил? Показания горбатой будешь читать? Нет? То-то. Тихая сапа. Музыкант. А то заладил — никогда, никогда!
Крупный план: бледное, недоумевающее лицо Володи.
Дом Зои
Пьяный Марат выходит на крыльцо, держа под мышками четырех кукол. За ним бегут пьяные старухи.
СТАРУХА: Маратушка, Господи, ну мы ж шутейно, мать твою...
ВТОРАЯ СТАРУХА: Куда ты их тащишь? Они ж у нас одни остались! Как новых делать будем?
СТАРИК: Их же теперь беречь надо! Это ж образцы!
МАРАТ: Вот я и сберегу, гады железные. Образцы! А Зоинька пусть посмотрит на вас! Пусть полюбуется! Пусть полюбуется! Образцы...
Деревенская окраина
Марат бежит с куклами к заброшенному спиртовому заводику.
Заброшенный спиртовой завод
Интерьер здания заброшенного спиртового завода. Следы бывшего производства: объемистые ржавые чаны, емкости для браги, детали на полу. Здесь что-то вроде логова Марата: домашняя утварь, предметы быта. В углу стоит небольшой самогонный аппарат Марата: железная печурка, прокопченный бак, змеевик. В печурке вяло горят дрова. Из змеевика в трехлитровую банку капает самогон. Марат подбрасывает в печурку дровишек.
МАРАТ: Вот так, Зоинька. Гляди. Всё делаем...
Посреди стоит обшарпанный стол. На нем лежат куклы. Пьяный Марат ложится на стол, кукол кладет рядом с собой.
МАРАТ (засыпая): Делали нам плохо. А надо делать хорошо. Да, Зой?
Заброшенный спиртовой завод
Утро. Лицо спящего Марата. На фоне лица слышна собачья возня, поскуливание. Марат открывает глаза. Скашивает их в сторону. Дико кричит. Камера отъезжает. Вокруг стола, на котором лежит Марат, стая бездомных собак рвет куклы, хрустит слепленными из хлеба лицами кукол. Испугавшись крика Марата, собаки убегают в открытую дверь. Марат продолжает кричать. Разорванные куклы валяются на полу.
Дом Зои
Спящие рядом сестры. Их будит старуха. Марина первой открывает глаза. Смотрит на старуху.
СТАРУХА (наливает стакан самогона, протягивает Марине): Вставай, дочка. У нас горе.
Марина тупо смотрит на стакан.
Заброшенный спиртовой завод
На столе лежат разодранные куклы. Лица их съедены собаками. Вокруг стола толпится население деревни. Марат понуро стоит, зажав в руке кусок лица куклы. Он убит происшедшим. Сестры стоят рядом.
СТАРУХА: Господи, на что ж теперь мы жить-то будем?
ВТОРАЯ СТАРУХА: Шашнадцатого скупщики приедут.
СТАРИК: И выпить не на что будет. Сахару не купишь.
ТРЕТЬЯ СТАРУХА: Марат, Марат... (качает головой) ...что ж ты натворил.
ЧЕТВЕРТАЯ СТАРУХА: Платья-то пошьем, ног у меня полно, руки вон у Матрены есть...
СТАРУХА: Штук десять есть.
ПЯТАЯ СТАРУХА: А морды? Морды-то кто слепит?
МАРАТ: Я... это... слеплю. Слеплю.
СТАРУХА: Да разве ж тебе суметь!
СТАРИК: Ему Зойка секрет оставила.
МАРАТ: Слеплю, слеплю... нажуйте только.
ВТОРАЯ СТАРУХА: Не суметь тибе, милай, пустил ты нас по миру, как типерь без кукол-то...
МАРАТ (кричит): Слеплю! Слеплю, гады! Слеплю, клянусь! Только нажуйте! Только морды нажуйте! По-нормальному!
Старухи умолкают.
СТАРУХА: Да нажевать-то мы нажуем, чего уж. Жевать-то это... мы завсегда. Жевать-то.
Изба
Изба одной из деревенских старух. Русская печь. Вокруг сидят двенадцать старух. На стене — часы-ходики. Одна из старух смотрит на часы. Открывает печь, достает деревянной лопатой ковригу пшеничного хлеба, ставит на стол.
СТАРУХА: Пущай остынет.
Дом Зои
Три сестры сидят за столом. На столе стоит фотография в рамке: они и покойная Зоя на фоне моря. Вера разливает самогон в четыре стакана.
