Отправив двух человек за скорой, мы медленно двинулись вниз. Раненую мы с плавруком несли по очереди, и не было в моей жизни более изнурительного спуска. Оставалась надежда, что в какой-то момент появится скорая помощь, но дорога, по которой мы шли, была слишком узкой. Лизу нам пришлось нести до самого подножия горы, где нас ждала скорая. Девочку отвезли в больницу и наложили на раны швы.

Передавая ее врачам, рук я уже не чувствовал, а белая моя футболка стала алой. Сняв, я положил ее в рюкзак. Когда мы добрались до лагеря, я бросился на кровать не снимая брюк. Смутно помню, как кто-то будил меня на ужин, потом на завтрак, но я все не мог проснуться. Так я проспал почти сутки.

Иногда мне кажется, что я все еще сплю, а эти удивительные события только снятся. Эти и другие, еще более удивительные. Снится, как медленно и незалежно отъехала от нас Украина, увозя с собой Диканьку, Миргород и могилы дорогих мне людей. В земной коре обнаружились глубокие трещины, в которые обрушилось очень многое. Я поймал себя на мысли, что из Киева в Симферополь сейчас меня не смог бы отправить даже Артур. Тут и до Киева не очень-то долетишь. Потому что, по словам забытой песенки, не летят туда сегодня самолеты. Хочется верить, что эти трудности – временные.

Шамиль Идиатуллин

Стране нужна бумага

6:55. Будильник

В дверь позвонили, как только Галина Николаевна завела тесто на оладушки. Телеграмма, что ли, подумала она с некоторым беспокойством и крикнула:

– Инна, открой!

– Мам, я в туалете, сама открой!

Галина Николаевна сообразила, что будильник у дочери трещал, как обычно, пятнадцать минут с коротенькими перерывами – значит, просыпалась, переставляла минуты на три и вновь зарывалась под одеяло – а умолк совсем недавно, стало быть, Инна нырнула в утренний моцион, и это всерьез и надолго. Галина Николаевна вздохнула, вытерла руки и пошла открывать.

Звонил не почтальон, конечно, какой почтальон в такую рань, и не соседка Надя с ритуальным запросом соли, лаврушки или мясорубки – Надя умела озадачивать, – а больше никаких вариантов Галине Николаевне по дороге к двери не придумалось, добавим это к списку преимуществ малогабаритной квартиры: по пути испугаться не успеваешь, это, значит, к “мыть полы несложно” и “до туалета бежать недолго”, хотя толку-то, если дочь его занимает по полдня.

За дверью стоял мальчик – небольшой и очень расхлюстанный. Коричневое пальто в крупную клетку перекошено и топорщится, из-под ворота в художественном разнообразии рвутся фрагменты шарфа, воротника и пионерского галстука, форменные штаны сто лет не глажены, полусапожки сношены до белесых полос и полурасстегнуты, лохматая кроличья шапка с завязанными на затылке ушами скрывает пол-лица. Класс пятый примерно.

– Здрасьте, мы макулатуру собираем, у вас газет нету? – сипло спросил мальчик, не отвлекаясь от сковыривания заусенца на указательном пальце.

Пятый “В”. И руки все в цыпках, хотя ногти, как ни странно, подстриженные и сравнительно чистые.

– Ибрагимов, ты чего с утра по квартирам трезвонишь? – прошипела Галина Николаевна. – Люди на работу собираются вообще-то.

– Ой, – сказал Ибрагимов, отступив на шаг, задрал шапку, словно рыцарское забрало, она тут же съехала, он опять задрал ее и придержал, всматриваясь. – Здрасьте, Галин Николавна. Так макулатура же. Стране нужна бумага, сами говорили.

– Не наглей, пожалуйста, Ибрагимов. Я не говорила в семь утра…

– Во, у вас газеты там, можно взять?

Ибрагимов ткнул кровящим заусенцем Галине Николаевне за спину. Она, с трудом удержавшись от того, чтобы отлаять наглеца, сказала:

– Нет, нельзя.

Ибрагимов открыл рот, закрыл, моргнул и пошел к квартире Костюков. Галина Николаевна, только решившая завести его за шкирку в прихожую и быстренько привести в порядок маникюрными ножницами, всполошилась:

– Ты куда?

Ибрагимов пожал плечами и потянулся к звонку.

– Не вздумай. Там ребенок маленький, разбудишь.

– А, – сказал Ибрагимов и с грохотом ссыпался по лестнице.

– Не трезвонь!.. – крикнула Галина Николаевна вслед, вздохнула и вернулась в прихожую.

– Кто был? – поинтересовалась Инна, завершая оформление бывшей роскошной косы, беспощадно обрезанной по осени в куцый хвост.

– Да Ибрагимов наш из пятого, представляешь? Обалдел совсем, макулатуру ему. Еще бы в пять утра вломился.

– Так отдала бы, мне тащить меньше, – сказала Инна, кивая на аккуратно увязанную с вечера пачку газет.

– Вот еще. Он, значит, рекордсмен, а ты без макулатуры явишься.

Инна пожала плечами.

– Разница-то, кто. Мы же за школу, так? Школа макулатуру получит, вот и ладно.

– И все ее принесут, только дочь завуча не удосужится.

– О-о. Это, конечно, позор на весь город. В газетах напишут.

– Кабы ты их читала еще, – заметила Галина Николаевна. – Дискотеки одни на уме… Так. Ты накрасилась, что ли?

– О господи, – сказала Инна и ушла в свою комнату.

– Не вздумай накрашенной заявиться! – крикнула Галина Николаевна вслед. – Еще и моей косметикой, да? Ее сперва заслужить надо, и не танцульками, она польская, между прочим, мне ее коллеги от всего района…

Она резко замолчала, пытаясь сообразить, откуда в ее голове взялась фраза: “Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель?” Еще там было что-то про помаду. Фраза взялась явно из юности, но ни мама, ни кто-либо еще такого не говорили, в этом Галина Николаевна была уверена.

Так и не вспомнив, она вернулась на кухню, взялась было за оладьи, но тут же отставила тазик с тестом и вышла в коридор. Так и есть: Инна уже обулась и теперь вдевалась в пальто. Глаза и губы у нее впрямь были подведены. Чуть-чуть.

– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.

– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.

– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.

Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.

7:25. Утренняя почта

Пропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.

В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.

Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветовала сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.

Зато теперь у Ибрагимова был обменный фонд. Довольно солидный: пачка газет на три кило, а “Блокнотов агитатора” – на четыре с лишним, он взвесил добычу прихваченным дома безменом, едва выскочил из подъезда.

Вот теперь начиналась настоящая охота.

Ибрагимов заорал, как Виннету, сын Инчу-Чуна, и быстренько, пока из окон за такое не прилетело, поскрипел к школе мимо дорожек по неглубоким сугробам – так короче и прикольнее. Дорожки были коричневыми от песка, а сугробы – голубыми в искорку.

Школа была еще черно-синей вокруг ярко-желтых прямоугольничков окон, но по кромкам тоже искрила и блестела. Прямо из-за ее крыши всходило солнце.

