—У меня припасен лакомый кусочек, —прошипел, перегнувшись через стол, Роман. —Свежачок. Нетронутый цветочек прямиком из Албании. Если хочешь — она твоя. Мой подарок.

Матиас налил себе полстакана содовой, выпил залпом.

В глазах, как всегда, защилало. Подавив отрыжку, он отрицательно покачал головой.

—Ну да, я забыл: никакого разврата, —фыркнул стервятник. —Ни алкоголя, ни курева, ни баб, ни девочек.

И ты даже не педик...

Матиас коротко улыбнулся, добавив про себя: \"Никаких желаний и никаких привязанностей, одна только профессиональная страсть, пьянящие, сладострастные, головокружительные ощущения, которые предлагает одинокая охота в таинственной ночной жизни\". Роману не удастся купить ни его дружбу, ни даже благодарность, предложив в качестве залога маленькую девственницу, проданную родителями за несколько жалких монет: ангелы — и уж тем более ангелы смерти — бесполы.

—Я сообщу, когда работа будет сделана, — едва слышно проговорил он, вставая.

Матиас бросил последний взгляд на клиентов, застывших перед сценой, где прилежно, хоть и без вдохновения, трудились танцовщицы, и подумал, что никто на Земле не пожалеет о людях, когда их не станет.

Глава 2

Красота девушки, стоявшей за спиной матери, поразила Марка. Он не ожидал встретить подобную жемчужину в этом мрачном доме, выстроенном из черного камня в глубине плато Обрак. В ней не было ничего от костлявого изящества анорексичных созданий, заполонивших безликие страницы глянцевых изданий, в том числе еженедельника \"EDU\", для которого он работал.

Почему-то Марк вдруг с острым сожалением подумал, что, наверное, ветер, этот сучий потрох, растрепал его и без того редкие волосы, из которых он каждое утро все с большим трудом сооружал некое подобие прически.

—Что вам нужно? —Женщина повторила свой вопрос хриплым голосом, в котором угадывался средиземноморский-акцент.

—Поговорить о маленьком Иисусе, само собой разумеется!

Марк немедленно пожалел о выпущенной стреле.

\"Пустобрех чертов! Не можешь удержаться!\" Привычка к язвительным замечаниям, хоть и оживляла беседу и могла разрядить обстановку, стоила Марку кровавого развода и трудностей в отношениях не только с дочерьми, но и со всеми представителями рода человеческого в целом. Глаза женщины недоверчиво прищурились, хмурое лицо стало откровенно враждебным. Морщинистое, измученное жизнью, обрамленное поседевшими, белокурыми волосами, оно казалось естественным продолжением надетой на ней рубашки: одежда была такой ветхой, застиранной и заштопанной, что кое-где просвечивала основа ткани.

Марку почудилось, что, постучав в эту тяжелую деревянную дверь, он шагнул в далекое прошлое. Единственной уступкой современности в этом краю поросшей жесткой травой земли, холмов и скал был взятый напрокат \"Рено-806\", который Марк оставил на внутреннем дворе. Бросив беглый взгляд на машину, он слегка успокоился. Время едва перевалило за полдень, но Марку вдруг показалось, что уже наступила ночь, вернее, что солнце и не вставало в этом краю серых камней. Гнилая осень, погрузившая Францию во влажно-душное тепло, обошла своим вниманием Обрак, обдуваемый мерзким ледяным ноябрьским ветром.

—Я хочу поговорить с вами о человеке, которого кое-кто называет новым Мессией, —добавил он с улыбкой, призванной успокоить —мать и очаровать —дочь.

Женщина отступила на шаг, не убирая ладони с ручки двери.

—И так уже довольно гадостей о нем наговорили!

—Вот именно! —подхватил Марк, приглаживая машинальным жестом волосы. —Я потому и приехал, что хочу рассказать людям правду.

\"Хочу поучаствовать в охоте!\" —мысленно добавил он с той ноткой цинизма, что позволяла ему причислять себя —иллюзорное ощущение! —к \"кукловодам\", к творцам и любимчикам истории. Каждую неделю BJH, хозяин и основатель \"EDV\", король, отец, человеке блестящим черепом, зловонным дыханием, феноменальной интуицией и вошедшими в легенду приступами бешенства, выпускал своих псов на охоту. Чаще всего дичью становился политик —неважно, мужчина или женщина, король (или королева) телеэфира, но на сей раз BJH натравил своих псов на пророка-целителя, посмевшего —невиданная наглость! —собрать вокруг себя кучку верных последователей.

Ни одна ищейка из \"EDV\" слыхом не слыхивала об этом ничтожном шарлатане, следовательно, его известность ограничивалась узким кругом обожателей, но, поскольку приказ исходил прямо от хозяина, мелкий проповедник был переведен на положение Врага Номер Один во всех редакциях и даже коридорах еженедельника —флагмана независимой прессы, первого среди равных. На сей раз досье года, посвященное сектам (секты, секс, серийные убийцы, диеты —верняк, если нет чего позабористее!), забудет о самой влиятельной из них —сайентологии, церкви, основанной Р. Л. Хаббардом, писателем-фантастом, богатой и влиятельной настолько, что она может на равных бороться с любой мировой религией, с какой угодно международной мафией, да, пожалуй, и с правительствами.

—Откуда у вас наш адрес? —спросила женщина.

—От моего шефа. Мне его источники неизвестны.

Тут Марк не соврал: источники информации BJH оставались тайными, темными, но они, как правило, не ошибались. Хозяин и основатель еженедельника самолично вручил Марку небольшое досье на семью пророка и билет на поезд —во второй класс, что в \"EDV\" являлось верным признаком немилости: \"Нарой мне пару-тройку смачных историй, чтобы, хм-гм-хм, расцветить выпуск, да...\" Ледяные глаза шефа блеснули из-за темных стекол очков, грозя увольнением, \"хм-гм-хм\" прозвучало как ультиматум, словно скрипнула входная дверь биржи труда. Ходили упорные слухи о новом сокращении штатов: якобы независимые американские —читай: суперлиберальные! —аудиторы заявили о необходимости завуалированного (в некоторых случаях) или явного \"обрезания\" (все зависело от того, к какой внутренней группировке ты принадлежал) раздутых штатов \"ЕDV\".

BJH, обожавший играть роль \"филантропа —отца всех своих детей\", до последнего сопротивлялся чистке по количественному принципу, не желая принимать выгод во времени и деньгах, которые сулили новые технологии, но финансово-юридическая армия советников вбила-таки ему в башку мысль о том, что придется выбирать между экономическими реалиями и патерналистской ностальгией, между будущим и перспективой закрытия, между гуманизмом и выживанием. Между \"трахать самому\" или \"быть затраханным\", как емко сформулировал Ж.-Ж. Фрельон, один из трех заместителей главного редактора.

Марк, по сути дела, никогда не входил в свору цепных псов BJH, этих информационных хищников, хладнокровно-жестоких охотников, с наглой дерзостью провозгласивших себя \"бандой сорока насильников\". Он никогда не писал \"фирменными чернилами\" \"EDV\" —смесью мышьяка и серной кислоты, ни разу не принимал участия в организованной травле отдельных людей —загнанных, бесправных, разорванных на куски. Его кидали с одной рубрики на другую —политика, спорт, культура, обзоры, программы телеканалов, он был драной вороной в стае ястребов пера, так что теперь наверняка окажется в числе первых, отданных на заклание журналистов.

—Так чего же вы хотите?

Марк стойко выдержал недоверчивый взгляд женщины.

Эта мрачная ферма в Обраке была его последним шансом. Ему вот-вот стукнет пятьдесят: вряд ли он найдет новую работу в желтой прессе, которая была бы одновременно \"непыльной\" и хорошо оплачиваемой. На рынке труда \"старикам\" наступают на пятки молодые —\"ботва\" у них стоит дыбом от усердия, волчий аппетит, худые бока ходят ходуном, у них наглый талант, нищенское жалованье, а на губах выступает пена, как у гончих.

Дамокловых мечей над головой Марка становилось все больше: алименты бывшей жене, две акулы-дочки, сверхтребовательная молодая любовница, плата за жилье, машина, чертова прорва счетов, кредитов и необеспеченных долгов... Он был просто обязан пробиться в число \"сорока насильников\", вспомнить о тех сторонах человеческой натуры, которые благополучно игнорировал в течение пятнадцати лет работы —работы ли? —в еженедельнике, пошевелить задницей, доказать всем и каждому... Далее по тексту.