МАРИНА: А у нее что, своей фотографии не было?
ВЕРА: Одна была. Та, что на могиле. А больше нет. Она не любила одна сниматься. Всегда с кем-то. (Ставит стакан с самогоном перед фотографией.)
СОНЯ: Ну что, сестры, помянем Зою.
Выпивают.
МАРИНА (морщась, ставит стакан): Мне это, сон сегодня приснился. Такой херовый... Будто я еще в Симферополе, на бабушкиной квартире. На кухне, варю пельмени. И входит Зойка. Такая молодая, запыхавшаяся. И говорит: «Ну вот, я взяла без очереди. Совсем свежая!» И протягивает банку. А в банке — земля. Я говорю: «Зой, я ж просила сметаны». А она: «Да ты попробуй, дуреха! Она ж совсем свежая!» И мне так страшно стало. И я на Зойку гляжу, а она мертвая. И что самый пиздец — она мертвая, но она ходит, ржет, веселая такая. Встала в двери, руки сложила. И смотрит на меня. Веселая! И я вдруг понимаю, что я из этой кухни никогда не выйду. Никогда! И проснулась.
СОНЯ: Это все потому, что ты ее не простила.
ВЕРА: Наверно...
МАРИНА: Да что вы, блядь, заладили! Не простила, не простила! (Вскакивает, задирает кофту; на животе у нее виден шрам от ожога.) Вот это я не простила? Или то, что я три месяца в больнице провалялась — это я не простила?! То, что у меня кожа загнила? То, что я на вокзале отрубилась? Я виновата, правда?! И то что выкидыш был из-за сепсиса! Да и не выкидыш, а ребенка мертвого из меня вырезали по кускам! Я виновата! Тоже я виновата! Во всем виновата я! А?! Дуры... (Выскакивает из-за стола, выбегает из дома.)
Деревенская улица
Марина бредет наугад. Присаживается возле чьей-то бани. Сидит. Потом начинает плакать.
МАРИНА: Зоинька... прости меня...
Кромка леса
Длинная колонна бритых наголо молодых людей в ватниках и ушанках вялым маршем проходит по дороге, разделяющей поле и лес. Рядом идут охранники с собаками. Колонна поет что-то нечленораздельное. Крупный план: затылки идущих заключенных. Один из них оборачивается. Это Володя.
Изба
Старушечьи руки шьют кукольную руку. Звучит невразумительная песня.
Другие старушечьи руки шьют кукольную ногу.
Еще одни руки пришивают руки и ноги к туловищу куклы.
Лагерная мастерская
Мастерская по изготовлению балалаек. Володя наждаком шлифует гриф балалайки. Его руки. Звучит балалайка. Рядом с Володей сидят еще два зека, тоже трудящихся над балалайками.
ПЕРВЫЙ ЗЭК (Володе): Дырявый! Чего замолчал?
ВТОРОЙ ЗЭК (толкает Володю локтем): Ну-ка, пой!
Володя боязливо косится на них и начинает подвывать что-то.
ГОЛОС СТАРУХИ: Вот и родился Аника-воин.
Смех старух.
Изба
Руки старух разрывают остывший хлеб на части, суют куски себе в рот. Двенадцать старух сидят и жуют. Ходики тикают на стене. Вечереет.
Следующая сцена: ночь. Руки Марата зажигают керосиновую лампу.
ГОЛОС МАРИНЫ: А чего, света нет?
МАРАТ (подкручивая фитиль): Так это, на ночь вырубают, гады.
Лампа освещает кладовую. На полках сидят четыре тряпичные куклы. Они без лиц и без одежды.
МАРАТ: Вот и куколки.
МАРИНА: Только эти?
МАРАТ: Еще есть. Надо доделать да продать. Правда, Зоинька?
МАРИНА: Почем продавали?
МАРАТ: Да... когда как. Всем хватало.
МАРИНА: А одежда?
МАРАТ: Да одёжу-то пошьют, чего уж. Материй-то полно, Зоинька запасла. А вот морды лепить... Морды это... не знаю. Гады.
МАРИНА: Морды — сложно?
МАРАТ: Зоинька, Зоинька делала морды. Зоинька.
МАРИНА: А старухи?
МАРАТ: Шили ноги-руки. И морды жевали. Из хлеба.
МАРИНА: А почему из хлеба?
МАРАТ: Так крепче. Навечно.
МАРИНА: Навечно! А собаки сожрали.