7:45. От всей души

Солнце и мороз ярились, как у Пушкина, обещая день чудесный. По пути на работу Галина Николаевна успокоилась и почти даже развеселилась, на секундочку остановившись понаблюдать за тем, как банда воробьев нагло уворовала корку у туповатого голубя. А ведь нельзя на работе и даже на подходах к ней веселиться, давно установлено.

Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого “А”, посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.

– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – сказала Галина Николаевна, подходя. – Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?

Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.

– Здравствуйте, Галина Николаевна, – громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. – Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?

– Та-ак, – протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: “А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?” – но Галина Николаевна, кажется, разобрала.

– Наталья Викторовна, секундочку, – велела она.

Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:

– Он не отбирал. Он не отбирал.

– Ты хочешь сказать, он, – Галина Николаевна показала на Ибрагимова, – не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?

– Никто, – сказала второклашка. – Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.

Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:

– Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?

Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:

– Он сказал, что фанта-астика.

Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:

– А чего ты не объяснил-то нормально?

Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:

– А меня спросили?

Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:

– Ладно, иди уже. Звонок скоро.

8:00. Этот фантастический мир

А я скорее, подумал Ибрагимов самодовольно. Вышло все очень даже нормально: Зинаида Ефимовна, учитывавшая макулатуру, округлила семь с половиной килограмм до восьми и позволила Ибрагимову лично закинуть обе пачки подальше от края горы, наваленной во внутреннем дворике школы под древними кумачовыми лозунгами “Миллион – Родине!”, “Отходы – в доходы!” и “Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!”. Палочка после римской пятерки почти прилипла к “с”, потому что была пририсована недавно.

Пятый “В” вырвался в лидеры не только среди пятых, но всех классов с четвертого по шестой, и фиг уже с этим седьмым “А”, который, заразу, не догнать. А что еще приятней, Ибрагимов, пока бродил по куче в поисках как бы лучшей точки для прицельного броска куда подальше, сумел выцепить и сунуть под пальто десяток разных журналов. Они холодили пузо даже через рубаху и норовили съехать к земле, так что Ибрагимову пришлось поспешить к школе с видом первоклашки, для которого опоздание на урок страшнее атомной войны.

Он разобрал добычу в укромном углу раздевалки: три номера “Вокруг света”, один “Юный техник” и несколько негодных фиговин вроде “Юного натуралиста”, “Вожатого” и “Моделиста-конструктора”. Ибрагимов задвинул фиговины под лавку, зарубив себе, что надо не забыть вернуть их в кучу, разложил остальные журналы на полу и навис над ними в позе орла, плюющего на царских жандармов с кавказской вершины. Левой рукой он обхватывал вымокший насквозь верх то одного, то другого носка, пробуя не выжать, так согреть, а правой перелистывал страницы, беззвучно подвывая от радости в предвкушении вечерней читки. Прошлогодний “Юный техник” одарил фантастическим рассказом какого-то Шекли, вроде прикольным, а в “Вокруг света” нашлись куски шведского детектива и начало фантастической повести про превращение человека в собаку.

Ибрагимов, не вытерпев, влез в начало, грянул с лавки и спохватился. Он запихнул трофеи в сумку и чесанул к выходу из раздевалки, но с полдороги вернулся и сунул в сумку еще и номера “Моделиста-конструктора”. Олегану можно подарить, он такие штуки любит.

Ибрагимов всмотрелся в часы, отданные батей осенью, – в них надо было всматриваться, потому что стекло разбито, а циферблат выцвел, – ойкнул и рванул в класс. Первым был русский, вела его Элеонора Петровна, шутить с нею было опасно.

8:05. В гостях у сказки

Еще опасней думать, что хлопоты миновали.

– Галина Николаевна, вам телефонограмма, – виновато сказала Танечка, протягивая листок.

Галина Николаевна вздохнула, прочитала телефонограмму и утомленно спросила:

– Александра Митрофановна здесь?

Танечка испуганно кивнула.

– Весело неделя начинается, – сообщила Галина Николаевна и тяжело зашагала в библиотеку.

Александра Митрофановна расставляла возврат по полкам, как обычно бормоча под нос. Галина Николаевна, поздоровавшись, положила телефонограмму перед библиотекаршей. Та, кажется, прочитала трижды, прежде чем вскинуть и без того крупноватые, а сквозь очки – пугающе огромные, почти бесцветные глаза и спросить с детским недоумением:

– “Мой дедушка – памятник” и “Сундучок, в котором что-то стучит” – их-то за что?

– А то вы не знаете, – сказала Галина Николаевна.

Александра Митрофановна поправила очки и вполголоса спросила:

– Он тоже уехал, получается?

Дождалась ответного пожатия плечами и посетовала:

– Медом им там намазано, что ли? А нам страдать.

– В смысле?

– В прямом. Они уехали и довольны. А мы остаемся, фонды изымаем вон, и из кино тоже ведь вырезают. Скоро ни по телевизору, ни в библиотеках нормального ничего…

Она махнула рукой и поспешно замолчала.

Галина Николаевна, подождав, спросила:

– Я правильно понимаю, что все книжки у нас в наличии? Не на руках, надеюсь?

– По-моему… – протянула Александра Митрофановна, подошла к каталожному ящику, некоторое время, не выдвигая его, рассматривала полированную поверхность, чтобы испуганно повторить: – По-моему…

– Так, – сказала Галина Николаевна, слегка теряя терпение.

Александра Митрофановна звучно выдернула ящик, пробежалась пальцами по карточкам, всем мощным торсом развернулась к завучу и прошептала:

– “Сундучок” здесь, “Кыш и я в Крыму” здесь, а “Дедушку”, по-моему, еще в позапрошлом году потеряли.

– Как потеряли, кто потерял? – не поняла Галина Николаевна.

Александра Митрофановна поморгала и так же шепотом пояснила:

– Ребятишки.

– Ибрагимов? – резко уточнила Галина Николаевна, сама не зная почему.

– Какой Ибрагимов? А, нет. Нет-нет, не он. Это же… Я не помню, – поспешно сказала она, явно испугавшись, что проговорится.

Ну и правильно, подумала Галина Николаевна, почти не обидевшись. Лучше не помнить.

Она после паузы осведомилась:

– Другие книги к списанию есть? Вот и хорошо. Актируем списание одним перечнем, я подпишу, надеюсь, нигде ничего не всплывет?

Александра Митрофановна закивала, скрылась в стеллажах, тут же вынырнула с двумя книжками в руках и нерешительно спросила:

– А если всплывет?

– Ну… – протянула Галина Николаевна. – Кто ж его посадит, он же памятник. Составляйте акт.

Она слегка хлопнула по столу, показывая, что обсуждение закончено. Александра Митрофановна, естественно, вздрогнула – удивительно предсказуемое и раздражающее создание все-таки, – метнулась к своему столу, все с тем же проворством выдернула из его глубин стопку растрепанных книжек, водрузила их на стол, кинула Алешковского и Аксенова сверху, уселась на взвизгнувший стул и принялась строчить.

Галина Николаевна несколько секунд разглядывала обложку “Сундучка”, снова щурясь от утренней фразы, но зашла издалека:

– Александра Митрофановна, а вы сами это вот читали? Как вам?