Марк посмотрелся в единственное круглое окошко двери —это зеркало было мутным и потому снисходительным, улыбнулся —со всем обаянием, на какое был способен, взглянул проникновенно, стараясь выглядеть неотразимо-победительным самцом.

—Вы позволите?..

Марк мягко шагнул в дверь, вынуждая женщин отступить в комнату. Он не заметил и тени страха на безмятежно-чистом лице дочери —только отстраненное любопытство, ему показалось, что она забавляется, что понимает, кто он такой и чего ему нужно. Войдя, он кожей ощутил живительное тепло: в гигантском —размером с его мансарду на Иль-Сен-Луи —камине плясали языки огня. Огромная полутемная комната, служившая одновременно кухней и столовой, была оклеена старыми замызганными обоями. На древнем буфете криво стоял старый телевизор: цвет был тусклым, картинка расплывалась.

Марку почудилось, что он вернулся в 60-е, оказавшись в почившем в бозе Советском Союзе, но тут заметил персональный компьютер —последний писк моды, сверхплоский экран, 21 см, камера, эргономичная клавиатура, кубическая форма, лазерный принтер, —установленный на одном из тех безликих письменных столов, которыми забиты дешевые мебельные магазины.

—У вас есть журналистское удостоверение или, ну, что-нибудь в этом роде? —спросила женщина.

Марк улыбнулся в ответ и полез во внутренний карман куртки. Ее вопрос был вызван не осознанием гражданских прав —она реагировала как истинная телеманка, поклонница комиссара Наварро, госпожи заместителя генерального прокурора[1] и других героических следователей из полицейских сериалов. Он продемонстрировал ей свое официальное сине-бело-красное удостоверение —ободряюще-устрашающее триединство богоспасаемой Республики.

—Понимаете, мы впервые имеем дело с журналистом...

Он покачал головой. Информация BJH оказалась, как всегда, точной: он первым протырился к этим женщинам, ему предстояло охотиться на территории, которую до него не \"пометил\" ни один вонючий хищник. Марк не слишком хорошо понимал, чего добивается хозяин \"EDV\", поднимая хай вокруг какого-то сомнительного ясновидца, родившегося в богом и людьми забытом Лозере, однако, употребив минимум психологических хитростей, он сможет нарыть если не полезную, то хотя бы смачную информацию в доме названых матери и сестры человека, которого интернет-фанаты представляют на своих сайтах как нового Мессию, новое воплощение Христа или Духовного Учителя новых времен, вернув себе таким образом уважение BJH, сохранив зарплату, коллективный договор, налоговые льготы и множество других удобств, столь необходимых в его возрасте и при его образе жизни.

—Выпьете кофе? —спросила мать.

—С удовольствием.

Дочь немедленно отправилась в угол кухни и захлопотала перед плитой древнего образца с круглыми красными конфорками. На девушке была странного вида хламида, утратившая от времени и цвет и форму, —Шарлотта, любовница Марка, не надела бы такое даже на своего Лабрадора, невоспитанного и глупого пса песочной масти, —но все ее движения, даже самые незаметные, были исполнены невероятной грациозности. Время от времени она оборачивалась, чтобы бросить через плечо бездонный взгляд на гостя. Шарлотта, блистательная шумная Шарлотта, проводящая уйму времени в институтах красоты и храмах здоровья, как тигрица следящая за сохранением тонкой талии, твердых сисек и округлой попки, тратящая все сокровища мира на маски, пудру, лосьоны, масла, витамины, диеты и прочую фигню, увеличивающая долги любовника покупкой одежды у авангардных стилистов, —эта самая Шарлотта наверняка восприняла бы как личное оскорбление сияющую, победительную, ничего ей не стоящую и потому унизительную для других красоту бедной крестьянки из Обрака.

—Садитесь, —предложила мать, выдвигая один из стульев, стоящих вокруг большого, в сельском стиле, стола.

Марка пробрала крупная дрожь, когда девушка подошла к нему с подносом. Он невольно представил ее в своих объятиях, в постели, и усилием воли попытался прогнать наваждение, но сладкое видение не желало исчезать, возвращаясь к нему с назойливостью осенней мухи. Божественный аромат кофе перебивал резкий, но приятный запах горящих в камине дров. Мать пододвинула Марку чашку, сахарницу из разряда \"свадебных подарков\" и цветную жестяную коробку, словно сошедшую с рекламных плакатов 50-х годов. Марк достал из жестянки сухое печенье, обмакнул в кофе и немедленно вспомнил, что подобный жест уместен только в кругу семьи. (Шарлотта терпеть не могла, когда он макал багет в пиалу —что за плебейство! Шарлотта настаивала, чтобы он принимал душ, брился и одевался к завтраку, Шарлотта заставляла его дорого платить за двадцать четыре года разницы в возрасте...)

Сидя напротив, девушка смотрела на него поверх чашки и спокойно пила кофе. Ее большие глаза блестели, как темные луны на белом лице, обрамленном полыхающими локонами.

—У вас в доме нет мужчин?

Марк задал этот вопрос, чтобы побороть собственное смущение. В досье BJH упоминалось о смерти отца, погибшего двадцать лет назад в автокатастрофе, и о смерти в 1978 году старшего сына, утонувшего в колодце в возрасте шести лет.

—Мой муж погиб в дорожной аварии. Я не могла одна обрабатывать землю и в конце концов все продала.

Оставила только дом —перевела в пожизненную ренту.

Она ни слова не сказала о смерти сына —словно похоронила самую память о нем.

—А... Иисус покинул нас три года назад.

Она слегка запнулась, перед тем как произнести это имя, которое могло напрямую вывести его на нужную тему, но звучало совершенно нелепо. Марк вспомнил смешки и насмешки, звучавшие на редакционной летучке, которую проводил грозный и полный сил BJH. Да уж, поиздевались вволю, даже бабы, возбудившись до невозможности, оттянулись по полной программе.

—А откуда он взялся, этот младенец Иисус?

Марк прикусил с досады нижнюю губу, заметив тень неодобрения в черных глазах девушки: ну никак он не научится держать свой поганый язык за зубами —в точности как некоторые его коллеги член в штанах, а результат всегда один и тот же —развод или разрыв отношений.

В камине затрещало полено, в разные стороны брызнули искры огня. Женщина несколько мгновений смотрела, как огоньки дотлевают на ветхих половичках, потом произнесла устало:

—Его привез мой брат.

Чтобы скрыть удивление, Марк поднес к губам чашку, сделал глоток кофе. В редакционном досье не было ни слова ни о каком брате, не упоминалось там и усыновление: похоже, все было сделано неофициально и никаких следов не осталось. Рождение и детство мальчика Иисуса было окутано тайной —такой же непроницаемой, как происхождение другого ребенка —того, древнего, первого, исконного.

—Ваш брат?

—Он был миссионером в Колумбии. Вернулся однажды с пятимесячным мальчиком, которого крестил и назвал Иисусом. Брат попросил нас оставить ребенка у себя и воспитывать его до совершеннолетия. Еще он сказал, что однажды этот ребенок заставит мир говорить о себе, что его приход на Землю станет началом новых времен.

—Ваш брат был священником и рассказывал подобные... говорил такие вещи?

Она с силой поставила чашку на блюдце. Это была суровая, что называется \"от сохи\", женщина, которой было так же уютно со свадебным фарфором, как секретарше в мини-юбке, застрявшей в лифте с BJH и заместителем главного редактора. Она напомнила Марку его тетушек, которые всю жизнь провели на земле и стали похожи на старые корявые деревья, она возвращала его —циничного ощипанного петушка с парижского птичьего двора—кдеревенским корням, к тому первозданному, напоенному чистотой миру, который будто бы существовал только в его детских воспоминаниях.

—Мой брат был... странным, он тогда словно с ума сошел. Робер —мой муж —и я, мы даже решили, что у него начинается приступ малярии. Он уехал среди ночи, оставив нам Иисуса, и больше мы ничего о нем не слышали.

Марк допил кофе и взял из жестянки еще один бисквит.

—Иисус был... обычным ребенком?