МАРАТ: Собаки... собаки... много собак. Зоинька собачек любила. Гады...
МАРИНА: Слушай, а у Зои слепка не было?
МАРАТ: Как... слепка?
МАРИНА: Ну, слепка морды. Это же просто — одну форму сделать и колбасить по ней. Как пряники тульские.
МАРАТ: А? Как пряники? Нет. Зоинька каждую мордочку сама лепила. Она говорила: «Детки мои. У каждого свой характер». Умела. А я вот... это. Не умею лепить. Я ей помогал. И любил. Я маманю так не любил, как Зоиньку.
МАРИНА: Ты ж говорил — секрет оставила. Я-то думала — это форма.
Марат отрицательно качает головой.
МАРИНА: Да. Сложно у вас.
МАРАТ (в сердцах): Потому что гады железные! Делают по-плохому! А надо по-хорошему! Скупщики. Приедут послезавтра.
МАРИНА: Уже?
Марат угрюмо кивает.
МАРИНА: Ты вот что. Найди какого-нибудь пацана. И сними у него с лица маску. И по ней лепить будешь постоянно.
МАРАТ: Да?
МАРИНА: Конечно. Будете торговать этими куклами хоть сто лет. Будет на что выпить и закусить. Только маску сними правильно.
МАРАТ: А как?
МАРИНА: Ну, как! Как в морге. Лицо маслом намажут, глину белую приложат. Она засохнет — и маска готова.
МАРАТ: Да? Ааа... А как же...
МАРИНА: Чего?
МАРАТ: А у нас одни старики. С кого снимать-то? Пацанов-то и нет. (Серьезно.) А вот глины белой — полно.
Марина достает сигарету, прикуривает от лампы. Смотрит на безлицых кукол.
МАРИНА (зевает): Рано тут у вас темнеет.
Дом Зои
Марина спит. Ее будит старуха. Марина открывает глаза. Старуха наливает ей стакан самогона.
СТАРУХА: Вставай, дочка, твои сестрицы дярутся.
Улица
Деревенская улица перед домом Зои. Три старухи только что разняли дравшихся Веру и Соню. Подбегает полуодетая Марина.
МАРИНА: Вы чего?
ВЕРА (вытирая кровь из разбитого носа): Ничего... (Соне.) Попроси у меня переночевать, пизда! Только попроси!
СОНЯ: Пошла ты на хер, воровка!
Соня снова бросается на Веру. Старухи растаскивают их. Марина влезает между ними.
МАРИНА: Вы что... обалдели!
ВЕРА: Ну, гадина!
СОНЯ: Ты мне больше не сестра. Запомни.
МАРИНА: Ну, хватит, блин... хватит!
ВЕРА: Только приползи ко мне... только позвони...
СОНЯ (кричит): Да я, бля, давно забыла твой телефон! Давно забыла! И зарыла!
МАРИНА: А ну, все! (Толкает Соню, потом Веру. Они падают в грязь.)
Вера и Соня сидят на земле.
МАРИНА: Не стыдно? Забыли, куда мы приехали? Забыли, что случилось?
ВЕРА: Нос мне разбила, гадина. (Плачет.)
На крыльце соседнего дома появляется старуха. В руке у нее свиная голова. Она показывает её.
СТАРУХА: Девки, а ну пошли ко мне жрать! У меня ночью Борька помёр!
ВТОРАЯ СТАРУХА: Не, Матрён, им сперва помыться надо.
Баня
Дырявый предбанник. Дверь парной распахивается, в предбанник выходят голые сестры.
СОНЯ: Ой, не могу больше... садится на березовый комель. Ужас... (Тяжело дышит.)
ВЕРА: Ты чего, в баню редко ходишь? (Садится, зачерпывает воды из ведра, пьет.)
СОНЯ: Я в сауну хожу... там не так круто... (Трогает ссадину на лбу.) Блядь, ну и когти у тебя, Верка!
МАРИНА: Я так и не врубилась — из-за чего вы сцепились?
ВЕРА: Тебе какое дело?
СОНЯ: Сначала из-за любовника. А потом из-за денег. Ясно?
Вера и Соня смеются.
МАРИНА: Да ну вас... И так тут дурдом какой-то. Тут вы еще.
ВЕРА: Дурдом — это точно. Как Зоинька здесь жила — не представляю... ужас...
СОНЯ: Да... куклы эти. Старухи. Я бы их всех закопала!
ВЕРА: И парень у нее... (Качает головой.) ...это финиш.