– Ну, сказка… – пробормотала Александра Митрофановна, не отрываясь от писанины. – Детская. Кому как. “Звездный билет” лучше.

Она замерла, не поднимая головы. Потом невидимый шарик ручки снова побежал по строчкам.

– “Звездный билет”, – с облегчением сказала Галина Николаевна. – Конечно, “Звездный билет”. Это ведь Аксенов, там еще Дима главный герой и девочка у него Галя, такая… Не такая. Он в “Юности” печатался, да?

– Да откуда ж я помню, – сухо сказала Александра Митрофановна и добавила почти без паузы: – В шестьдесят первом, в двух летних номерах, первый – оранжевый такой, все вокруг читали, по парку идешь – всё оранжевое.

– Я тоже читала, – обрадованно подтвердила Галина Николаевна. – Оранжевый, точно. А концовку не нашла, до сих пор не знаю, чем кончилось. Только сейчас сообразила, надо же.

– Очень популярная книга была. Кино даже вышло, но книга лучше. И отдельное издание есть.

– А я и не знала, – огорчилась Галина Николаевна. – Как думаете, в районной или городской библиотеке можно найти?

Александра Митрофановна опять перестала писать и медленно подняла на Галину Николаевну совсем прозрачный взгляд. Галина Николаевна пришла в себя.

– Да, – согласилась она. – Теперь-то уже вряд ли. Александра Митрофановна, я у себя буду, вы как закончите, приходите подписать, и сразу у Танечки печать поставим.

18:30. Клуб кинопутешествий

Поставив вёдра друг в друга, техничка пошаркала в другое крыло. Ибрагимов послушал еще немного, тщательно затолкал под плинтус несколько крошек, упавших все-таки с пряников, которые он последние полчаса, после того как по третьему разу прочитал самые интересные куски из журналов, увлеченно обгрызал с разных стороны, откусывая у получившихся черепашек, зайчиков и чебурашек то уши, то головы и ноги, сунул журналы в сумку, подхватил пальто и мешок со сменкой, выключил свет, выбрался из техотсека, приоткрыл дверь и осторожно послушал. В коридоре было тихо. Ибрагимов огляделся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь кабинета.

Он обнаружил, что кабинет математики не запирается, еще в сентябре – замок сломался, а красть тут нечего, вот никто и не парится. Это знание относилось к разряду бесполезных до тех пор, пока Ибрагимов не придумал использовать техотсек за доской в качестве штабика. Дверь возле доски вела в узкий, как шкаф, кабинетик без окон и почти без мебели, стол да стул, вот и всё, зато теплый и с лампочкой. После уроков здесь можно было скрываться часами – просто так, или для прикола, или если американцы сбросят нейтронную бомбу и надо будет организовывать сопротивление. Или чтобы переждать несколько часов.

Как сегодня, когда Ибрагимов нечаянно – ну, почти нечаянно – подслушал разговор завучихи с училками про то, что машина пункта вторсырья сегодня не приедет, потому что сломалась, а будет только завтра, и слава богу, что сейчас декабрь и снег не идет, так что не придется это безобразие еще и укрывать от слякоти, гниения и крыс.

Слава богу. Слава сломанным моторам. Слава школьной программе сбора вторсырья. И слава дежурствам, которые именно сегодня задержат родителей Ибрагимова до девяти вечера.

Если это не судьба, товарищи, то что судьба-то? Разве что два мятных пряника в кармане.

От судьбы не уйти, но скрыться ради нее можно и нужно.

Уроки кончились, продленку разобрали, учителя разошлись, а теперь угомонилась и техничка теть Вера, долго мотавшая круги по школе под грохот ведер и матерные прибаутки.

Ибрагимов сбегал в туалет, долго пил из-под крана – после пряников во рту и животе было липко и вязко, – сделал прочие дела, отмыл руки, подошел к окну во внутренний двор и несколько секунд, сладко обмирая, любовался залежами сокровищ, не охраняемых ни Зинаидой Ефимовной, ни гестапо, ни гвардейцами кардинала, ни скелетами, ни джиннами. Там были журналы “Вокруг света”, “Пионер”, “Костер”, “Юный техник”, “Химия и жизнь”, “Техника – молодежи”, “Сельская молодежь”, а может, даже “Уральский следопыт”, “Искатель” и альманахи “Подвиг”. Там были Крапивин, Томин, Булычев, Брэдбери, Браун, Кларк, Шекли и, наверное, даже Стругацкие, про которых Ибрагимов столько слышал. Там были фантастика, детективы и приключения, которых не найти ни в одной книжке. Там вполне могли быть старые книжки, которых не найти ни в одной библиотеке.

Там была гора драгоценностей, которая ждала только его. И у него был весь вечер на разграбление.

Ибрагимов скользнул по неосвещенной лестнице к двери во внутренний двор. И счастье накрыло его крыльями, сложенными из тысяч пересохших и прелых страниц.

19:15. Мамина школа

Страницу этого скверного дня пора было перевернуть, но сил не осталось.

В принципе, ничего катастрофического не произошло. Да можно считать, вообще ничего не произошло. Ну два совещания подряд в РОНО и в райкоме, решения съезда и так далее. Ну по всей школе валяются ошметки журналов, массово подворовываемых детишками из кучи, которая будет захламлять дворик как минимум до завтрашнего утра. Ну у восьмиклассников пришлось отобрать разглядываемые втихаря фотооткрыточки жуткого качества и еще более жуткого содержания – спасибо, что не порнография и не антисоветская литература, а обложки пластинок с патлатыми размалеванными рожами. Ну пришлось устроить прилюдный разнос накрашенным девятиклассницам и давить, пока не разревутся, иначе-то не запомнят и выводов не сделают, – ладно хоть про танцульки и панель не процитировала, хотя фраза так и скакала на кончике языка. Ну Инна, оказывается, слушала этот разнос и потом молча ушла, не обращая внимания на оклики матери. Ну всё как обычно. Стыло, бессмысленно и безнадежно.

Дома еще и тесто, тоже стылое и бессмысленное.

А Инна сегодня, между прочим, в театральной студии. Поздно вернется, не поговорим. Как будто без этого говорим.

Домой идти не хотелось. Совершенно.

Ничего не хотелось. Хотелось бездумно сидеть за столом в углу темной учительской, не включая света. Ни о чем не думать, ничего не делать, просто сидеть.

И очень хотелось дочитать “Звездный билет”. Вернее, прочитать сначала, потому что содержание первой, прочитанной части Галина Николаевна помнила очень смутно. Только отдельные фразы – и общее ощущение стыдного мучительного восторга, который забирал каждой пористой страницей и каждой мелко набранной строчкой, заставляя задыхаться и то ли горбиться, прикрывая прочитанное, чтобы никто не увидел, то ли вскакивать и искать родные души, на которые текст действует так же.

Молоденькая была, дурная. Вернуть бы то время. Да хотя бы то ощущение.

Ладно, мечты мечтами, а идти пора. Вера заглянет или сторож ночной – а Галина Николаевна кукует совушкой в темном-претемном курятнике. Неудобно выйдет. Слухи поползут.