Мать и дочь обменялись взглядами. Марк сделал стойку, но не стал доставать диктофон из кармана куртки, боясь заморозить хрупкую атмосферу доверия, воцарившуюся в комнате, согретой огнем очага. Ему оставалось одно —положиться на профессиональную память: в повседневной жизни он забывал о миллионе вещей —о днях рождения, списках необходимых покупок, родительских собраниях, свиданиях с Шарлоттой и сворой ее друзей, —но только не о рабочих делах...

Марк порылся в карманах куртки, ища пачку \"Кэмела\".

—Ничего, если я покурю?

—Нет-нет, Робер курил \"Голуаз\". Без фильтра. Табак убил бы его, но его опередил тот проклятый фургон. По утрам он кашлял хуже чахоточного.

Дочь встала, чтобы принести Марку пепельницу.

Марк спросил себя, почему она не говорит, но тут же вспомнил, что какой-то загадочный вирус поразил большую часть ее мозга и она нема с самого рождения. И все-таки ему казалось, что он угадывав! в ее черных глазах глубину и напряженное внимание —свидетельство ума, причем ума глубокого.

Нет, тут было нечто иное, во всяком случае, не то, что принято считать умом на тусовках и междусобойчиках \"заклятых друзей\": эта девушка —кстати, как ее зовут? —смотрела на людей и события \"нетронутым\" взглядом, в котором не было ни предвзятости, ни осуждения. Он прикурил сигарету от всепогодной зажигалки —\"барашек в бумажке\" всем журналистам отдела культуры \"EDV\" от одного издания, у которого закончились не только рекламные идеи, но и перспективные рукописи.

Сладость никотиновой \"дозы\" доставила Марку такое острое удовольствие, что он тут же почувствовал себя виноватым. Он не курил целых восемь лет, потом снова начал, встретив Шарлотту, которая смолила две пачки в день. Она заявляла, что лучше умрет от рака легких, чем подвергнет себя риску \"разжиреть\". Снобка Шарлотта с превеликим удовольствием курила за завтраком, выпуская дым в лицо Марку, и не считала это моветоном.

—Господи, конечно, он любил конфеты и проказничал, —ответила наконец на вопрос Марка женщина — как все матери, в том числе приемные, она обожала говорить о своих детях.

Марк взглядом попросил ее продолжать.

—И все-таки он не был обычным ребенком. Когда ему исполнилось десять, стали твориться странные вещи. Учительница Иисуса может лучше меня рассказать вам об этом.

—А что именно происходило?

Женщина встала, присела перед камином на корточки и поворошила дрова кочергой. На ее лице и волосах вспыхнули отсветы огня. Злясь на себя, Марк раздавил окурок в пепельнице. После каждой выкуренной сигареты он клялся себе завязать, но его решимость растворялась в болоте повседневности, ему снова стало трудно подниматься пешком к себе на седьмой этаж —в доме не было лифта. Сердце выскакивало из груди, он никогда не забывал, что несколько мужчин в его семье умерли от инфаркта как раз на пятидесятилетнем рубеже.

—Люди выздоравливали от болезней, которые врачи называли неизлечимыми, —пояснила женщина. —Вставали на ноги парализованные, обреченные ездить в инвалидной коляске.

—Ну да... —откликнулся Марк. —Значит, чудеса...

Он с силой выдохнул —кофе, табак, масленое печенье, тот еще \"букет\" для окружающих. Куртка распахнулась, предательски явив миру округлость в районе талии.

Ничто — ни безжалостные диеты Шарлотты, ни спорадические попытки заняться каким-нибудь спортом, ни возврат к курению, ни даже ужасы грядущего сокращения в \"EDV\" — [1]не могло \"растопить\" подкожный жир, он держался стойко, как нефтяная пленка на перьях несчастного баклана. Девушка продолжала наблюдать за ним —так старшая сестра с сочувствием и нежностью следит за неловкими движениями младшего брата.

—Вы-то не верите в чудеса, правда? —спросила женщина, к которой разом вернулась вся ее недоверчивость.

—Пока не увижу собственными глазами...

—Вы —как все остальные: думаете, что Иисус —шарлатан!

—Я ничего такого не думаю. Я приехал делать свою работу.

В досье BJH фигурировали так называемые чудеса, которые якобы творил в детстве маленький Иисус из Обрака. Журналист местной ежедневной газеты в своей статье, написанной в озадаченно-ироничной манере, смело сравнил слухи о пресловутых исцелениях с легендой о чудовище из Жеводана.

Внезапно Марк понял, что ветер стих и дом окутала ватная тишина. Словно прочитав его мысли, девушка воздушной походкой подошла к двери и распахнула ее настежь.

\"Черт, да как же...\"

На улице крупными хлопьями шел снег. Ярко-зеленый автомобиль Марка, круглые скалы, далекие холмы, деревья, плоские каменные крыши, невысокая ограда и земля во дворе были покрыты толстым пушистым белым ковром.

—Ничего удивительного, —заметила мать. —Сейчас ведь ноябрь.

—А я-то что стану делать? —буркнул Марк. —Сегодня вечером мне необходимо быть в Париже.

Девушка обернулась, одарив его загадочной улыбкой.

Внезапно он вспомнил ее имя — Пьеретта, —и оно показалось ему таким же смешным (правда, по другой причине), как имя ее названого брата —Иисус.

Мать подошла к дочери, выглянула на улицу и стала вглядываться в небо, морща лоб и нос.

—Судя по всему, до завтрашнего утра погода не переменится. В дорогу вам отправляться никак нельзя. Придется заночевать здесь. Так что, если хотите, можем продолжить разговор.

Марк снова машинально закурил. Он не понимал почему, но перспектива провести ночь рядом с этими женщинами наводила на него ужас. Нет, он не боялся ни их, ни уединенности этой фермы, но ему вдруг показалось, что он окончательно утратит контроль над собственной жизнью, если проклятая снежная буря запрет его до утра на Обракской равнине, как разбились мечты его юности о рифы семейной жизни и подводные камни профессии.

Марк достал из кармана куртки мобильник и набрал номер Шарлотты.

Ну конечно,занято.

Глава 3

Люси смотрела, как на экране высвечиваются буквы: клиент явно был компьютерным неофитом или просто очень волновался.

Привет, меня зовутБартелеми; ппо-мммоему, тты... ужжжаассно мммиленькая.

Она уставилась в круглый глазок камеры, надев на лицо механическую улыбку. В углу экрана высветилось время: этот самый Бартелеми (кстати, имя наверняка настоящее, если уж мужчины берут псевдоним, то выбирают имена позвучнее —Конан, Джеймс, Том, Майкл, Минос.) облегчил свой карман на сто пятьдесят евро, чтобы провести наедине с ней шесть —десять минут. Сто пятьдесят евро, из которых тридцать процентов —то есть около трехсот франков —полагается лично ей (как большинство европейцев, Люси каждый раз пересчитывала евро на старые деньги, чтобы приблизительно прикинуть стоимость той или иной вещи). Люси проводила в Сети в среднем по пять часов в день, получая, таким образом, около полутора тысяч франков. Никогда в жизни она так хорошо не зарабатывала.

Миленькая? Ну да, лет двенадцать назад Люси действительно была очень хорошенькой. Она сохранила тело двадцатипятилетней девушки, но лучики морщинок в углах глаз и складки на шее с жестокой откровенностью выдавали все ее тридцать два года. Пока что она умело прятала шрамы, нанесенные временем, под искусным макияжем, но собиралась прибегнуть к услугам пластического хирурга, как только позволят средства, —капиталовложение, необходимое в ее профессии.

Привет, я —Мануэлла, — напечатала она. —Ужасно рада познакомиться с тобой.

Компьютерные курсы, на которые она ходила несколько лет назад —не по собственной воле, просто иначе биржа труда перекрыла бы ей кислород, —оказались очень кстати, когда после семи лет совместной жизни Джереми выставил ее вон без единого слова объяснения. Одна из старинных подружек Люси —Мадо —рассказала ей при случайной встрече о новом интернетовском Эльдорадо и нацарапала на клочке бумаги адресок в XV округе, где отбирали девушек. \"Все, что нужно, кроме умения стучать по клавишам, —это иметь хорошую фигуру, а у тебя она обалденная. Тут есть огромное преимущество, по сравнению с работой на улице, —мужики до тебя и пальцем не дотрагиваются, только смотрят, а ты раздеваешься. Чисто, безопасно и куча бабок, сама увидишь...\"

И Люси действительно увидела.

