— Ладно, — суровым басом сказал старший из маленьких зверьков. — Говори давай, что делать.
Тем же вечером они вышли в путь: молодым зверькам было даже интересно отправиться в путешествие на ночь глядя, тем более, что о Жестоком Мире они по молодости лет имели еще довольно смутное понятие — знали только, что некоторые отважные зверьки там бывали и всякий раз благополучно возвращались, наведя шороху. По дороге через зверюшливый городок, где зверьки с тайной завистью оглядывали аккуратные домики, садики и огородики, зверюша сытно накормила зверьков у себя дома и прихватила еще одну корзиночку с пирожками, не забыв и бутыль домашней наливки — подкрепить несчастного пленника. Она ни на секунду не усомнилась в том, что сможет освободить его. Мысль о том, чтобы захватить в целях самообороны хотя бы кухонный ножик, не посетила ее круглую пушистую голову, поскольку Господь не одобряет насилия и уж верно найдет способ устроить все так, чтобы зверюше не пришлось брать греха на душу.
Долго, долго шли они безводными, бесплодными землями: десять километров — это часов пять самого быстрого пути для маленькой кофейной зверюши и шести совсем мелких зверьков. Зверьки принимались жаловаться и ныть, но зверюша либо поила их соком из бутылочки, либо принималась петь веселые песенки.
— Чего петь-то, — ворчал старший зверек. — Чего хорошего-то, — однако послушно подбирался, бодрился и, сам того не желая, принимался шагать в такт.
Только на рассвете зверьки во главе со зверюшей достигли Жестокого Мира и тайными тропами, которые отчего-то оказались известны зверюше (видимо, зверюшливые мамы и бабушки еще в детстве рассказывают им все о Жестоком Мире, чтобы зверюша была готова встретить опасность во всеоружии), прошли в глубь ужасного зверцового леса. Таясь за деревьями, хоронясь за кустами, дошли они до первого зайца, с которым зверюша быстро поговорила по-заячьи и выяснила, что как раз сегодня он чудом спасся из плохо сплетенного силка. Об остальном зверюша догадалась сразу: плести силки в этом лесу умело только одно существо, и только оно могло догадаться плести их так, чтобы попавшийся спасся. Переговорив с белками, скачущими повсюду, зверюша узнала, где находится антошкина поляна, и с ужасом поняла, что зверька содержат в яме. Наконец, пробегавший мимо жучок-древоточец, хоть и паразит, но с зачатками совести, сообщил зверюше, что для спасения Антошки у нее не так много времени.
Маленькие зверьки ужасно боялись, но зверюша прекрасно понимала, что без них не справиться: если надо будет отвлечь зверца, караулящего яму, ей придется бежать и петлять между кустов (зверюши бегают отлично), а шести зверькам в это время надо будет тащить Антошку из ямы. Отправить кого-то из них отвлекать зверцово внимание она, естественно, не могла: зверюши всегда берут на себя самые опасные задачи. На третью ночь своего ужасного, полного опасностей путешествия зверюша и зверьки решились действовать и затаились в кустах, — как вдруг Бух стремглав куда-то унесся, и зверюша поняла, что Антошка тоже не дремлет. Минуту спустя из ямы вылетела железная кружка, привязанная за ручку к длинной лиане; зверюша и сама на всякий случай сплела небольшой канатик, но не была уверена, что он выдержит зверька. Все-таки плести канаты и сети зверюши умеют гораздо худе, чем шить, штопать и доить.
— Зверек! — восхищенно прошептала зверюша, сколняясь над ямой. — Зверек, какой ты умный!
Не прошло и пяти минут, как избитый и изголодавшийся Антошка показался над краем ямы и, из последних сил размахивая хвостом для создания реактивной тяги, выбрался наружу. Даже в похудевшем виде он был довольно тяжелый — зверюша и зверьки еле вытащили его.
— Бежать, — хрипло выдохнул Антошка. — Сейчас этот припрется… со своей дурой…
Он не успел даже поблагодарить своих спасителей. Впрочем, торопить маленьких зверьков было излишне: они дернули с поляны с такой скоростью, что чуть не запутались в лиане. За ними, тяжело дыша и сопя, с трудом поспевали зверек со зверюшей.
Едва они скрылись за деревьями, как на поляну вернулся Бух со своей Дикой.
— Вот, — отдуваясь, сказал он. — Сиди смирно, он тебя это… срисует. На меня переведет.
— Подожди, я накрашусь! — пискнула зверка. — Нельзя же так…
— А, ладно, — махнул лапой зверец и заглянул в яму. — Ну слышь, ты там… фуфло меховое! Я тут подумал… я тебя поднимать не буду, сбежишь еще. Я тебе ее отсюда покажу, а потом сам к тебе спущусь. И не дай Бог не похожа выйдет — я утра ждать не буду, прямо в яме тебя замочу!
— Дудки! — хотел было крикнуть Антошка из-за кустов, но кофейная зверюша зажала ему рот большой пушистой лапой, а потом сунула бутыль с наливкой, чтобы рот его был занят.
— Э! — заорал Бух. — Ты где?!
Только тут он заметил, что в яме было пусто.
— Удрал, — сказал он обреченно. — Совсем… Вот лох, а? Вот тварь шерстяная! Никакой благодарности! Кормили… работу дали… зверца сделать хотели… Вот скотина! Никаких чувств! А все ты! — обернулся он к зверке Эвридике, хотя она-то тут была вовсе ни при чем. — Все ты, тварь! «Я накрашусь!», «Хочу портрет!», «Хочу спать», «Голова болит»… У, дрянь! Ведь теперь меня ж самого в яму — за то, что я его не устерег! Ща как врежу тебе по рылу! — но конца этой безобразной сцены зверьки и зверюша не увидели, поскольку ползком, стараясь не хрустнуть веткой, пробирались через колючие кусты.
Светили звезды, и дружественные светлячки перепрыгивали с травинки на травинку, освещая им путь. Спасенные белки и зайцы вели их самой безопасной и короткой дорогой к выходу из леса.