Она встала и подошла к окну, выходившему во внутренний дворик. Впереди была черная стена западного крыла школы, за нею наискосок шли светляки окон на Мира. Чуть выше царицей светляков висела луна. Сильно ниже раскинулась куча бумажного мусора, по которой ползал крупный светляк в клеточку. Не светящийся. Коричневый.

Ибрагимов, как-то разом, вспышкой и дрожью хребта, поняла Галина Николаевна. Отомстить решил. Спичку сейчас поднесет – и хана школе. Вот это будет ударное завершение достойного дня.

Она подскочила к столу, быстро набрала милицию, выпалила все, что надо, и, не одеваясь, рванула вниз, во дворик, чтобы перехватить, удержать, не допустить, – и все это, к счастью, в мыслях, в истерящем воображении, бурлящем поверх, к счастью же, застывшего на месте организма, который не мог ни отлипнуть от окна, ни перестать любоваться тем, как тщательно и деловито маленькая клетчато-коричневая фигурка раскладывает по стопкам выуживаемые из кучи цветастые бумажные охапки.

20:05. Очевидное – невероятное

Охапка, плотно перетянутая древней бельевой резинкой, вряд ли таила что-нибудь, кроме пожелтевшей “Литературки”, и тянуться за ней, конечно, не стоило. Но в одном подобном свертке нашелся самодельный томик с детективами, надранными из “Человека и закона”, да и последняя страница в “Литературке” бывала прикольной, с карикатурами и пародиями Иванова из “Вокруг смеха”. Поэтому Ибрагимов лез и лез за этой пачкой на криво сложенный клык, пока столбик упаковок под ногами не рассыпался, увлекая вниз весь пыльный пик. “Литературка” стукнула Ибрагимова по шапке не больно, но плотно. Он малость обалдел и не сразу сообразил, что не просто так перекрутился и подвис, а это его спасла от падения с погребением посторонняя рука, ухватившая за шкирку.

– Спасибо, – сдавленно пробормотал Ибрагимов, пытаясь освободиться, и его отпустили.

Он поправил сползшую на нос шапку, отшагнул, присмотрелся и ойкнул.

Перед ним стояла завучиха, почему-то в просторном синем халате поверх дубленки.

– Здрасьте, Галин Николавна, – сказал Ибрагимов, тоскливо поглядывая на журналы, разложенные вдоль крыльца по названиям и годам.

– Здоровались пару раз, – напомнила завучиха.

– Ага. Я, это самое, потом обратно все сложу.

– Молодец. Тебе, Ибрагимов, просто архивариусом работать надо.

– Как это?

– Ну это… – начала завучиха, но прервала себя. – Неважно. Чего ищешь-то так самозабвенно?

Ибрагимов пожал плечами.

– Да так, просто смотрю.

– Что-то непохоже на “просто”. Фантастику, да?

Ибрагимов зыркнул на завучиху и решился:

– Ну да, фантастику, детективы, вообще интересное. В журналах такое бывает, что в книгах и не найдешь, да их вообще фиг найдешь. Ой, извиняюсь. А журналы – вот. И там еще картинки зыкие, вон, я два номера нашел, там такая фантастика, “Фонтаны рая” и еще классная такая штука с продолжением, “Колыбельная для брата”, у меня три номера есть, я их пять раз читал уже, а двух – нет, начала самого. Я один нашел, представляете?

Он улыбнулся завучихе. Та разглядывала его внимательно и осторожно. Потом слабо улыбнулась в ответ и протянула руку, будто хотела погладить, но только поправила Ибрагимову шапку и спросила:

– Родители тебя не потеряли?

Ибрагимов снова ойкнул, вгляделся в часы и озабоченно сказал:

– Сорок минут еще есть, потом дерну. А… можно я тут еще посмотрю? Я приберу, честно.

– Давай-давай, – сказала Галина Николаевна. – Ты решил, что берешь уже? Давай увяжу, потом помогу тебе унести.

– Да не, не надо, вы что, – испугался Ибрагимов. – Вы не беспокойтесь, Галин Николавна, я много не возьму, честно.

– Я верю, – грустно сказала завучиха. – Айдар, а ты “Юность” тут встречал?

– Па-ално.

– Сильно старая?

– Не-не, семьдесят восьмой – семьдесят девятый в основном, как новенькие. Вам детективы надо, да? Там есть, я видел.

– Нет, мне бы пораньше, такой оранжевый номер тут был, кажется. За шестьдесят первый год. Не попадался?

Ибрагимов задумался.

– Не, таких старых… Хотя… А зачем? Там фантастика, да? Точняк, батя говорил, тогда вообще классная была.

– Ну что ты.

– А… зачем тогда?

– Ну там просто хороший роман.

– Детектив?

– Нет. Просто роман, про молодежь, “Звездный билет”.

– А, – сказал Ибрагимов. – Читал. Я книжку в библиотеке брал, думал, фантастика, звездный же. А там скучища, Димка какой-то, бездельники. Ерундень.

– Ой, а в какой библиотеке, в районной?

– Не, Комсомольского района, это на “трешке” до конца почти. Эх, я бы знал, что вам надо, спер бы.

– Ну что ты, – сказала завучиха, засмеявшись. – Нельзя так.

– Да ладно, потом штраф заплатить – это неделя без завтраков, фигня. Завтра съезжу.

– Знаешь что, Айдар. Давай все-таки сперва тут поищем, если ты не возражаешь. Вдруг найдем.

– Обязательно найдем, Галин Николавна, – заверил Ибрагимов, вбуриваясь в бумажный курган. – Не сейчас, так в следующий раз. Вы маленько подождите, а я найду.

Александр Генис

Попутчик

1

В пятнадцать лет заграница представлялась мне столь же заманчивой и загадочной, как Китай – древнему римлянину. Я тоже не был уверен в ее существовании, хотя время от времени оттуда доходили предметы необъяснимого назначения. Однажды на дальнем, почти необитаемом пляже Рижского залива я наткнулся на желтую коробку с наклейкой, испещренной знаками незнакомого алфавита, помешавшего мне узнать, что в ней было до того, как волна прибила ее к нашему берегу. Сегодня, начитавшись Борхеса, я бы понял, что она – “хренир”, материализованная фантазия с выдуманной планеты Тлён. Но тогда, будучи воспитанным в простодушном духе пионерского позитивизма, я решил, что коробку выбросил за борт моряк с иностранного судна.

Другим доказательством существования недоступных земель были висящие в нашей детской комнате географические карты. Я верил в них больше, чем в Аэлиту, но не намного больше. Да и кто в здравом уме мог тогда представить, что происходит в канадской провинции с именем благородного дикаря Саскачеван?! Собственно, я до сих пор не могу, но думаю, что ничего особенного. Тогда мне так не казалось, потому что за любой границей начиналась причудливая жизнь, знакомая мне только по книгам, а в них, как я выяснил, читая Жюля Верна и Беляева, выдумывают, что хотят.