Две недели ушло на жестокую борьбу с собой —она изживала католическое воспитание, а потом разделась догола перед двумя мужиками, и они долго изучали ее с холодным профессионализмом то ли гинекологов, то ли сутенеров.

Минуэлла? Я хочу видеть таи г... груди?!

Сейчас? Как скажешь. Не забудь, мой большой сладкий волк, у нас с тобой целый час впереди.

Называть мужчин \"волками\", \"тиграми\" и \"львами\" она научилась у Марты —девушки, которая уже лет восемь обслуживала посетителей в Сети. Клиенты жались к их сайту, как стадо испуганных баранов, но обожали, когда с ними обращались как с ужасными хищниками.

Она развязала пояс и нарочито медленно распахнула полы коротенького халатика из алого шелка. Как правило, Люси одевалась как школьница —клетчатая плиссированная юбочка, рубашечка, хвостики, белое хлопчатобумажное белье, и это срабатывало как из пушки, —но теперь она пыталась привлечь клиентов иного сорта и время от времени надевала экзотичные, откровенно вульгарные наряды, например этот шелковый пеньюар, который откопала в жалком секс-шопе на улице Сен-Дени. Выдержав паузу, Люси обнажила перед камерой плечи, приоткрыла часть груди. Игра заключалась в том, чтобы максимально долго оттягивать момент, когда ей больше нечего будет снимать и придется перейти к эротическим играм, эксгибиционизму и \"самообслуживанию\".

С ми с... твой лифчик =

Она сдержала вздох, улыбнулась, расстегнула лифчик и, не слишком выкладываясь, обнажила грудь. Красивые, кстати, сиськи. Не слишком большие, но высокие, крепкие и, так сказать, натуральные. С маленькими розовыми шелковистыми сосками —хотя, если верить статистике, многие клиенты предпочитают широкие темные бугристые кружки, напоминающие потертые кожаные мячи.

Ао;нии офффиигительные: чччерт, каак же ооонни ммнее нравятся? По...а...ллласкай  — х... пж...ааа...луста!

Люси пришлось сконцентрироваться, чтобы расшифровать это послание. Его наверняка трясло, как в лихорадке, —потому-то он и ляпал ошибки, путая клавиши.

Как правило, клиенты первым делом просили показать им грудь, и почти все, за редким исключением, переставали \"дружить\" с клавиатурой, как только лифчик летел прочь. Между собой девушки называли это \"трясучкой Робера\" —этот синдром наверняка исчезнет, как только внедрят систему голосового опознавания, —\"яйцеголовые\" практически завершили разработку. Правда, никто пока не знает, чем могут обернуться придушенный голос и всякие другие штучки. Счастье еще, что клиенты почти никогда не используют интерактивные зрительные окошки.

Система на манер видеоконференции помогла бы вступать в настоящий диалог и экономить время, но при этом пришлось бы высовывать нос из норы, показывать личико, а бродяги, шляющиеся по Паутине, не любят оставлять следов —только номер кредитки (даже эта формальность многих отвращала от посещения сайта).

Люси навела объектив на свою грудь, проверила картинку на экране монитора и начала прилежно ласкать себя, дав крупный план. Удовольствие, которое она испытывала в самом начале, наслаждаясь публичностью действа, улетучилось уже через несколько сеансов, и она тоже стала прибегать к маленьким хитростям, которые были в ходу у других девушек. Соски, заранее натертые специальным бальзамом, становились торчком от боли и обиды, стоило их ущипнуть, —оставалось только постонать, повздыхать да состроить гримасу страсти поубедительней, чтобы клиент поверил в бурный оргазм по первому его требованию. Люси часто спрашивала себя, неужели вуайеристы настолько тупы, что верят во всю эту херню, но за сто пятьдесят евро, или долларов, или йен (Сеть принимала деньги всех цветов радуги) играть свою роль следовало добросовестно. Ее наниматели —конечно, это слишком громко сказано о людях, плативших ей не через кассу, а \"черным налом\", из рук в руки каждый вечер, —пока не требовали от девушек, чтобы те засовывали себе что ни попадя во все возможные и невозможные места, однако, учитывая то обстоятельство, что секс-самообслуживание существовало практически на большинстве сайтов, а требования клиентов возрастали с каждым днем, не преминут потребовать.

Люси пока не знала, как станет реагировать: ей трудно было себе представить, что она будет целыми днями пихать всякое дерьмо внутрь своего тела, но она и помыслить не могла о том, чтобы отказаться от шести-семи тысяч евро в месяц (тридцать пять —сорок тысяч франков, зарплата хорошего инженера!). Пытаясь успокоиться, она как-то зашла на один из таких сайтов, заплатила двести евро —цена выше, следовательно, теоретически и доход больше —и оказалась лицом к лицу с девушкой, чей юный возраст ее просто ужаснул. Тамаре —русские имена были в моде —вряд ли исполнилось даже шестнадцать, но сайт наверняка был зарегистрирован в одной из стран со вполне терпимым — читай: подстрекательским —законодательством, этаком новом легальном раю мировой интернет-деревни. Псевдо-Тамара выполнила все ее приказы, удовлетворила все желания с устрашающей покорностью и отчаянием во взгляде, и ни капризные гримаски, ни вызывающие позы не могли этого скрыть.

На сайте sex-aaa-strip//cyberlive, на который ишачила Люси (sex —потому что это слово чаще всего использовали при поиске, ааа —потому что, в силу алфавитного порядка, это сочетание оказалось в числе первых, strip//cyberlive — так пользователь мгновенно понимал, с чем имеет дело), в последнее время отмечался отток посетителей —нет, ничего драматичного, конечно! —но это заставило боссов, на которых сильно давили их \"наниматели\", а эти люди были кем угодно, но только не шутниками, вернуть старые сайты, где кувыркались в прямом эфире гетеро- и гомосексуальные пары. То, что делали Люси и ее товарки, не должно было исчезнуть —во всяком случае, до тех пор, пока существуют клиенты, готовые платить по сто пятьдесят евро за час безраздельного владения девушкой: многие из них воспринимали присутствие третьего лица как вторжение, как покушение на \"интимные\" отношения, возникающие между двумя вышедшими на связь людьми. Ясно одно —девушек попросят быть \"пощедрее\" и удовлетворять, не чинясь, любые фантазии клиентов.

У ммме-еня всстаает!

Люси поправила камеру, выдав на экран крупный план одного из своих сосков. Реакции Бартелеми были до трогательности предсказуемы. Как и все остальные, он считал, что обязан объявить о своей эрекции, восславив собственную мужественность. Как и все, он скоро начнет мастурбировать и, если ей повезет, не удержится и кончит, отключившись задолго до окончания сеанса.

У тебя классный член, мой волчонок. Хочешь, чтобы я продолжила ?

О том, что жирная лесть стоит активной ласки и может иногда \"довести до кондиции\" анонимного клиента-партнера, Люси поведала та же Марта. Экран оставался пустым. Люси воспользовалась передышкой, чтобы расслабить ноги на матрасике, покрытом шелковой простыней, кинула взгляд на мигающую лампочку, молясь в душе, чтобы та погасла.

Хоччу На теБя... хооочу чтобТыы ттепперь совсем ррраззделась

Люси спрятала разочарование под кривой улыбкой: сегодня она не может позволить себе прервать сеанс на самом пике. Свет ламп, установленных вокруг студии, начинал ее раздражать. Она механически сняла трусики —чувственности в ее движениях не было ни на грош —и устроилась перед бесстрастным глазом камеры.

Марта не уставала поучать, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны были показывать клиентам свое раздражение или усталость, им следовало всегда выглядеть свежими, податливыми, улыбающимися —в три утра и в девять вечера, на первом виртуальном свидании и на седьмом. \"Эти гнилушки способны прислать ноту протеста, если останутся недовольны. Сама понимаешь, что случится после четвертой такой жалобы. Чертова прорва девушек готовы пригвоздить нас, чтобы получить работу...\"

Спохватившись, Люси приняла более похотливую позу. Порой, когда она видела на экране свой гладко выбритый лобок маленькой девочки, ей становилось стыдно. А иногда в памяти всплывало перевернутое лицо мужчины с выпученными глазами, притаившегося во мраке ее детской комнаты: однажды его нашли повесившимся в подвале, и Люси только через много лет узнала, что он был ее дядей.