— А чего ж вы не сбежите отсюда? — спрашивал зверек. — Тут же невозможно!
— Мы можем жить только в лесу, — грустно отвечали зайцы и белки. — А тут кругом бесплодные земли.
— Как же вы их терпите?! Давно бы переубивали всех!
— Переубиваешь их, — жалобно вздыхала мелкая лесная живность.
— А может, перевоспитать? — пискнул сзади самый маленький зверек.
Молчала только зверюша. Зверюши знают, что в мире есть вещи, которых не переделаешь, и существа, которых не перевоспитаешь. Единственное, что мы можем, — это проходить мимо них как можно тише, осторожно освещая свой путь и стараясь никак не пересечься с самодовольным, черным, неисправимым злом.
Рано или поздно оно само себя сожрет.
Кстати, кофейную зверюшу тоже звали Антошкой. Полное ее имя было Антонина. Выяснилось это уже в зверьковом городке, когда она ухаживала за спасенным зверьком, целую неделю приходившим в себя.
Благодаря своему твердому характеру и кофейному цвету она оказалась одной из немногих зверюш, которые после свадьбы переезжают в Гордый. У них там даже небольшой клуб, где они делятся опытом укрощения своих зверьков. Кофейная Антошка устроила там школу для маленьких зверьков, где учит их в том числе и заячьему языку, который может всегда пригодиться, и простейшим приемам маскировки. Что касается зверька Антошки, он утверждает, что, сидя в яме, понял что-то чрезвычайно важное, и даже намекает иногда, что всякому зверьку невредно бывает посидеть в яме, чтобы это понять.
Кофейная зверюша, слушая его, только качает головой. Она прекрасно понимает, что сидеть в яме вовсе необязательно, а рекомендовать это другим — вообще последнее дело. Либо ты и так все понимаешь с самого начала, только прячешься до поры от этого понимания, — либо не понимаешь никогда и ничего. Поэтому, когда Антошка по старой памяти нажуется хрени или напьется настойки из дурак-травы, кофейная Антошка никогда не лупит его мокрым полотенцем, а только сидит рядом и убедительно говорит:
— Ну зверек! Ну нехорошо!
«Пушистое фуфло», — хочет проскрежетать в ответ зверек, мучимый похмельем, но тут же вспоминает про что-то важное и стонет:
— Да не буду я больше… ох!
А зверюша поит его водичкой и, разумеется, верит. Зверюши всему верят, потому что все девчонки дуры.
СКАЗКА О ПАСХЕ
Каждую весну, обычно в конце апреля, зверьки слышат веселый благовест, доносящийся из зверюшливого города. Это зверюши идут отмечать свой главный праздник, который они любят даже больше Нового года, — а именно Пасху, радостный день Христова воскресенья.
Впрочем, задолго до Пасхи в зверьковый город доносятся ни с чем не сравнимые запахи. Зверюши готовятся пировать после долгого поста. Этот процесс называется у них разговлением. Они говеют почти весь апрель, а в последнюю неделю перед Пасхой не едят ничего, кроме хлеба и воды. Зато уж готовят самозабвенно. Они делают творожную массу, украшенную цукатами и щедро уснащенную изюмом, ставят желтое куличное тесто и красят яйца во все цвета радуги, а иногда даже в такие, которых в радуге нет. Зверюши — великие мастерицы по части покраски яиц. Они варят их в луковой шелухе, отчего яйца становятся мраморно-желтыми, прикладывают к ним свежую петрушку или укроп, а сверху обтягивают чулком, и даже капают на скорлупу свечным воском, чтобы получались интересные узоры и древесные рисунки.
Отдельные зверьки, уже перешедшие в город зверюш на постоянное жительство, приглашаются зверюшами для дегустации, потому что сами они, как правило, воздерживаются от еды до самой пасхальной ночи.
— Что, зверек, — озабоченно спрашивает зверюша, отдавая зверьку самый кривобокий куличик из большой партии, — хорош ли куличик?
— Ммм… весьма! — отвечает зверек, жуя.
— А мне кажется, что будто суховат?
— Надо распробовать, — снисходительно говорит зверек и отъедает еще.
— А пропекся?
— Как будто… впрочем, не знаю. Надо бы побольше кусочек.
— А цукатик чувствуется? Чувствуется цукатик?
— Пока не попался, — пожимает зверек плечами. Он-то знает, куда пропадают в течение года цукатики зверюш, бережно откладываемые для кулича.
К утру Страстной Пятницы уже все готово. Сияют помытые окна, томятся под гнетом пасхи, прячутся под полотенцами куличи, сверкают цветными боками яйца, и зверюши, сраженные долгими трудами, валятся без лап под стеганые одеяльца.
Днем глухо гудит колокол, и зверьки, охваченные смутным томлением, не могут усидеть на месте, и чувствуют, будто их колют иголками, — закрывают, наконец, окна, чтобы не гудело, и бросаются на диван с книжкой «Сто лучших анекдотов о зверюшах». Но анекдоты кажутся им глупыми, и книжка летит под стол, и зверек не может правильно понять странное свое томление, и забрасывает его кусками копченой колбасы.
И все равно не усидеть ему дома. Зверек выбегает на улицу, где легкий ветер носит первую весеннюю пыль, и лезут из-под земли лапы клевера, и грозят кулачки одувановых бутонов, и солнце горит на куполе Преображенской церкви.
Навстречу ему тянутся зверюши, печально опустившие уши, и прячут носы в лапах.
— Что вы, зверюши, такие тухлые? — спрашивает зверек, но одни проходят мимо, а другие безнадежно машут лапой, и самая маленькая зверюша, всхлипывая, отвечает:
— Похорони-или!
Зверек долго не может понять, что же это значит, но ему объясняет другой, седоусый зверек, что в этот день зверюши всегда хоронят своего Господа, чтобы встретить Его на третий день воскресшим.