При этом я лично знал отцовского друга, побывавшего в Париже и не оставшегося там. Ученый, коммунист и латыш с безупречной родословной, восходящей к красным стрелкам, впрочем, расстрелянным, он был выпущен во Францию ненадолго и без жены, нервно дожидавшейся его дома. От его похода нам досталась открытка с картиной Пикассо, которую родители хранили под стеклом, скрывая недоумение от полузапретного кубизма.

Понятно, что, воспитываясь в таких условиях, я не мог не испытывать жгучей тяги к странствиям: мне всегда мало. Эти страдания представлялись мне неизбежными, пока я не встретил девяностолетнего китайца, ловившего рыбу руками (!) в Гудзоне. Попав мальчиком в Америку, он никогда ее не покидал и даже не пересекал реки, чтобы побывать на той стороне и познакомиться с Нью-Йорком.

– Земля и вода, – втолковывал он, – всюду одинаковые и исчерпывают мироздание.

Мне нравятся даосы, но не настолько, чтобы их слушаться. Путешествовать я начал в те же пятнадцать лет, когда мы со страной открыли автостоп. Как кофе “Дружба” из цикория, он был дешевым суррогатом, удовлетворявшим тягу к перемене мест, не выходя за границы. Этим он напоминал опыт советских лыжников, объявивших пробег по ленинским местам. Им чудились Швейцария, Финляндия, Париж, наконец. Но власти, поддержав патриотическую инициативу, предложили лыжникам накатать нужный километраж по живописному Подмосковью.

Как всё в стране, где “будущее заменял план, а прошлое – отчет”, автостоп регулировался властями и находился под их эгидой. В отличие от западных хичхайкеров, о которых я не знал ровным счетом ничего, но уже отчаянно им завидовал, советский автостоп предусматривал бухгалтерию краеведения. За небольшую мзду приобретались талончики, позволявшие подвезшему вас шоферу участвовать в лотерее и выиграть коврик, радиолу или чайный сервиз.

Думаю, что никто никогда этим не занимался, но бумажка придавала всей операции казенный характер и заминала тот неловкий момент, когда приходила пора прощаться с водителем и совать ему рубль. Его у меня не было. Только автостоп позволял странствовать на медные (почти буквально) деньги, и, отправляясь в путь, я играл в паломника, презирающего материальные ценности, кроме тушенки и горохового концентрата. Соединявшись по вечерам в котелке, они составляли могучий обед, остатков которого хватало на завтрак. Днем можно было обойтись самыми дешевыми консервами бакалейного прейскуранта: кабачковой икрой. На такой диете я сумел объехать границы СССР – от норвежской до турецкой – и собирался к Тихому океану, когда судьба меня занесла на Запад и приземлила в Америке.

2

Путь на Север начинался на Псковском шоссе. Мы выгрузились из автобуса, надели рюкзаки и пошли по обочине. Понимая, что пешком не дойти, мы рассчитывали, что вид шагающих туристов вызовет сочувствие у проезжающих мимо шоферов. 60-е еще не кончились, и мы старались походить на хиппи, о которых знали из журнала “Крокодил”. Волосы до плеч, кеды, разрисованные цветочками. Марис был в джинсах Lee, которые ему привез брат из загранки, я – в фальшивой майке Гарвардского университета, которую печатали в подпольной мастерской двоечники, допустившие в английской надписи две орфографические ошибки. Водители грузовиков, решил я, их не заметят, а в легковые нас не брали.

Дальше начиналось самое интересное: охота. Каждый из нас отстаивал свою тактику. Один умоляюще вытягивал руку, другой размахивал ею, как взбесившийся семафор, третий изображал стоическую сдержанность, я – неопасное радушие.

Честно говоря, все это не имело ни малейшего значения, и я не знаю, почему одни машины нас подбирали, а другие – нет, что и придавало автостопу тот несравненный азарт, с которым ходят на танцы и рыбалку. Важно, что встречались нам только люди хорошие, другие не останавливались.

Поймав машину, трое забирались в кузов, один, болтливый, в кабину. Этикет автостопа, однако, предусматривал определенную тактичность: прямые вопросы менялись на косвенные и заглушались пустой беседой о погоде и дороге. И та, и другая подвергались критике, что и неудивительно – мы ехали на Север, поэтому дожди и ямы встречались все чаще. Но это не отменяло сласть передвижения.

Каждый проделанный километр не только приближал нас к далекой цели, но и награждал чистой радостью пути. Движение задавало кочевой ритм жизни. Все становилось временным, а значит, неважным, кроме самого перемещения. Дорога обращалась в воронку, втягивала в себя и сливалась с путниками в одну монотонную историю со смыслом и без конца.

Возле Ленинграда нас посадил сумрачный мужик средних лет и крепкого сложения. Его путь тоже лежал на Север, и он хотел объехать город по дороге, которой не было на карте. Я развернул ее, чтобы отговорить, но он совсем не умел читать – и не только карту. Встретив первого в моей жизни неграмотного, я удивился ему не меньше, чем снежному человеку. Тем более что дорогу он нашел. Секретное шоссе, скрытое от диверсантов, огибало Питер и не отражалось на карте. Это обстоятельство заронило во мне серьезное сомнение в пользе бумаги, грамоты, учености и всего того, чем я собирался заняться в следующие лет пятьдесят.

За Ленинградом начинались невзрачные пустоши. В поселке с пыточным названием Вытегра мы задержались, потому что смутная легенда приписывала газетному киоску на местном вокзале магические свойства портала в иную реальность: там якобы продавали синие однотомники Цветаевой из “Библиотеки поэта”.

– Будь это правдой, – высмеяла меня продавщица, – жила бы в Сочи.

Пейзаж и впрямь простирался унылый, пока в Карелии не пошли озёра с безжизненными берегами, где мы ставили палатку, что сильно упрощало проблему ночлега. В городах мы разбивали бивак на окраине, среди деревьев, иногда в темноте, из-за чего однажды проснулись на кладбище.

С каждым градусом нам, как полярникам, становилось все труднее пробиваться на Север. Асфальт давно закончился, и дорогу исчерпывали рытвины, через которые с трудом переваливали все более редкие грузовики. Лес тоже кончился, зато пошли изумрудные болота, покрытые сочной травой. Но у нас хватило ума держаться обочины, потому что мы увидели рога лося, пропавшего в трясине. Посреди нее тянулась неправдоподобно прямая мутная протока.

– Беломорканал, – решили мы наугад, ибо судили о нем лишь по пачке папирос и разговорам стариков, “ГУЛАГ” никто еще не читал.

Забравшись в нехоженую глушь, мы в ней и застряли. С раннего утра мы сидели на обочине, боясь дождаться зимы. Только однажды показался табор – с лошадьми, кибитками, мрачными мужчинами, пестрыми женщинами, тихими детьми. Цыгане не походили ни на пушкинских, ни на театр “Ромэн”. Они не обратили на нас никакого внимания, хотя и двигались в нужную нам сторону. В другой раз на дорогу выбежал медведь – огромный рыжий шар, он несся по своим делам, мы даже не успели испугаться.