давай! Двиииггайся!

Она послушалась и прибегла к профессиональным приемам: оставаясь в поле зрения камеры, старательно раздвигала ноги, вращала бедрами, хватала себя за ягодицы, закидывала назад голову, изображала полное подчинение... Стрелки в углу экрана показывали, что ей осталось работать еще сорок минут —сорок минут судорог и извиваний во все стороны, сорок минут рабской подчиненности незнакомцу, купившему час ее жизни.

Экран снова на несколько мгновений замолчал, но лампочка не погасла. Люси начала задыхаться во влажном воздухе студии, аромат духов, смешанный с запахом ее собственного тела, казался прогорклым. Перед сеансом она выпила литровую бутылку воды и теперь все сильнее хотела писать. Клиенты имели право потребовать, чтобы девушки мочились у них на глазах: \"золотой душ\" упоминался практически в каждом письме —вне зависимости от национальной принадлежности автора.

Как правило, Люси удавалось избежать этой неприятной работы, которую она считала унизительной и совсем уж гадкой, но сегодня ее выдержки на сорок минут не хватит, а кроме того, есть надежда, что \"пис-сеанс\" так подействует на ее собеседника, что он отключится до окончания назначенного времени, если, конечно, на том конце сидит один человек, а не целая компания.

Люси положила пальцы на клавиши.

Волчонок, мне жутко хочется пописать. Ты разрешаешь?

Молчание было равносильно согласию. Она встала и отправилась на унитаз, установленный в углу студии.

Вторая камера немедленно выдала на экран ее изображение крупным планом —белый фаянс, внутренняя сторона бедер, вульва. Люси не понимала, что эротичного находят клиенты в этом откровенно физиологичном процессе. Она сидела на унитазе, шумно писала, облегчая душу (зря, что ли, говорят, что душа находится в районе мочевого пузыря!), и казалась самой себе идиоткой.

Ее преследовало смутное чувство вины и запачканности. И одиночества. Люси казалось, что жизнь истекает из нее, бежит прочь, как от зачумленной: когда она вернется в свою маленькую квартиру, никто ее не встретит радостным восклицанием, ни на автоответчике, ни в электронной почте не будет ни одного сообщения, одна лишь реклама. Она поужинает перед телевизором, щелкая пультом по сорока кабельным каналам, пока глаза не закроются сами собой и она не заснет, кактопор. Прошло уже два года с тех пор, как этот ублюдок Джереми выставил ее за дверь: она быстро забыла о его дурном характере, но не уставала горевать об ароматном тепле его тела. После их разрыва в постели Люси оказывались разные мужчины —молодые и не очень, костлявые и жирные, женатые и холостые, но от этих случайных связей в ее душе осталось разве что мерзкое послевкусие.

Те, кого она хотела бы удержать при себе, бросали ее, как грязный носовой платок, остальные —от них она предпочла бы избавиться после первой же провальной ночи —пытались паразитировать на ней, как вши. Теперь иллюзию жизни в ней поддерживали только ее \"выступления\" в Паутине и абстрактные отношения с клиентами сайта sex-aaa-strip//cyberlive.

Закончив, Люси вытерлась, стараясь оставаться в поле зрения камеры, спустила воду и вернулась к кровати.

я кончил; спусииибо эта бббыло сУпер!

Наконец-то.

Люси посмотрела на часы: еще тридцать пять минут.

Если Бартелеми один, возможно, сеанс закончится раньше времени. Люси подозревала, что Бартелеми очень молод —наверняка несовершеннолетний. Дети всегда хитрее родителей —так или иначе, но они способы обойти охранные системы, проверяющие возраст пользователей Сети.

Это было хорошо, ненасытный мой хищник?

О-о-ода. Супер: раньше /раньше /я

На несколько мгновений экран замер, е мог

Почему ты не... не мог чего?

возбудиться / был парализован; ничего ен чувствовал

Парпап-легия

Ездил в инвалидной коляске?

Ага: нищасный случай: катался на скейте и на мне наехала тачка

Люси поудобнее устроилась перед клавиатурой. Бартелеми был из тех, кому необходимо поговорить, раскрыть душу, но они скорее доверятся раздетой женщине, чем психоаналитику или священнику. Она, кстати, тоже предпочитала тратить часть времени на душеспасительные беседы, а не раздвигать ноги перед камерой.

Я думала, от этого не выздоравливают?

Я-а тоже / прравел в коляске четыре года. пАтом предки подарили мне систему голосового распознавания; я пшел в Нет и выпал на сайт Вахи-Кахи*

Люси что-то слышала о каком-то целителе по имени Вахи-Кахи, или Ваи-Каи, но никогда не принимала эти россказни всерьез. Поставив крест на религии своего детства, она больше не верила никому и ничему, хоть иногда ловила себя на том, что просит о помощи Деву Марию, —только Ее образ не потускнел, не обесценился в сумятице умственного и душевного смятения Люси.

Ну и?

на сайте говорилось, что Вахи-Кахи пРаедет скоро мима маево дома? Я сказал родитьелям отвезти миня

А где ты живешь?

На твоем сайте сказано \"не задаем ваппроссоф клиентам\"?

Извини шучу, мне пливать, никаких секретов: мой дом —ни далеко ат Шартра, предки сперва ни хотели, говорили —все фигня: я прасил, они сдались. Это устроили в сарае: была уйма народу; я смок встать; кагда Вахи-Кахи проходил мима меня. Он посмотрел, улыбнулся —я ни думал, что он такой маладой. он говорил, я не все понял, но почувствовал себя странно

По тому, как медленно и старательно высвечивались на экране буквы, Люси поняла, что Бартелеми сохранил о той встрече торжественно-взволнованное воспоминание.

Она снова взглянула на часы: осталось двадцать две минуты. Время понеслось с головокружительной скоростью, словно пытаясь разлучить их именно теперь, когда общение стало захватывающим. Она много раз убеждалась, что секунды живут по собственным законам: летят на дикой скорости, когда голова занята чем-нибудь животрепещущим, и тянутся мучительно медленно, когда страдаешь от одиночества или скучаешь. Так Люси иллюстрировала для себя закон относительности —на уроках физики ее этому не учили. Люси никак не могла справиться с дрожью, особенно болезненным было ощущение в мгновенно затвердевших сосках.

всамом конце: он подашел ка мне; положил ладони мне на лоб; и сказал: \"дано мне было избавлять ближних от страданий, и я изгоняю твой недуг;, да вернется к тебе вся полнота жизни. ?\" и тут мне стало ужасно жарко; и какая-то сила заставила меня встать, я сделал два шага, а потом упал, потому что мышцы отказали, через несколько дней все вернулось —и ноги; и остальное; и с сексом наладилось, мои родители просто отпали.

У него ушло десять минут на то, чтобы напечатать этот текст.

Почему ты не пользуешься голосовой связью? Так дело пошло бы легче.

Родители могут услышать: они в соседней коммнате.

Ты несовершеннолетний?

Он решился не сразу.

осталось совсем немного, мне будет всмнадцать через три дня. нО у меня уже есть голубая карточкаМы сможем разговаривать? Потом? Как?

Я дам тебе свой e-mail.

а... у тебя не будет проблем?..

Я иногда назначаю свидания клиентам.

Она сказала неправду, хотя никакие правила не запрещали ей встречаться в жизни с виртуальными клиентами.

Кстати, многие девушки так и поступали, решив после обмена пламенными посланиями, что нашли любовь всей жизни. Правда, жизнь всякий раз развеивала тайну и убивала мечту, навеянную мброком. Люси пока что успешно справлялась с искушением —она говорила себе, что не стоит ждать ничего хорошего от спрятавшегося за экраном вуайериста.

О\'кей, давай: свой e-mail. Я пришлю тебе сообщение, так ты узнаешь мой адрес:

Lucielegal@fгееmail.fr

Так ты не МануЭла?

Это мой артистический псевдоним.

чего это тебя интересует Вахи-Кахи? тЫ больна?

Нет, но теперь я хочу побольше о нем узнать. Так что напиши мне. Идет?

$Обещаю. знаешь, как его по-другому называют, ВК? новым Христом...