— Какие странные зверюши, — изумляется зверек. — Знают же, что воскрес, и все равно плачут. Прям как маленькие.
Зверьки думают, это такая игра.
Посещая в эти дни родной зверьковый город, зверьки рассказывают о праздничных приготовлениях.
— То есть ужасти, братцы мои, сколько в этом году будет куличей и яиц!
— Жрать, значит, будут? — спрашивают зверьки.
— А как же! То есть прямо обожрутся!
— Ага, — говорят зверьки. — Весь месяц, стало быть, худели, а теперь отрываются.
— Они не худели! — поясняют зверьки-ренегаты. — Они таким образом делают приятное своему Господу.
— Ха-ха-ха! — гогочут злые зверьки, хватаясь за подведенные животы. — Не жрали, потом нажрались и думают, что это приятно Господу!
— А чего еще жрать-то будут? — глотая слюни, спрашивают менее злые зверьки, которым втайне очень нравится зверюшливый образ жизни.
— Вот такие творожные горы! — показывают гости. — И все это, братцы мои, с буквами ХВ.
— Что бы это значило? — начинаются кощунственные домыслы, на которые зверьки, как известно, большие мастера. — Хвост вырос? Хозяйство восстановлено? Ходить воспрещается?
Зверьки, переехавшие в город зверюш, краснеют и смущаются. Они уже отвыкли от рискованных каламбуров и не склонны так уж сильно издеваться над зверюшами, потому что давно знают, какие они, в сущности, хорошие. Но показать таковую сентиментальность перед бывшими товарищами им стыдно — ведь все они настоящие мужчины, стесняющиеся сильных чувств. А жалеть девчонок — вообще последнее дело.
— Ну ладно, — презрительно говорят наконец особенно стойкие зверьки своим соблазненным товарищам. — Идите к себе, а мы продолжим свою строгую мужскую жизнь. Настоящую. С приключениями и опасностями, без тупой веры в идиотские глупости, нужные только дуракам и недоумкам.
Смущенные зверьки возвращаются в город Преображенск, а гордые жители города Гордого на опустевшей базарной площади (во дни печальные Великого Поста зверюши, как правило, не торгуют) долго еще принюхиваются и прислушиваются.
— А из чего, собственно, делается кулич? — как бы между делом спрашивает самый молодой зверек.
— Ну… там… тесто всякое…
— Ваниль, — с готовностью добавляет зверек поопытней.
— Изюм еще они кладут!
— Цукатики…
— Вот дуры, вообще! Мало им изюма, еще цукатики!
— Цедру лимонную. Трут лимон на терке, а образовавшимся посыпают.
— Гы! Лимон! На терке! Вы слыхали?!
— А сверху глазурь.
— А, это я знаю! — торопится рассказать маленький зверек. — Это я, дяденьки, пробовал! Это они варят сахар с добавлением шоколада, и когда данная жидкость загустеет…
— Молчи, несмышленыш! — с непонятным раздражением обрывают его старшие зверьки. Они не в силах более этого слушать.
— А пасха-то, собственно, из чего? — после неловкого молчания спрашивает еще кто-то.
— Обычная сырковая масса, — презрительно бросает седоусый зверек.
— Нет, нет, необычная! — тарахтит просвещенный маленький зверек. — А вовсе даже с орешками, изюмом, черносливом и курагой, с использованием сливок, с большим количеством ванилина и сахару, и в специальной формочке в виде горки…
— Да чего ты завидуешь! — с негодованием осаживают малютку. — Ты что, к зверюшам захотел, что ли?
— К зверюшам я, дяденьки, не хочу, — оскорбленно отнекивается маленький зверек. И добавляет почти шепотом:
— Но кулича, дяденьки, очень хочется.
Некоторое время зверьки молчат, сопят и скребут лапами сухую пыль базарной площади.
— Но они же сами каждый год зовут! — как бы возражая кому-то, замечает один сравнительно юный зверек.
— Да они всегда зовут! И всегда на жрачку! Придешь, пожрешь, а ты уже свидетель Иеговы.
— Почему Иеговы, — рассудительно говорит седоусый зверек. — Зверюши исповедуют византийскую версию православия… подчиняются, насколько мне известно, патриарху… Придерживаются символа веры Никейского собора и расходятся с католиками по догмату о филиокве…
— Чаво? — с негодованием спрашивает краснолицый зверек пролетарского происхождения. — Ты где этих гадостей нахватался?
— Книжки, — пожимает плечами седоусый зверек. — Врага надо знать… и вообще, там есть занятные особенности, у этого учения… Нельзя отрицать некоторой выразительной силы…
— Тьфу! — восклицает краснолицый. — Так иди и поклонись им, филеокве небритое!
Седоусый зверек отходит в сторону, незаметно смещается в сторону моста и вскоре исчезает за речкой.
Между тем в зверюшливом городке полным ходом идут приготовления. Нарядные зверюши с разноцветными бантиками на хвостах собираются в церковь, где зверюшливый батюшка будет говорить особую пасхальную проповедь о попрании смерти и победе над адом.
— А я знаете чего придумал! — восклицает самый шустрый зверек. — Давайте, братцы, дождемся, как у них в церкви зазвонят на полную мощность, а сами быстро к ним пройдем и в дома заберемся! Они сами-то в церкви, а куличи-то дома стоят! Они приходят, а куличей-то и нету! Они как заревут! — И зверек радостно хнычет, изображая разочарованную зверюшу.
— И то! Ловко!
— Она, дура, месяц голодала, думала — куличик! Она приходит, и вот ей куличик!
— Рот-то раскроет, а жрать и нечего!
— А тут мы выбежим и загогочем!
— Еще и напужаем!
— Ну, мы немножко-то ей оставим, — снисходительно говорит какой-нибудь мягкий зверек.
— Да очень надо, все-то съедать! Его много и не съешь. Мы только понадкусаем.
— Глазурь слижем! — пищит маленький зверек и облизывается.
— Айда, братцы!