Оставшись без транспорта, мы двинулись пешком, как Ломоносов, но в обратном направлении. Нас так никто и не обогнал, и к позднему вечеру мы наткнулись на рельсы. На них стоял бесконечный товарный состав. Подергав все двери, мы нашли поддавшиеся и пробрались внутрь. Притаившись в кромешной тьме, мы боялись включить фонарики, чтобы не поймали и не выгнали. Вскоре стало ясно, что в вагоне кто-то дышит: кони, крысы, зэки, привидения? Но тут из дальнего угла протянулась вполне человеческая рука.

– Гриневский, – шепотом представился незнакомец, – можно Грин, раз уж однофамилец.

Выяснилось, что до нас в вагон уже забралась такая же компания обормотов, добиравшихся на Север с Волги и тоже автостопом. В темноте мы стремительно подружились, но вместо того чтобы, как положено в русской классике, делиться биографией, слишком короткой для длинной ночи, мы читали стихи – свои и той же Цветаевой.

Товарняк не столько ехал, сколько ерзал на месте, лязгая колесами, но к утру все же добрался до цели, и мы выскочили на ходу в железнодорожном депо города Кемь.

– Когда Петра спросили, куда выслать бунтовщиков, – объяснил Грин, – он ответил “к е… матери”, отсюда и название.

Кемь действительно была последней сушей. Дальше нас вез корабль “Михаил Лермонтов”, набитый такими же “дикарями”, к тому же – зайцами. Билетов никто и не спрашивал, и, не боясь контролеров, мы расположились на палубе, чтобы не упустить островов, на которые мы так долго добирались.

Соловки для нас были Ultima Thule, конец света, где могло быть что угодно: лабиринт, монастырь, концлагерь, заполярная черника. Располагаясь все еще в СССР, этот фантастический архипелаг сдвинулся на самый край карты, и мы чувствовали магическое, как на Земле Санникова, притяжение экзотики.

Первым встретившим нас чудом был закат: его не было. Съежившееся к вечеру солнце отправилось обратно, легко оттолкнувшись от моря. Оно, кстати, было действительно белым от расплывшегося по воде полупрозрачного, как пеньюар, тумана. Так мы оказались в диковинном царстве отмененного времени. Часы уже ничего не означали, и с ними перестали считаться. В три часа так называемой ночи дети играли на улице, девочки – в классики, мальчики – в чику. Их никто не звал домой, как будто они стали маленькими взрослыми и жили сами по себе, когда и как хотели.

Больше всего меня потряс пункт приема стеклотары. Во-первых, тем, что он был и здесь, во-вторых, потому, что он работал круглосуточно.

– Лето, – объяснили мне, – праздник, когда все можно, но только по-быстрому, пока не кончится навигация.

3

Слипшиеся дни и ночи на Соловках стали волшебным опытом, который подсказал способ сосуществования с советской властью: у нее всегда была изнанка. Лицевую поверхность она разглаживала державным утюгом, делая все глупым и одинаковым. Но изнутри открывалась другая картина. Похожая на обратную сторону вышивки, она служила мне контурной картой, на которую я наносил все, что встречал в каждом путешествии, куда бы оно ни вело. На Карпаты, где все знали по четыре языка. На Кавказ, где меня научили пить чачу и стрелять в цель с похмелья. К церкви Покрова на Нерли, где я сторожил игру первых лучей на белом камне.

Автостоп был чудотворной замочной скважиной, через которую я подглядывал за настоящим миром, категорически отличавшимся от придуманного газетами, в которых врал даже прогноз погоды. Мой мир был лучше и шире, хотя населяли его исключительно шоферы – самосвалов и фур, грузовиков и газиков. Все они походили на шукшинских чудиков и составляли ту интернациональную версию народа, с которой было легко ужиться. Уже потому, что они ненадолго, но охотно впускали в свою всегда странную жизнь обросшего дикаря с замызганным рюкзаком и ни о чем не спрашивали. Не увиденная, а испытанная на себе страна прорастала сквозь ту, где я вырос, и, уезжая навсегда, я страшно жалел, что не успел ее всю заменить своей.

Последний раз я путешествовал на попутках уже в Италии, но еще без денег. Те, кто меня подбирал на дороге между Римом и Сан-Марино, считали всех русских коммунистами, любили Гагарина и угощали странным для дальнобойщиков коктейлем – амаретто с молоком.

Владимир Паперный

Письма лондонскому другу о поездке в Торжок

21 августа 1978

Я получил твою бандероль. На ней стояла цифра “4”, из чего я заключил, что бандеролей было по крайней мере четыре, если, конечно, ты не нумеровал их каким-нибудь экстравагантным способом, скажем, только четными числами. В этой бандероли были Сол Беллоу и Трумен Капоте, а из художников – Пикассо и Миро. Спасибо, если только это слово после пересечения всех пространственных и временных границ сохраняет свою силу.

Мы, в составе известных тебе Женьки, Ленки, Витьки и меня, только что вернулись из похода. Наш маршрут, если начертить его на карте, представлял собой логарифмическую спираль, центром которой был город Торжок. Мы, правда, хотели, чтобы получился круг или часть круга, а точнее окружности, но нас как-то стало разносить и выбрасывать. И скорость росла неудержимо. В первый день мы прошли три километра, во второй – пять, в третий – я уже даже не помню сколько, а потом неизвестно почему стали ловить попутные машины, хотя вернуться в Торжок можно было из любой точки и спешить нам было некуда, но так или иначе мы ловили машины и мчались всё дальше и дальше от Торжка, пока наконец нас не забросило в Старицу, откуда можно было поездом доехать до Торжка, а оттуда – в Москву. Поезд был ленинградский, и мы огромным усилием воли заставили себя все-таки выйти в Торжке, а не ехать до Ленинграда, хотя нас уже тянуло туда.

Идея была Витькина, он хотел в пушкинские места – Берново, Малинники, Грузины. Я поехал, потому что желал посмотреть постройки Николая Александровича Львова, гения конца XVIII века, архитектора, поэта, музыканта, драматурга, собирателя народных песен, предпринимателя, друга Державина, Бакунина, Оленина, Левицкого и Боровиковского. Женька хотел развеяться и подышать свежим воздухом после сорокашестичасового сидения за компьютером IBM 510, купленным за огромные деньги во время командировки в Америку. Ленка поехала, потому что думала, что будет весело, и почти не ошиблась.

В среду стали созваниваться – кто что купил, и чего не хватает. Я успел с утра сходить на работу и убедить своего начальника, что меня надо послать в Торжок за деньги института – в командировку для сбора материала по истории архитектуры. Таким образом, мы имели разный статус: я был солидным человеком с командировочным удостоверением, с письмами в исполком и горком партии, а остальные – бесправными бродягами.

С самого начала возникла проблема, ехать ли прямым поездом, который выходит из Москвы в 20:00 и приходит в Торжок в 0:26, как предлагал я, или же ехать днем на электричке в Калинин, а оттуда – на другой электричке в Торжок, как предлагал Женька, считая, что приезжать в чужой город в полночь рискованно в том смысле, что мы не попадем в гостиницу.

Неожиданный совет поступил от Социолога.