Разговор закончился. Слова на экране начали бледнеть, связь прервалась, и на Люси внезапно навалилась ужасная пустота, словно она, пройдя сквозь городскую толчею и шум, внезапно окунулась в тишину собора.

Сердце судорожно колотилось, дыхание сбивалось, она обильно потела —не только под мышками, но и под грудью, и в складках живота.

* * *

Люси не стала курить с девушками, не пересчитала деньги в желтом конверте —он лежал на ее гримерном столике. Быстро одевшись, она убежала, пробормотав на прощание несколько неразборчивых слов. От квартиры в XII округе ее отделяло четырнадцать остановок метро —по времени это минут двадцать. Люси не открыла книгу, которую с увлечением читала вот уже три дня, —средневековый роман о трагической любви одной королевы, она все время забывала ее имя. Она не отозвалась на настойчивые притязания сидевшего рядом мужчины (он всю дорогу прижимался к ней коленом) —женатика, без возраста, судя по кольцу на левой руке. К ней вечно приставали в метро, а молодые щенки, пользуясь теснотой, даже ухитрялись приклеиться сзади и потереться об нее \"голодным\" твердым членом.

Когда Люси вышла на улице Монгалле, давно наступила ночь, зарядил мелкий противный дождик. Она побежала к подъезду своего дома, находившегося метрах в пятидесяти от станции метро. Дождю не удавалось освежить потно-липкую осень, пришедшую на смену пасмурному, слишком холодному лету. Люси рысью взбежала по винтовой лестнице, едва не сбив на третьем этаже с ног бабульку, закутанную в шаль, с собачкой в клетчатом комбинезончике. Окончательно задохнувшись, она добралась до своего шестого этажа, с трудом нашла ключи в сумке, протиснулась в узкий коридорчик, ведущий в единственную комнату, сняла, не развязывая шнурков, теннисные тапочки, сбросила мокрую от дождя и пота майку и плюхнулась, голая по пояс, перед ноутбуком.

От нетерпения Люси едва смогла дождаться подключения Интернета. Закурив, она глубоко затянулась, нервно выдохнула и поклялась себе, что купит карточку кабельного подключения. Так будет раз в двадцать, а то и в тридцать быстрее. Черт возьми, она может себе это позволить, деньги есть!

В ее почтовом ящике оказалось штук двенадцать непрочитанных посланий. Люси, нервно щелкая указательным пальцем по мыши —щелк, щелк, щелк, щелк, —нашла нужное: как обещал. С гулко бьющимся сердцем она нажала на клавишу. Адрес отправителя высветился в правой колонке: barthelemy.forgeat@hawabou.fr.

Она вскрикнула от радости. Глупо, конечно, но впервые с того дня, как подонок Джереми вышиб ее из дома, а возможно, и с тех пор, как она навсегда утратила девичьи иллюзии, Люси снова хотелось жить.

Глава 4

Йенн вышел к краю сцены и бросил взгляд на ряды: свободных мест в зале оставалось немного, хотя лекция должна была начаться только через два часа. О приезде Ваи-Каи в Бордо не сообщали ни афиши, ни рекламные проспекты, ни газеты, но зал пустующего старинного театра будет, как всегда и везде, набит до отказа. Разношерстное, но весьма сплоченное сообщество единомышленников постепенно пришло на смену маргиналам, посещавшим первые собрания, проходившие в домах приверженцев, в сараях и амбарах, в пустующих ангарах и маленьких зальчиках, где жители отдаленных деревень обычно проводили свои праздники.

Первые публичные выступления Ваи-Каи —так колумбийские индейцы из племени десана называют Духовного Учителя—вначале заинтересовали лишь кучку поклонников стиля \"техно\", кочевавших, на манер \"пьяных кораблей\", с одного рейва на другой: основы его учения —отказ от материальных благ, возврат к идее кругового времени, провозглашение незримой связи между видами —нашли отклик в душах кочевников и бродяг новых времен.

Сам Йенн впервые услышал проповеди Ваи-Каи в одном сельском доме, далеко на юге Франции, —он тогда был студентом третьего курса \"Sciences-Ро\" в Эксан-Провансе. Адепты идеи линейного времени назвали бы эту встречу совпадением или чистой случайностью, он же воспринял ее как логичную закономерность, как глубинную данность. Вот так же сходятся иногда звук, танец и химические процессы, позволяя нам часами пребывать в трансе. Это ощущение —стойкое и невероятно сильное —затуманило на некоторое время его ум, заставило ненадолго забыть о вечном желании понять.

Мотор его машины начал плеваться белым дымом, когда он ехал на очередную тусовку по ровной, выбеленной жарой дороге Прованса...

Дожидаясь, пока двигатель охладится, Йенн и его тогдашняя подружка предавались ленивой любви на одеяле в тени пинии и по соседству с муравейником. Он задремал, потом встал, надел шорты, открыл капот, обнаружил, что радиатор пуст, и отправился искать жилье на каменистой пустоши, где стрекотали кузнечики и трещали стрекозы. Минут через пятнадцать Йенн заметил вдалеке большое каменное строение, обсаженное кипарисами, —явно один из тех старинных сельских домов, что так любят перестраивать для себя голландцы, англичане и горожане, решившие \"вернуться к корням\". Он перелез через каменную стену ограждения и спрыгнул в тенистый сад, где журчали аж четыре фонтана —небывалая роскошь в этом засушливом районе.

Йенн причалил к весьма странной компании: некий оратор, по виду —американский индеец, что-то вещал, сидя в белом кресле, обращаясь к мужчинам и женщинам, а те внимали ему —кто рассеянно, кто с жадным интересом, причем из одежды на них были только купальные костюмы (некоторые же щеголяли нагишом).

Время от времени кто-нибудь отправлялся освежиться в сине-зеленой воде огромного бассейна и тут же, не вытираясь, возвращался на свой шезлонг. Никто как будто не обратил внимания на его присутствие, и Йенн, спокойно раздевшись и сняв очки, голым —плавок у него, естественно, не было —нырнул в бассейн.

Понаслаждавшись несколько минут блаженной прохладой, он обратил все свое внимание на оратора. Тонкие черты лица, обрамленного длинными черными гладкими волосами, глубина миндалевидных глаз, светящаяся медно-загорелая кожа, изящество движений и мягкая улыбка заинтриговали, притянули его, как ядро атома притягивает к себе любую частицу. Хорошо поставленным музыкальным голосом индеец призывал всех присутствующих покинуть распадающийся, разваливающийся мир, вселенную материальных благ, собственности, заборов, границ, банковских счетов и страховок и вернуться к священному замыслу первых дней Творения —воссоздать дом всех законов и вновь открыть для себя сказочные богатства двойной змеи.

—Вы его знаете? —спросил Йенн брюнетку лет двадцати, опиравшуюся локтями о бортик бассейна.

—Это Ваи-Каи, —ответила она. —Что, кажется, означает Духовный Учитель. Он вылечил сына хозяев этой халупы от лейкемии, когда от мальчишки отказались врачи. Вот они его и пригласили —в знак благодарности.

Девушка встряхнула головой, и с намокших волос по воздуху разлетелись капельки воды, разрисовав причудливыми узорами ее плечи, руки и грудь.

—Малыша-то он вылечил, но это вовсе не означает, что они готовы вот так взять да и бросить свое богатство, —добавила она сквозь зубы, указав подбородком на сад и постройки вокруг.

—А вы смогли бы от всего отказаться?

Вопрос Йенна подействовал на нее как укус шершня.

Она напряглась и бросила на него взгляд, в котором были гнев и отчаяние одновременно.

—Если я чем и владею, так только этим! —И она кивнула на свое золотисто-загорелое тело. —Я здесь, потому что состою в любовницах одного из их друзей, а этот ублюдок заявился с женой.

—Ничто не заставляет вас...

—Спать с ним? Оставаться здесь? Конечно, вот только я пока не нашла другого источника средств к существованию!

—Короче, вы и сами не готовы отказаться.

Она одарила его злобным, почти ненавидящим взглядом, но губы ее тут же сложились в горькую усмешку.

—А разве возможно отказаться от чего-то, чем, по сути дела, не владеешь?

Сидя по пояс в воде, они замолкают, чтобы послушать Ваи-Каи.-Кое-кто из гостей морщится, хмурится, встает и удаляется прочь от бассейна по аллеям, посыпанным красно-коричневым вулканическим песком.