— Только замаскируемся, — предусмотрительно говорит самый воинственный зверек, начальник разведки города Гордого. — Обвешаемся все зелеными ветками, чтобы, значит, они подумали, что это лес шумит.
— А это мы идем! Ай, ловко!
Зверьки быстро настригают березовых веточек, делают из них букетики и, замаскировавшись таким образом, медленно идут в сторону города зверюш. Однако маскироваться им быстро надоедает, да и недостойно это как-то — прятаться во время набега. Они должны явиться к зверюшам как правые, ничего не боящиеся, как носители истинно передового учения приходят к отсталым поселянам, живущим в лесу и поклоняющимся колесу.
— А давайте и мы чего-нибудь спразднуем!
— Чаво бы это нам спраздновать, — задумывается краснолицый зверек.
— А вот хоть то, что май настал! Пришло первое мая!
— И что это за праздник? — скептически спрашивает кто-нибудь умный. — Первое число каждый месяц бывает…
— Но нас же никто не заставляет каждый месяц праздновать! Мы только сейчас, когда нам нужно им показать… Давайте, робя, напишем плакаты и так пойдем. Дескать, Первое мая, ура!
Зверьки быстро и криво пишут красной краской всякие зверьковые глупости типа «Первое мая — праздник труда, пьяный проспится, дурак никогда!», «Кто не топает, тот не лопает» и странный лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Последнее они вычитали в книжках. Зверьки понятия не имеют, кто такие пролетарии, и думают, что это перелетные птицы, которые, пролетая на юг, объединяются в косяки; но так как лозунг звучит очень красиво, они пишут и его. Зверьки вообще любят непонятные слова. Направляясь со своими транспарантиками в сторону зверюш, они оглушительно стучат в барабанчики и стараются как можно громче топать, чтобы потом с полным правом лопать. Встречные зайцы в ужасе разбегаются от этого красного шествия, а дятлы, чувствуя близкую им идеологию, радостно долбят носами по всем окрестным деревьям.
Впрочем, в Преображенске такой толпой никого особенно не испугаешь: на улицах пусто. Все зверюши в это время с большим воодушевлением слушают пасхальную проповедь и, держа на руках зверюшат, зажигают свечки от благодатного огня, специально к ним привезенного. Зверьки же, радуясь своей хитрости, проникают в зверюшливые домики и, ведомые ванильным запахом, мгновенно устремляются на кухни. Здесь их ждет серьезное разочарование. Куличей нигде не видно.
— Спрятали!
— Это их предупредил кто.
— Или сами догадались.
— Да ты плохо смотрел!
— Ну, иди сам смотри!
Проблема в том, что зверюши берут куличи с собой — в храм. Они их святят. Зверьки понятия не имеют об этом обычае (и, что особенно интересно, повторяют свою ошибку ежегодно).
— Да куда ж они их подевали?!
— В подполе смотрел?
— Смотрел! Только картошка!
— А в плите?
— Сковородки!
— А на окне?
— Цветы!
— Неужели все съели? Быть того не может!
— Может, может! Это они нарочно, чтобы нам не досталось! И тут же в храм побежали молиться, чтобы не было заворота кишок!
Это ужасное зрелище — зверюши стремительно поглощают куличи, чтобы они не достались пришельцам, — приводит зверьков в такое неистовство, что они начинают рычать.
— Сами же звали!
— Каждый год зовут!
— Эти на все готовы, лишь бы зверька высмеять! Поставить в максимально идиотское положение!
— Ни за что больше сюда не приду-у! — плачет самый маленький зверек.
Но в это самое время зверюши начинают возвращаться их храма. Рядом с ними, держась за юбочки, вышагивают радостные, празднично одетые зверюшата. Звеюши несут домой свечки и нарядные, только что освященные куличи. Они предвкушают радости разговления, имеющего смысл, конечно, только после поста.
— Идут! — кричат зверьки.
— Несут! — кричат другие зверьки, более зоркие.
— Не сожрали! — с облегчением понимают незваные гости города Преображенска.
— Ой, зверьки! — радостно говорят зверюши, видя, что в Преображенске заметно прибавилось народу. — Как хорошо, что вы пришли! Христос воскресе!
— Воистину… то есть мы хотели сказать, что мы в курсе, — с вызовом заявляют отдельные зверьки.
— Мы, как вы знаете, не разделяем ваших взглядов, — скромно заявляет седоусый зверек, набирая воздуху для обширного «но».
— Все это только пережиток, проистекающий от страха перед жизнью и невозможности правильно объяснить грозу, — с умным видом замечает маленький очкастый зверек, тоже прочитавший в жизни несколько книжек. — Что до бессмертия, то современная наука начисто отрицает…
— Но кулича она не отрицает, — поспешно добавляет зверек постарше. — В объективной реальности кулича она не сомневается.
— Кулич можно эмпирически пощупать…
— Попробовать…
— Полизать…
— Скорее же! — хором требуют зверьки.
Зверюши несколько смущены таким куличным усердием. Они как-то и не предполагали, что куличи так важны, что самое главное — это куличи, что зверьки прибежали не ради праздника, а только ради куличей с глазурью. Накануне зверюши были у всенощной, и ходили со свечками в крестный ход, и вернулись домой со светящимся в ночи пасхальным огнем. И утром еще были у обедни, и даже забирались на колокольню звонить, оглядывая покрытые нежной зеленью окрестности. И спускались с колокольни по шатким ступенькам счастливые, оглохшие, с полными головами гудящих шмелей, и улыбались, напевая про себя «Христос воскресе из мертвых», и только тогда уже неторопливо шли домой разговляться.
Зверюши накрывают на стол. Стелят праздничную белоснежную скатерть, ставят крашеные яйца и пирамидку пасхи, и куличи, и рыбку, и блины, и сыр, и икру, заранее закупленную и тщательно сберегаемую к празднику, и всякую другую вкусность, и непременно цветочи. Но тут же снуют зверьки, большие и маленькие, тащат вилки, тащат чашки, волокут ножи, насвистывают глупые песенки, таскают за хвосты маленьких зверюш и прячутся под скатертью, чтобы хватать всех за ноги.