– Езжайте в Калинин, – сказал он, – там в гостинице всегда есть места. А если их не будет, поезжайте в “Березовую рощу”, туда можно доехать на такси, и там места есть точно. Но главное – туда пускают с бабами и не требуют штампа о браке в паспорте.

– Так наша единственная баба как раз состоит в законном браке с Женькой, и у них есть штампы в паспортах, – возразил я.

– Неважно, – сказал опытный Социолог. – По дороге подберете.

Вариант с “Березовой рощей” большинству понравился, и мы поехали на электричке в Калинин. Мне же этот вариант совсем не нравился, но у меня был расчет, который блистательно оправдался. Когда мы вытащили наши тридцатикилограммовые рюкзаки на перрон в Калинине и поняли, что сейчас их придется надевать и тащиться пешком в гостиницу, я сказал задумчиво:

– А между прочим, с этой самой платформы через сорок минут пойдет поезд до Торжка, и можно вещи никуда не тащить, а просто побросать их в поезд и сидеть спокойно еще полтора часа.

Я рассчитывал на действие известного экономического закона: благо в настоящем заведомо ценнее блага в будущем. Возможность не тащить вещи, а ехать в поезде была привлекательнее, чем гостиница в Калинине, к которой надо было переться с рюкзаками. Даже Витька, этот Робеспьер раннего вставания, этот Марат трусцы и Демулен гигиенических омовений, сказал: “А почему бы нам, действительно, не поехать сразу в Торжок?” И мы поехали в Торжок.

Было очень холодно, и пошел дождь.

– Может, мы доедем до гостиницы на такси? – предложила Ленка.

– Где ты видишь такси? – язвительно спросил я.

И действительно, никаких такси не наблюдалось. Мы прошли мимо желтого здания клуба имени Парижской коммуны, где когда-то Даша Пожарская кормила Пушкина своими котлетами, рецепт которых ей продал нищий француз – больше ему нечем было расплатиться. Котлеты были так хороши, что после них Пушкину удалось легко опровергнуть Радищева, ошибочно полагавшего, что России не нужна цензура. Затем мы прошли между Воскресенским женским монастырем, известным тем, что в нем долгие годы содержалась некая Петрова, обвиненная в колдовстве, и Екатерининским путевым дворцом, в котором в 1787-м группа золотой торжковской молодежи перебила всю посуду. Затем мы спустились по так называемому Почтовому спуску, но уже не по булыжникам, как это приходилось делать Пушкину, держась за деревянные перила, а по гранитным ступеням, уложенным в 1930 году; деревянные перила были тогда же заменены на бетонные вазы с цветами, за которые особенно не подержишься. Это заставило меня задуматься, может ли красота действительно заменить пользу, как это попытались сделать в 1930-м, и этих размышлений мне хватило как раз до гостиницы. Свободный номер нашелся, и не пришлось даже трясти официальными письмами.

Утром мы перешли речку Тверцу по “железнодорожному” мосту – в 1881 году его по дешевке продало городу железнодорожное ведомство, поскольку он был бракованный, но нас он выдержал. Сразу за мостом на правом берегу стояла Крестовоздвиженская часовня, построенная Львовым. Когда я был в Торжке в первый раз, она была обнесена различными пристройками, и все сооружение было выкрашено ядовито-изумрудной краской. Если заглянуть в щель одного из заколоченных окон, снизу на куполе можно было разглядеть остатки лика, напоминающего “Спас Ярое Око”. Теперь уродливые пристройки были снесены, часовня перекрашена в благородный желтый цвет русского классицизма, и на ней вместо вывески “Табаки” висела другая: “Сувениры”. Когда ремонтировали купол, то остатки “Ярого Ока” решительные реставраторы… Страница кончилась, продолжение в следующем письме.

26 августа 1978

В прошлый раз мы остановились на правом берегу Тверцы около Крестовоздвиженской часовни, построенной Львовым в 1814 году. Правильнее было бы сказать, построенной по проекту Львова, поскольку он умер в 1803-м. Когда реставрировали купол, остатки живописи покрыли ровным слоем белил. Не знаю, почему я сказал тебе, что там были остатки “Спаса Ярое Око”. Я разыскал тот слайд, сейчас он у меня в руках. Там были ленты, лучи, остатки надписи “славимъ”, “крестъ”, “воздв…” и абсолютно ничего похожего на “Спас Ярое Око”. Произошла, как ты уже сам наверняка догадался, визуальная контаминация.

Конечно, эта живопись 1888 года не представляла художественной ценности. Конечно, пристройки 1903 года, использовавшиеся до недавнего времени как комиссионный магазин, нарушали целостность замысла Львова, но я все-таки против такой реставрации. Можно сделать следующий шаг и рассматривать деятельность реставраторов как еще один элемент в том же ряду обновлений, но тут есть принципиальная разница. Одно дело, когда человек достраивает, то есть вставляет свое слово в уже написанный текст. Другое, когда человек начинает править, зачеркивать и стирать, то есть берет на себя роль оценивающей инстанции, что не может не раздражать другие оценивающие инстанции, например, меня.

Перед тем как покинуть город, мы зашли к краеведу Суслову, точнее, я зашел к Суслову, а Витька, Ленка и присоединившийся к ним сонный Женька остались ждать меня во дворе. Ждали они, надо сказать, долго.

Комната Суслова за те два года, что я не был, не изменилась совсем: те же фотографии на стенах, те же коврики – этот странный стиль деревенской интеллигенции. Суслов лежал в другой, маленькой комнате, за занавеской у окна. Он не узнал меня, и я стал рассказывать, как я приезжал два года назад, как мы переписывались, как я прислал ему статью о русской архитектуре, где было довольно много о нем и была даже его фотография, он все вспомнил, прослезился и велел мне снять со стула кипу вырезок и сесть.

– Помню, помню, голубчик, – говорил он, морщась и ворочаясь от резкой боли в мочевом пузыре. – Все помню и очень благодарен, что не забыли. А что не пишу вам, простите, сил нет, все время жжет и жжет, ни на минуту не отпускает, а голова ясная, иногда хочется поработать, материал какой-нибудь послать в “Маяк коммунизма” или даже в “Калининскую правду”, а не могу. Плохо, очень плохо, голубчик. Но жаловаться не могу, я чист, накормлен, жена ухаживает, из горкома заходят иногда, рассказывают, ученики заходят. Как я вам завидую, что вы сейчас пешком пойдете по Новоторжскому уезду, я ведь столько тут ходил, все тропинки знаю, а сейчас вот лежу. Говорят, могила Вульфа опять в запустение пришла, я ведь ее разыскал в свое время, в горком пришел, мне пятнадцать рублей выписали, я плотника взял, мы с ним деревянную ограду сделали. А то ведь никто не знал, где он похоронен, Павел Иванович, друг Пушкина, а теперь, говорят, ограду сломали, и где могила, никто уже и не знает, а я встать не могу, чтоб им показать. Будете в Митино, посмотрите, там, говорят, на правом берегу стали церкви деревянные свозить, не знаю, не видел. А в Прутне, на погосте, там, где Анна Петровна Керн похоронена, это ведь тоже я разыскал могилу, никто не знал, где она похоронена, там, говорят, украли надгробие Ивана Кирилловича Собриевского, генерала кавалерии, при Александре II служил, вы уж посмотрите, голубчик, хорошее было надгробие, с фигурой ангела летящего.