Йенн узнает некоторых в лицо —теле- и кинознаменитости, писатели, творцы высокой моды, журналисты...

Эти люди —одетые или голые —могли бы разом осчастливить всех папарацци нашего мира.

Вскоре рядом с Ваи-Каи остаются лишь хозяева дома: обоим лет под сорок, и они явно разрываются между светскими обязанностями и благодарностью к своему гостю. Муж —он вот-вот проиграет в неравной схватке с жировыми отложениями! —встает и начинает переходить от одной группки друзей к другой, бормоча извинения и успокаивая. Жена —крашеная платиновая блондинка —остается лежать в шезлонге: ее загорелое обнаженное тело прикрыто купальной простыней, на губах застыла улыбка. Она усердно играет роль счастливой матери, боготворящей спасителя ее ребенка. Она, безусловно, предпочла бы, чтобы Духовный Учитель ограничился ролью целителя страждущих. Она наверняка надеялась, что он продемонстрирует изумленной аудитории несколько чудес (среди гостей есть люди, которые могли бы оказаться весьма полезными ее мужу-продюсеру!), но он с самого своего приезда Только вещает, обличая весьма жесткими —даже экстремистскими! —словами торгующих в храме, законы рынка и материальную выгоду. Его речь, больше похожая на политический манифест экологической партии, чем на духовную проповедь, весьма сильно раздражает влиятельных гостей и может окончательно погубить так тщательно подготовленный прием. Женщина не может выставить за дверь спасителя своего сына, так что ей остается лишь ждать, скрывая нетерпение, когда он наконец заткнется и отвалит, и надеяться, что ее мужу удастся умаслить и задержать в доме гостей, от которых напрямую зависят его карьера и их благополучие.



* * *



Заметив, что у него осталось всего трое слушателей —мать исцеленного ребенка, Йенн и его соседка по бассейну, —Ваи-Каи умолкает, встает и, не одарив хозяйку на прощанье ни словом, ни взглядом, направляется своей воздушной походкой к выходу из владений.

Йенн поворачивается к девушке.

—Сейчас или никогда. Отречься или сохранить.

Он выпрыгивает из воды, хватает шорты, очки, кроссовки, две бутылки минеральной воды со стола и кидается следом за Ваи-Каи. Почти догнав целителя, Йенн внезапно слышит у себя за спиной взрыв голосов:

—Тебе придется поискать другую шлюху, Джеральд!

Я смываюсь! Да, да, мадам, я обращаюсь именно к вашему мужу, Джеральду Месселье! Меня зовут Мириам Азерле! Вот уже восемь месяцев ваш драгоценный великий муженек трахает меня! Мерзавец обещал протолкнуть меня на кабельное телевидение: оставляю вас наедине —вам наверняка найдется что сказать друг другу!

Йенн видит, как растрепанная темноволосая красавица бежит к нему, держа в руке платье и босоножки, хозяйка дома окаменела от ужаса у фонтана, ее муж с сокрушенным видом трет подбородок, теребит нос, нервно почесывает яйца, Джеральд Месселье, высокий седой телеведущий, лежащий в кресле рядом со своей дородной женой (его облик так хорошо знаком всей Франции!), стремительно превращается в кисель, остальные гости дружно изображают Каменного гостя, короче, худшие опасения устроителей приема сбываются.

Йенн предлагает Ваи-Каи и Мириам подвезти их. Они возвращаются к его машине, срезав путь через пустошь, но стервозный радиатор отказывается заводиться, несмотря на две вылитые в него бутылки воды. Им остается только пройти пешком шесть или семь километров по извилистой дороге до ближайшей деревушки. Ваи-Каи идет легким шагом —он словно бы совершенно не страдает от немыслимой жары, лицо его остается сухим, пот не проступает на одежде —белой тенниске и своего рода холщовой набедренной повязке.

Мириам, подружка Йенна и Ваи-Каи располагаются на тенистой веранде кафе, а он отправляется искать механика. Тремя часами позже Йенн возвращается, сменив термостат радиатора, и снова предлагает индейцу и Мириам свои услуги перевозчика, чем вызывает явное недовольство подружки —она возмущается и требует, чтобы они немедленно отправились на рейв. К превеликому удивлению компании, Духовный Учитель вдруг объявляет, что тоже хотел бы послушать музыку и потанцевать.

—Но, это... это же \"техно\"! —предупреждает Йену.

—Ничего, был бы классный ди-джей! —успокаивает Мириам.

Временная подружка Йенна кидает на новую спутницу подозрительный взгляд: сначала она решила, что Мириам —баба этого индейца с невыговариваемым именем, но что-то не складывается в ее теории —то ли потому, что индеец похож одновременно на мужчину и женщину, то ли из-за взглядов, которыми эта красивая мерзавка пожирает Йенна.

Они доехали до места сбора тусовки по пыльным дорогам, то и дело сверяясь с копией карты, присланной организаторами фестиваля вместе с приглашением.

Фары машин, припаркованных на каменистой площадке, служили им маяками в ночи. Добравшись наконец до места, они кинулись к холодильнику, набитому бутылками содовой, разжились таблетками странного ядовито-розового цвета по десять евро за штуку и словили кайф —все, за исключением Ваи-Каи, который удовольствовался глотком воды. Ураган децибелов обрушился с неба, почти оторвав их от земной тверди. Они с головой погрузились в танец, они купались в трансе рядом с вопящими, жестикулирующими, размалеванными, переодетыми, раздетыми, экстравагантными, блестящими, потеющими тенями, и так продолжалось до восхода солнца под звуки яростного биения огромного \"техносердца\".

Как это всегда случалось с ним на музыкальном сборище, Йенн закрыл глаза и поплыл в океане басовых нот, разорвав связь с реальностью. Открыв же их на следующее утро, он увидел лежавшую рядом девушку —не ту свою случайную подружку (она наверняка смылась с кем-нибудь другим!), но Мириам. А он ведь помнит, что лежал рядом с ней —но не вместе! Или он ошибается? Во всяком случае, оба они были одеты. Свет утра освещал царившее вокруг пакостно-унылое разорение, столь характерное для \"послевкусия\" любой тусовки: недвижимые человеческие тела среди груды мусора —банок, бутылок, оберток и осколков.

Ваи-Каи терпеливо ждал, сидя на капоте машины и подняв глаза к небу, успевшему разогреться до белизны.

Он не произносил ни слова, но вокруг него собралась небольшая группка людей. С того самого дня Йенн и Мириам решили посвятить свои жизни Учителю. И выжидали еще пять дней, прежде чем стали любовниками.

Позже к ним начали присоединяться другие ученики —не только маргиналы, но и мужчины и женщины, перебиравшие одно учение за другим, но так и не нашедшие истины. В их сообществе, базировавшемся в Позере, было человек тридцать постоянных членов, они организовывали поездки Ваи-Каи с лекциями, проводили семинары в Мэньри —старинном замке, который реставрировал для них один из благодарных, чудом исцеленных Учителем пациентов. Семеро ближайших учеников, в том числе Йенн и Мириам, повсюду сопровождали Духовного Учителя. Общество \"Мудрость Десана\" открыло собственный сайт в Интернете, но стремительность, с которой слух о Ваи-Каи распространялся по Сети, удивила Йенна и всех остальных: более тридцати сайтов на разных языках мира были открыты исцеленными, о феномене Ваи-Каи яростно спорили, сведения о датах и местах проведения лекций распространялись со сказочной, даже пугающей скоростью, по цепочке, каждый уверовавший пользователь брал на себя труд известить как минимум десятерых своихзнакомых. Прозвища и неверно переданные варианты имени Учителя множились, как web-страницы: Вахи-Кахи, Вике, Мессия новых времен, Христос из Обрака...

Йенн находил эту неумеренность излишней и, следовательно, опасной: это могло выпустить на волю неконтролируемые силы, но обуздать происходящее не было никакой возможности. С каждым новым чудом, сотворенным Ваи-Каи, процесс разрастался вширь и вглубь. Газеты уже публиковали убийственно-разгромные или язвительно-ироничные статьи, обвинявшие Иисуса из Обрака в шарлатанстве, —и это несмотря на живых свидетелей из числа исцеленных! И Ассоциация врачей Франции уже требовала в передовой статье \"Вестника медицины\" привлечь к суду псевдоцелителей за то, что они пользуются доверчивостью народных масс, как это делали до них двадцать лет назад филиппинские хилеры. Йенн, проведя \"разведку боем\" в кругах медиков-онкологов, точно понимал, что все эти идеи и суждения —только прелюдия, \"артподготовка\" перед решающим наступлением, призванная подогреть общественное мнение. Их сообщество находилось под пристальным вниманием фискальных органов и должно было со всей возможной тщательностью расходовать пожертвования, которых с каждым днем становилось все больше.