Зверьки лопают куличи без всякой благовоспитанности, и лезут ложками в пасху, и забрасывают стол разноцветной скорлупой. Зверюши смотрят на них большими глазами и надеются, что это все поведет зверьков к истинной вере, а стало быть, можно и потерпеть таковую бесцеремонность.
— Вот чего никогда мне не понять, — говорит, наконец, седоусый зверек, выставляя кверху отъетое пузо, — так это ваших праздников. Что за радость — позавчера умер, сегодня воскрес, и так каждый год. Неужто ж непонятно, что не позавчера умер, а две тыщи лет назад, и не сегодня воскрес, а тогда же, что праздновать-то?
Зверюши хмурятся.
— У Бога тысяча лет как один день, — говорит наконец одна.
— Демагогия, — кривится один молодой зверек, не забывая намазывать кулич пасхой.
— Но ведь день рождения ты празднуешь, — урезонивает его зверюша-ровесница. Они с этим зверьком когда-то играли вместе, и зверек вполне по-человечески реагировал на ее рассказы из Священной истории, но прошли годы, изменившие его отнюдь не к лучшему. В подростковой зверьковой среде отчего-то принято вести себя как можно хуже и полагать это признаком мужества.
— День рождения! — насмешливо тянет зверек. — Я же вот он! А где Бог?
— Придет — увидишь, — язвит юная ядовитая зверюша, которой жители города Гордого побаивались еще в бытность ее аккуратной девочкой в красном платьице. Она и тогда за словом в карман не лезла, и сегодня сурово отшивает воздыхателей. — Мало не покажется.
— И как это можно в церкви хоть что-то вообще испытывать, кроме зевотной скуки, — говорит ее сосед, другой зверек, вообще-то скромный, но не желающий отставать от приятелей.
— И службы-то какие длинные, длинные, нудные, сил нет, — замечает третий.
И так каждый по очереди говорит какую-нибудь гадость, пока самая толстая зверюша не встает грозно с половником.
— А ну, зверьки, — говорит она, — кому…
Зверьки замирают, прижав уши. Они знают, что дискутировать со зверюшами можно лишь до определенного предела, а потом лучше переходить на темы вроде погоды. Но зверюша быстро берет себя в лапы, потому что в самый главный праздник задираться не положено.
— Кому черешневого компота? — заканчивает она миролюбиво.
Зверьки расслабляются, широко улыбаются и тянут кружки за компотом. Всем известно, что зверюши — великие мастерицы печь пирожки с черешней, варить из нее компот и сушить ее на газетке до состояния приятной вялености.
— Да, компот, — говорит мечтательно самый маленький зверек, — это… компот!
— Это вам не теорию разводить, — вторит его папаша.
Зверьки высокомерно переглядываются и кивают — мол, что взять с Преображенска…
Одна молодая, но мудрая зверюша замечает эти переглядки и широко улыбается.
— Вообще-то, зверьки, — замечает она небрежно, — нам, зверюшам, даже и в радость послушать, как вы тут хулите нашу веру.
Зверьки настораживаются.
— Это почему? — спрашивает самый красномордый.
— Да потому, что это все мимо темы. Если вы считаете, что никакого Бога нет, — вам же хуже. Вы думаете, что не надо в храм ходить, — и пожалуйста! Вам кажется, что не надо поститься, — и замечательно, наше вам с кисточкой! — Зверюша гордо помахивает кисточкой на хвосте. — Считайте, что мы просто так договорились. Потому что без веры куличи не имеют никакого вкуса.
— Как это — не имеют вкуса! — галдят потрясенные зверьки. — Ты, зверюша, говори, да не заговаривайся! Что же мы все тогда чувствуем?
— У меня вот с цукатиком!
— А у меня с корицей!
— И такой пышный!
— Да это все разве вкус! — спокойно говорит зверюша. — Это так, жалкое подобие. А вот если перед этим месяц попоститься, да сходить в храм, да освятить, да самое главное — вкушать с верой… Тогда — это да. Правда, девочки?
— Правда, правда! — радостно пищат зверюши на разные лады, понимая, что убедить зверьков в благотворности веры можно только через куличи. Они откусывают по кусочку, заедают пасхой и восторженно заводят глаза.
— Ни один зверек, — назидательно говорит ядовитая зверюша, по имени, кстати, Таня, — никогда не почувствует такого вкуса, потому что все зверьки… сказала бы я, кто все зверьки, но не хочу в святой день.
— Нет, ты скажи, скажи! — задирает ее сосед.
— Агностики трусливые, вот кто, — презрительно говорит Таня, откусывает кулича и тянет долгое блаженное «ммм».
— Погодите, зверюши, — в недоумении говорит седоусый. — Я допускаю, что после поста… и вообще, аскетический опыт… Но неужели вы хотите сказать, что мы, зверьки, не чувствуем вкуса куличей?
— Ну, что-то вы, конечно, чувствуете, — объясняет зверюша Катя, которая и придумала этот тонкий ход. — Но ради такого вкуса не стоило бы месить тесто, караулить у духовки, варить глазурь… Можно было бы просто купить кекс «Весенний». Его вкус вы и ощутили, с чем мы вас от души и поздравляем.
— Кекс «Весенний»! Кекс «Весенний»! — серебряными голосами хихикают зверюши, пихая друг друга в бок. В зверюшливой системе ценностей кекс с таким названием означает примерно то же, что и китайская лапша.
— А есть какой-нибудь способ… почувствовать настоящий вкус? — доверчиво спрашивает самый маленький зверек, отщипывая уже куда более скромный кусочек волшебного лакомства.
— Есть, конечно, — объясняет самая толстая зверюша. — Кто в Бога верит, тот и чувствует. Но специально ради кулича уверовать нельзя. Это надо с детства… или по крайней мере бескорыстно.
— А как я узнаю, что поверил?