Я оставил Суслову пачку индийского чая со слоном и целый круг краковской колбасы, чему он был очень рад – почетный гражданин Торжка жил на пенсию в восемьдесят рублей. Еще, правда, сорок получала жена, но этого все равно не хватало, все уходило на лекарства.



Мы прошли по левому берегу Тверцы, вверх по улице Соминке, которая названа так потому, как писал Суслов в “Маяке коммунизма”, что здесь в доках ремонтировались особые речные суда “соминки”, на которых в Петербург везли зерно. Эти соминки бурлаки тащили вверх до Вышнего Волочка, а там те плыли уже по течению сами. Потом город кончился, и мы пошли по старой Петербургской дороге, пока не дошли до Смыковского ручья, названного так потому, что около него сходились в XVIII веке разбойничьи шайки, пока в 1711 году Петр не велел полковнику Козину всех переловить и повырывать ноздри.

Мы побывали в деревне Митино, принадлежавшей некогда Львовым, но не тем Львовым, а другим, что не помешало “не тем” пригласить “того”, чтобы он им всё построил. Построил он среди всего прочего оранжерею, где было специальное помещение для павлинов, этот чудак держал только синих, а белых и зеленых за павлинов не считал. Там было еще одно, восхитительное по своей нелепости, сооружение: погреб в виде египетской пирамиды. С двух противоположных сторон к пирамиде приделаны входы, арки и своды, сложенные из гигантских булыжников-валунов.

Пирамида высотой с двухэтажный дом была заколочена, но если подпрыгнуть и зацепиться рукой за слуховое окошко, туда можно было заглянуть. Похожее сооружение существовало под Берлином, Freimaurerpyramide, масонская пирамида. Пирамида Львова, как писал в своей брошюре Суслов, тоже имела отношение к масонству, “она была секретной лабораторией, в которой российские масоны пытались управлять потоками невидимой энергии”.

Барский дом сохранился хорошо. В этом доме, превращенном в международную ленинскую школу, в 30-е годы отдыхал первый и единственный президент ГДР Вильгельм Пик. После 1943-го Пик уже не мог там отдыхать, потому что ленинская школа разделила судьбу Коминтерна. Шахматы, которыми играли отдыхающие, достигали в высоту метра, быть может, ими играли Вильгельм Пик с Сэном Катаямой, но доиграть им не довелось, потому что позвали ужинать, а Вильгельм Пик если и мог отказаться от оппортунистической политики врагов рабочего класса Носке и Шейдемана, то от ужина – никогда.

“В оранжерее, – писал Суслов, – павлины иногда взлетали на сук старой липы около дома и своим неприятным криком возвещали о том, что на противоположном берегу Тверцы кто-то просит о перевозе”. Тщетно ждали мы неприятного крика павлинов – никто не закричал и никто не шел нас перевозить. Пять или шесть лодок стояли у берега, прикованные цепями и запертые на замок, ключи же находились у владельцев. Мы уже сами были готовы кричать неприятными голосами, но тут пришел мужик, которому тоже зачем-то понадобилось из Митино попасть в Васильево, может, как и нам, ему хотелось посмотреть на Чертов мост, а может, он спешил в Храм любви Львова, не зная, что тот давно разрушен, или просто хотелось взглянуть на места, где Салтыков-Щедрин чуть не… Страница кончилась, продолжение в следующем письме.

2 сентября 1978

В прошлый раз мы остановились около мужика, готового перевезти нас на лодке к Чертову мосту, где неподалеку Салтыков-Щедрин хотел купить имение. Меня до сих пор волнует загадка, почему вице-губернатор Твери расторг уже почти состоявшуюся сделку.

Мост этот построен тем же Львовым, и это видно с первого же взгляда: те же самые валуны и циркульные арки. Средняя арка – пролет моста, боковые – внутренние помещения. Несколько лет назад через Чертов мост гнали трактор, и он провалился как раз в одно из внутренних помещений под аркой, но когда мы туда зашли, трактора там не было, видимо, растащили на запчасти, или же он провалился еще глубже, но проломов ни сверху, ни снизу не было видно, стояли только какие- то подпорки из бревен.

Вечером мы с Женькой пошли за дровами. У нас были две теории собирания дров. Женька предлагал сесть на меня верхом и рубить топором нижние сучья. Мы так и сделали, но когда его топор, сорвавшись с сука, просвистел в сантиметре от моего уха, у меня зародились сомнения в справедливости его теории.

– Ладно, – сказал Женька, – садись тогда ты на меня.

Но я настаивал на своей идее, которая была проста и грандиозна. Всю ночь шел дождь, поэтому все было мокрое, следовательно, надо было срубать наиболее сухие сучья. Чем суше сучья, тем лучше они ломаются. И настоящему сухому суку не нужно топора. Надо взять тяжелую палку и бросить ее вверх, в гущу сучьев. Те из сучьев, которые сломаются, и будут самыми сухими. Итак, я начал ломать, а Женька начал рубить. Потом в костре сгорели и его, и мои дрова, так что каждый остался убежденным в собственной правоте.

К утру выяснилось, что мы у самой Прутни и через речку виден шпиль церкви. В Прутне похоронена Анна Керн, “гений чистой красоты”, а могилу разыскал, как ты уже знаешь, Суслов. Остается вопрос, почему Керн похоронена именно в Прутне, хотя ее с этим местом ничего вроде не связывает? Суслов ответил: все дело в бездорожье, везли ее в Прямухино, где похоронен ее второй муж Марков-Виноградский, но не довезли, дожди начались, и все дороги развезло, а в наших краях, как дороги развезет, то уж ни проедешь, ни пройдешь – вот и похоронили, где пришлось. Что же касается надгробия генерала кавалерии Собриевского, то мы установили, что его надгробие не украли, а только отбили от него летящего ангела.

– Народ-богоносец, – злобно проворчал Женька. – Только ангела отбили, а ведь могли все надгробье унести.

А что такое “дороги развезет”, мы поняли очень скоро. Мы хотели добраться до усадьбы Львова Никольское. Если бы мы шли дальше вверх по Тверце, то рано или поздно дошли бы до Раменья, неподалеку от которого в Тверцу впадает Осуга. Но что-то подсказало нам, что пятнадцать километров вдоль Тверцы, а потом несколько километров вдоль Осуги до Никольского будут совсем неинтересными, судя по старой довоенной карте. Там и лесов-то было немного. Если же пересечь Тверцу и идти прямо на запад, то, судя по той же карте, километров через восемь мы неизбежно выйдем на Осугу – Тверца и Осуга на этом участке текут почти параллельно. Несколько смущало отсутствие компаса – как в пасмурную погоду мы определим, где запад, не по муравейникам же и не годовым кольцам пней. Это приметы хороши только для журнала “Пионер”. Надежда была на врожденную тягу советского человека на запад.