* * *



—О чем ты задумался, Йенн?

Он так глубоко ушел в свои мысли, что не услышал шагов Мириам за своей спиной. В глубине сцены техники проверяли микрофоны и освещение. Маленький театр был теперь практически полон, толпа с боем брала балконы, хотя владелец, по соображениям безопасности, категорически запретил пускать туда публику.

—О нас, —ответил Йенн. —О нашей встрече.

На мгновение он снова увидел Мириам в бассейне, в саду дома в Провансе: намокшие волосы, пухлые щеки, округлые плечи —чувственность, от которой перехватывает дыхание.

—Я хочу задать тебе вопрос...

Мириам собрала свои темные волосы в конский хвостик —прическа открывала тонкие черты ее лица, подчеркивала красоту зеленых, с золотыми крапушками, глаз. За те годы, что она повсюду сопровождала Духовного Учителя, Мириам похудела, перестала быть похожей на свежеиспеченную булочку, но Йенну она казалась теперь еще красивее. Она почти никогда не говорила о своей прежней жизни —не вспоминала ни о подростковых безумствах, ни о неприятностях с законом, ни о родителях-алкоголиках, ни об \"увлечении\" кокаином и героином, ни о попытках свести счеты с жизнью, ни о яростных сражениях за место под солнцем, когда она продавалась самым щедрым, ни о своих связях со знаменитостями обоих полов, ни о тех грязных гнусностях, на которые соглашалась, надеясь хоть на миг согреться в лучах чужой славы.

Мириам обвела широким жестом крошечный зал забитого людьми театра.

— Если бы я тебя попросила... мог бы ты... мог бы отказаться от всего этого?

Давая себе время подумать, Йенн привычным жестом поправил очки. Ее вопрос был начисто лишен смысла: если тебе выпала немыслимая удача —жить рядом с самым великим человеком, родившимся на Земле за последние две тысячи лет, —ты и на рдно мгновение не задумываешься о том, чтобы уйти, ты упиваешься его словом —и не можешь утолить жажду, ты питаешься самим его присутствием, его смехом, его гневом, ты остаешься в его тени, пока его свет не ослепиттебя, пока его огонь не поглотит тебя...

—Почему... к чему этот вопрос? —наконец произнес он.

—Однажды ты спросил меня о том же. И я ответила, что человек не может отказаться от того, чего еще не имеет.

—Но я говорил о другом...

—Ответь мне!

Он не успел погрузиться в бездонную зеленую глубину глаз Мириам. Шум и гвалт вокруг вынуждал их повышать голос, и Йенн опасался, что зрители, сидящие в первых рядах, услышат этот разговор. Он не собирался создавать у публики превратное представление о ближайшем окружении Ваи-Каи, справедливо полагая, что не должен подставлять Учителя, ибо люди судят о нем в том числе и по его ученикам и сподвижникам.

—Мы только учимся самоотречению и...

—Не засирай мне мозги всей этой хренью! —вспыхнула Мириам. — Собственнический инстинкт проявляется не только в жажде материальных благ. Труднее всего разрушить невидимые стены!

—Что ты хочешь этим сказать?

Она вздохнула, пожала плечами, повернулась и исчезла в кулисах. Он хотел было кинуться следом, успокоить ее поцелуем, объятием, но остался стоять, где стоял, наблюдая за толпой, ожидавшей Духовного Учителя.

Внезапно из сумятицы его мыслей выплыл ответ на вопрос Мириам: если бы ему и правда пришлось делать выбор, он без тени сомнений отказался бы от нее.

Глава 5

Женщина жила в XIV округе, на улице Алезиа, и находилась под постоянным наблюдением. Матиас за пару минут вычислил четверых легавых —они дежурили в двух машинах рядом с ее домом.

Он увидел свою дичь в высокой арке ворот: женщина в огромном ямайском тюрбане на белокурых волосах выглядела лет на десять старше, чем на снимке Романа, лицо было морщинистым, осунувшимся, ожесточившимся.

Ее сопровождали два телохранителя —парни явно работали на частную охранную фирму. Если эти гориллы вообще с ней не расстаются —а так оно, скорее всего, и есть, —ему, возможно, придется убить одного из них, а то и обоих: в таком случае сто пятьдесят штук, предложенные Романом, не такая уж выгодная работенка.

Дом будущей жертвы Матиаса стоял во внутреннем дворе: с тыла его прикрывал небольшой сквер, где росло штук двенадцать окаменелых деревьев. Проинспектировав почтовые ящики, Матиас быстро выяснил, что женщина живет на шестом этаже. Чтобы не привлечь к себе ненужного внимания, Матиас один раз поднялся по широкой витой лестнице, устланной пушистым ковром, осмотрел лестничные клетки, отметил для себя стальные двери и наличие в каждой второй квартире охранной сигнализации.

Матиас обошел и седьмой этаж —комнаты для прислуги, где нашел люк, ведущий на крышу. Пылинки танцевали в луче света, проникавшем через дощатый потолок и освещавшем коридор: двери давно пора менять, как и позеленевшую от времени раковину с проржавевшим краном. Задыхаясь во влажной духоте мансарды, Матиас убедился, что омерзительно-грязная крышка легко поддается, после чего спустился этажом ниже и сел в узкий боковой лифт с решетчатой дверью, чтобы попасть на первый этаж.

Он столкнулся со своей целью у входной двери —ее по-прежнему сопровождали мордовороты-телохранители.

Вот кретины —думают, им платят не только за охрану, но и зато, чтобы носили за бабой ее бебехи. Грубейшая ошибка: вытащи сейчас Матиас свой глок, они не успели бы среагировать. Телохранителю выносливости и ловкости требуется ничуть не меньше, чем наемному убийце: руки должны быть свободны —всегда, следует быть начеку —всегда необходимо пребывать в боевой готовности, чтобы опередить соперника хоть на мгновение, —всегда. Эти двое, с их тупыми звериными лицами, тяжелыми кулачищами и угодливостью мальчиков с высшим образованием, не заметили бы подкравшуюся смерть, если бы не спустившаяся в этот самый момент по лестнице пожилая пара: они направились к женщине, приветствуя ее громкими восклицаниями.

На долю секунды жертва встретилась взглядом с Матиасом в тусклом свете холла, но он успел поймать выражение ужаса в серо-голубых глазах. Выражение затравленного зверя, который в каждом человеке, в каждом незнакомце видит хищника, палача. \"Да-да, старушка, —пробормотал себе под нос Матиас, —ты угадала, правильно все просекла, именно я влеплю тебе пулю в лоб...\" Он не знал, по какой причине боссы Романа решили устранить эту тетку. Да это и неважно, так или иначе, баба им насолила: возможно, она следователь прокуратуры, или адвокатша, или стукачка, или раскаявшаяся шлюха, знающая достаточно, чтобы держать \"на крючке\" кое-кого из крупных шишек.

Всю вторую половину дня он шатался по округе, купил в книжном магазине два комикса и видеокассету с мультфильмом, поздно вечером поужинал в маленьком китайском ресторанчике, пропитавшемся запахом сои. У Матиаса не было ни четкого плана, ни даже мысли о том, как он будет действовать, зато точно знал когда —конечно, ночью, вернее, в тот странный, зыбкий час, когда умирающая ночь и нарождающийся день сливаются воедино в грязно-сером объятии, когда даже самые внимательные и цепкие расслабляются, когда любая мысль сама собой превращается в сон, в мечту.

Он был настоящим сыном ночи, существом, питающимся мраком, так что решение выплывет из темноты, как подарок его матери и любовницы. Она ни разу его не предала, всегда уберегала от безумств и ошибок, скрывая от глаз людей и света их фонарей. Она предупредит его, когда настанет час великого потрясения, когда она решит задуть могучим дыханием огонь жизни на Земле.