— Да уж почувствуешь, — смеется самая старшая зверюша. — Поешь пасхального кулича — и сразу поймешь, что все угощения до этого не имели ровно никакого значения. Потому что это все была еда в одну сотую, нет! — в одну стотысячную вкуса. Понял?
— Э, э! — ворчит папа-зверек, чуя опасность. — Вы мне парня заговорите! И хватит жрать, ты и так уже в штаны не влезаешь!
— Ну па-ап! — возмущается маленький зверек.
— Что «па-ап»?! Десять лет пап, дальше что? Наговорят тебе сейчас, а ты уши развесишь…
— Но вдруг правда…
— Ты поел? — перебивает его папа-зверек. — Все, скажи «спасибо» и беги домой, рано тебе еще слушать взрослые разговоры!
Маленький зверек исчезает, сунув в карман большой кусок кулича — на ужин.
— Что же вы ребенку голову дурите! — укоризненно обращается папа-зверек к ехидной зверюше Тане. — Ведь он маленький, всему верит…
— И правильно делает! — восклицает Таня. — Это вовсе не сказки, вы действительно лишаете себя самого главного. И вы обязательно это поймете, если только…
— Если что?
— Если перестанете обкрадывать себя, — неожиданно тихо говорит Таня и смотрит на папу-зверька большими круглыми глазами цвета спелой коричневой черешни, ну да, конечно, у зверюш все пропитано черешней, потому что они все время с ней возятся. С чем поведешься, от того и наберешься. Зверьки вот имеют дело в основном с пыльными книжками, бурьяном и репейником — оттого и цвет, и манеры у них соответствующие.
Зверьки нестройно благодарят и в смущении покидают Преображенск. Зверюши снабжают их сверточками и корзиночками: «Кушайте, у нас много». «Типа у нас мало», — ворчат зверьки, но сверточки берут.
— Папа! — будит маленький зверек своего отца глубокой ночью, когда над Гордым и Преображенском стоит одинаково синяя ночь с большим количеством мохнатых майских звезд.
— Ну чего тебе? — неохотно бурчит папа-зверек, который и вечером-то еле шевелился от сытости, а уж ночью и подавно может шевелить только хвостом.
— Папа! Я вдруг подумал… а что, если правда?
— Про что? — настораживается папа.
— Ну, про это… про настоящий вкус…
— Ах, это… Глупости все, — вздыхает папа-зверек. — Немедленно спи, и чтобы больше никаких застолий со зверюшами.
— Но ведь науке это не противоречит? — с волнением спрашивает очень начитанный десятилетний зверек. — Если одни, например, не видят разницы между красным и зеленым, а другие вообще не различают цветов… могут же разные существа по-разному воспринимать вкус?
— Ага, — ворчит отец. — А также запах цветов и силу тяжести.
— Ну па-ап! Вот когда у меня был насморк — я же не чувствовал запаха цветов! — упорствует сын. — Может, у нас тоже насморк, только это насморк ума? И поэтому до нас не доходит вся мощь кулича?
— Насморк ума, — передразнивает отец. — Спи, мыслитель!
— Или если нет слуха, — не останавливается зверек. — Ему же тогда любую музыку играй — ничего не поймет.
— Слушай, ты дурак или прикидываешься?! — не выдерживает папа-зверек. — Как сговорились, честное слово! Пойми ты, что если есть слух — человек может точно воспроизвести любой мотив. А зверюша что воспроизводит? Какие у ее веры вообще есть доказательства?
— Вкус кулича, — уверенно говорит зверек.
— А-а. Ладно, все понятно. Завтра поговорим.
И папа-зверек, завернувшись в старое, но теплое одеяло, начинает похрапывать.
А маленький зверек, которого зовут, кстати, Максим, — долго еще смотрит в темно-синее окно. Потом вылезает из кровати и приоткрывает окно. Звезды перемигиваются над городом — голубые, желтоватые, зеленоватые. Далеко за речкой, в городе Преображенске, не видно ни огонька: усталые зверюши отдыхают. От реки пахнет сыростью, от дороги — пылью, от грязного садика вокруг зверькового домика — чем-то особенным и невыразимым, чем всегда пахнет весна. Зверьку становится так хорошо и грустно, что, кажется, еще немного — и он услышит неземной красоты музыку, которой словно заслушался весь этот замерший пейзаж. А услышав музыку, он поймет и все остальное, что теперь только смутно томит и тревожит его, а временами откровенно раздражает, потому что зверьки всегда сердятся на необъяснимое. Еще немного — и он сможет почувствовать настоящий вкус всего, и даже понять, что он, собственно, любит и чего действительно хочет…
Потом он возвращается в постель. Ничего, успеется. Кстати, кулича можно съесть и сейчас. Проголодавшийся зверек воровато лезет в карман грязных штанов, висящих на стуле, и вытаскивает толстый кусок, щедро выданный ему зверюшей в дорогу. И — о чудо! — ему уже кажется, что у кулича несколько иной вкус. Не просто сладкий, который кажется ему теперь безнадежно плоским, но и какой-то особенный, сложный, включающий массу оттенков, заботливо добавленных зверюшей к основному тесту. Господь на секунду представляется зверьку такой же зверюшей, заботливо наготовившей всего в необычайно сложном и богатом соотношении, чтобы было и солоно, и кисло, и сладко, и все это тонким образом сцеплено… но зверьку уже хочется спать, и он обещает себе додумать все это завтра.
— Ну вот видишь, — говорит он сам себе. — Как к зверюшам ни относись, они по крайней мере никогда не врут.
СКАЗКА О ЛОВЛЕ ЗВЕРЮШИ
Всякому зверьку известно, что зверюш можно ловить не только во время наводнения, но и в любое другое время. Надо только понять, на что они ловятся. А ловятся они на сострадание.
Пример. Одного зверька оставила зверка, как это обычно бывает. Она поматросила его и бросила, оставив ему двух деток: одного маленького зверька и одну совсем крошечную зверку, которая тоже образовалась от их союза. А легкомысленная и алчная мать полюбила богатого зверца, бросила потомство (о муже вообще не вспомнила) и отчалила в туманную даль.
Справедливости ради надо сказать, что зверцы тоже не дураки и со зверками надолго не связываются. Они знают, что цель у зверки одна — ободрать их, как липку, и пустить по миру. Поэтому союзы зверцов и зверок обычно кратковременны — зверцы развлекаются со зверками месяца два-три, после чего берут их за шкирки и отправляют на свалку истории. Свалка истории расположена на окраине зверькового городка, в зловонном трущобном месте, куда даже зверьки избегают заходить в темное время суток. Там бродят зверки, пребывающие в жалком состоянии, и призывно воют. Но отзываться на их призывы дураков нет.
Итак, одна глупая молодая зверка оставила зверька с двумя беспомощными детьми, а сама сбежала искать лучшей жизни. Зверек подумал было, что его жизнь кончена и лучшие чувства обмануты навеки, и тут бы ему и сдохнуть от тоски, но на руках у него жалобно пищали разнополые серые младенцы, в одном из которых он с любовью и тоской узнавал себя, а в другом — с любовью и отвращением — бывшую жену.
Зверьку, естественно, было не привыкать, что рубашки его не глажены, а пол не метен. Кто жил со зверкой, тот знает, что это за удовольствие: повсюду разбросана ее косметика и нестираные колготки, а лопать нечего. Так что нагл зверек был не особенно избалован. Тем не менее, оставшись один, он испытал буквально звериное одиночество и принялся страдать от бессонницы, тем более, что обращаться с младенцами он совершенно не умел, да это и не входило в его обязанности. Два дня он думал (бесконечно меняя пеленки и раскачивая по ночам кроватки), а на третий понял, что спасет его только зверюша.
Однако где ее взять, если до весеннего наводнения (когда зверюш ловят буквально за уши и без всяких проблем) еще больше полугода, а похищать зверюш из их городка довольно рискованно — всем памятна история про паленый холм?
Тут в голову зверька пришел довольно циничный, но, в общем, простительный план. В конце концов, думал зверек, все бабы одинаковы, и ничего страшного, если одна немного пострадает за другую. И потом, я же не сделаю ей ничего плохого. Не съем же я ее, в конце концов. Иные зверьки в сходной ситуации вообще доходили до того, что подкидывали своих зверят в зверюшливый городок с лаконичной записочкой «Звать Вася», и никаких тебе угрызений совести. Всем известно, что добрые зверюши вырастят зверькового подкидыша и воспитают его в христианском духе, считая, что это им Бог послал нечаянную радость, а прокормить его у них всегда хватит молока, ибо толстые зверюшливые коровы доятся круглые сутки без перерыва. Но наш зверек был привязан к своим зверятам и ни за что не согласился бы их подкидывать. Иное дело — временно позаимствовать для их воспитания круглую ушастую зверюшу помоложе, — никаких своекорыстных устремлений у него в этом смысле не было, он искал не жену, а именно мать для своих детей. Он так и формулировал про себя: не украсть, а именно позаимствовать. Наладит быт, а там пусть гуляет на все четыре стороны.
Зверьки обычно разбираются в психологии зверюш очень исправно, хотя и считают полезным нет-нет да запускать миф про изуверскую секту, которая якобы питается зверьками. На самом деле они отлично понимают, что зверюши добры, сентиментальны и больше хлеба с медом (который они вообще-то уважают больше всего на свете) любят принести пользу какому-нибудь страдальцу. Если же Господь посылает им возможность спасти кого-нибудь от грозящей опасности, пригреть и учесать — они считают это высшей формой поощрения и своего рода призванием. Так что расчет зверька, повторяем, был довольно циничен, но он заботился о спасении своих зверят. И потому все, что произошло дальше, вполне оправдано с точки зрения морали.
Для начала зверек сбегал в лес, разделяющий зверьковый и зверюшливый городки, и договорился там с одним бойким птенчиком кое о чем. Затем он снарядил кое-какое нехитрое устройство, засел внутри большого куста шиповника, благоухавшего близ той тропинки, по которой обычно прогуливались зверюши, и стал ждать.
Утром следующего дня одна молодая зверюша, забыв советы своей матери не отлучаться далеко от домика, прогуливалась по тропинке, отыскивая ягоды и грибы. Грибам она кивала, а с ягодами здоровалась, но не рвала ни того, ни другого, потому что была сыта после завтрака (яичница, сладкий чай, пирог с малиной). Надо заметить, что зверюша была чрезвычайно хороша собой: аккуратная, пухленькая, с тщательно причесанными усами, с розовым бантиком на хвосте, с большими глазками и длинными ресницами. Платье на ней было в полосочку.
Внезапно зверюша услышала пронзительный писк и обнаружила рядом с тропинкой несчастного птенчика, который, прихрамывая и припадая на левый бок, ковылял от куста к кусту, выпав, видимо, из гнезда.
— Ахти! — воскликнула зверюша. — Ах ты маленький! Кто же тебя уронил? — И устремилась на помощь птенчику, поставив корзиночку на тропиночку.
Не успела она подскочить к несчастному, как угодила задними лапами в заранее расставленную сеть и через секунду уже болталась на ветке, будучи упакована в эту сеть со всеми своими лапами, ушами и платьем в полосочку. Корзиночка так и осталась стоять в траве, сбоку от тропинки, а птенчик вдруг выправился и вполне самостоятельно полетел в гнездо к своей матери.
В первый момент зверюша предположила, что ее по неизреченной милости Божией взяли живой на небо. Никак иначе объяснить свое внезапное вознесение она не могла. Однако, ощутив вокруг себя больно режущую сетку, зверюша всерьез усомнилась, что рай выглядит именно так. Ко всему прочему птенчик, пролетая мимо нее, жизнерадостно прочирикал «Все зверюши дуры!», а ни один ангел никогда не позволил бы себе подобной бестактности.
— Кто-то меня похитил, — сообразила зверюша. — Как интересно!
В следующую секунду, однако, зверюша вспомнила, что мама не велела ей далеко заходить в лес, и тут же горячо пожалела и о своем непослушании, и о своей маме, которая теперь будет волноваться. Однако громко запищать «Мамочка!» зверюше мешало чувство собственного достоинства, да и потом, нравственный кодекс зверюш предписывает им по мере возможностей самостоятельно выбираться из трудных положений. Не имея никакого выбора, зверюша стала подпрыгивать в сетке, надеясь обломить сук, на котором висела. Но тут из нижних кустов выкатилось что-то серое, спустило ее с сука и пихнуло в пыльный мешок, после чего зверюша ощутила себя стремительно тащимой куда-то по ухабистой дороге.
— Полегче! — крикнула она из мешка. — Не дрова несете, противный похититель! Хочу напомнить вам также, что согласно последней договоренности моя личность неприкоснове… — Но не успела она договорить, как похититель остановился и довольно-таки грубо плюхнул ее на что-то твердое. Мешок был развязан, и зверюша очутилась посреди чрезвычайно захламленной комнаты, по полу которой ползали какие-то серо-розовые и голые пищащие существа, а кругом валялись огрызки, клочья шерсти и осколки посуды. На столе в углу комнаты засыхали крошки, виднелись липкие лужи, а на стульях висела давно не стиранная и не чиненная одежда, явно принадлежащая зверьку.
— Однако, — только и смогла сказать зверюша, обозревая все это безобразие. — Либо тут конь не валялся… либо валялось столько коней, что для наведения порядка понадобится не меньше недели!
— Похоже на то, — подтвердил печальный голос рядом с ней. Зверюша оглянулась. Голос принадлежал сравнительно молодому, но очень усталому зверьку в дырявых штанах и прожженном свитере. Усы у зверька угрюмо обвисли, шерсть свалялась, а в глазах читалось неверие в добро и чистоту. Особенно в чистоту.
— Ну что ж! — бодро сказала зверюша. — Где у вас тут веник?
Весь остаток дня зверюша носилась по зверьковому дому, чистя, скребя и подметая, и командовала зверьком: «Зверек, отверточку бы мне!» — «Зверек, у тебя есть веревка?» — «Зверек, подержи маленького, я вымою ему попу». К пяти часам вечера домик засиял чистотой. Умытые и одетые в чистенькое дети уселись на полу (где уже лежал прелестный коврик, связанный из обрывков зверьковых носков и зверкиных недошитых юбок) играть в блестящие кастрюльки и цветные бумажки, в которых зверек, присмотревшись, узнал зверкин журнал «Ярмарка тщеславия» (там зверок учили одеваться, краситься и вести себя так, чтобы зверьки бежали за ними, позабыв все на свете).
Зверюша помыла кастрюльку из-под каши, вздохнула и устало плюхнулась в кресло с бумажкой и ручкой в лапах. После чего вручила зверьку список из сорока пунктов: «Нам нужен ёршик для детских бутылочек, новый веник, ведро, гвозди (диаметр 3 мм, длина 4 см), клей для дерева, клей обойный… Морковь, картошка, лук, зелень, фрукты для детей, макароны, мука, крахмал, лавровый лист…»
— Зверюша, — покачал головой зверек, — у нас нет денег.
— Будут, — известила зверюша и закопалась в кухонную тумбочку.
Вынырнув оттуда, она вытащила за собой большой мешок сахару, который зверек купил давным-давно, ибо его бывшая жена поглощала сахар в невозможных количествах и ему надоело ходить за ним в магазин.
— Раз ничего больше нет, сделаем леденцов. Вот хорошая чистая доска, наколи-ка мне щепочек.
Через час зверюша вручила зверьку огромную сумку вкусных, прозрачных, ароматных леденцов на палочке.
— И что я с ними буду делать? — выпятил губу зверек.
— Продашь.
— Да мы, зверьки, сроду на базаре не торговали! — возмутился зверек.
— Ну давай я сама. Только малыша через час надо уложить, а малышку покормить: она плохо ела. Я оставлю кашку в холодильнике, а ты потом разогрей…
— Нетушки, — запротестовал зверек. — Ты еще сбежишь, чего доброго. Я уж сам как-нибудь. Хотя и базар уже не работает.
Зверек взял леденцы и ушел. Ему было очень стыдно и неловко продавать леденцы. Поэтому он прибрел на базарчик (который, кстати, всегда работал допоздна) и молча встал с краю, слушая певучие крики зверюш:
— Молочко, масло свежее-желтенькое!
— Красные сладкие яблочки!
— Пирожки домашние, бери, они нестрашные! — убеждала маленького зверька толстая пожилая зверюша в больших очках.
— У меня денег нет, — буркнул малыш.
— Ну просто так бери, — заулыбалась зверюша, накладывая ему пирожков в бумажный пакет.
Зверюши перебрасывались шутками, быстро считали деньги, точно отвешивали товар и непременно добавляли подарочек: вышитый платочек, лишнее яблоко, баночку меда.
Зверек переминался с лапы на лапу, держа в руке несколько леденцов.
— Дяденька, почем леденец? — спросил сопливый зверенок в сползающих штанишках.
— Не знаю я, — буркнул зверек, покраснев до самой макушки.
И тут к нему подошла пожилая зверюша в очках, которая только что распродала свои пирожки.
— Давайте, помогу, — вежливо сказала она. — Вы присмотрите за моей корзинкой, а я вам в момент все продам.
— Мне вот только чтоб на список хватило, — буркнул зверек, одновременно смущенный и испытывающий большое облегчение. И сунул зверюше список.
— Леденцы прозрачные, — запела зверюша. — Чрезвычайно удачные, сладкие-ароматные, фруктовые и мятные.
Зверек удивился, откуда они фруктовые и мятные, а потом вспомнил, что и на улицу за мятой зверюша бегала, и банки с вареньем перетрясла.