– Девушка, – позвал он, – девушка! Две палочки леденца.

Он хозяйским взглядом оглядел маленький, выкрашенный в розовый цвет ларек с перегородкой; лавчонка запечатлелась у него в памяти – на полу следы. Один кусочек пола приобрел вечную значительность, – если бы кассу передвинули на другое место, он бы сразу заметил.

– А это что такое? – спросил он, кивнув в сторону единственного незнакомого ему предмета – какого-то ящика.

– Ломаные леденцы, – объяснила продавщица, – отдаем по дешевке.

– От фабрики?

– Нет. Разбили тут. Какие-то неуклюжие болваны, – пожаловалась она.

Малыш взял леденцы и повернулся. Он знал, что ничего не увидит – там, за ящиками с Брайтонскими леденцами набережная была не видна. Его вдруг охватило сознание своей беспредельной сообразительности.

– До свиданья, – сказал Малыш; нагнувшись, он прошел сквозь маленькую дверцу и вышел наружу. Если бы только он мог похвастать своим умом, излить свою безграничную гордость…

Они стояли рядышком, посасывая палочки леденцов. Какая-то женщина торопливо оттолкнула их в сторону: «Пропустите-ка, ребятки!» Они взглянули друг на друга – супружеская пара.

– Куда теперь? – неуверенно спросил он.

– Может попробовать поискать где-нибудь? – предложила она.

– Не к чему спешить. – Голос его звучал немного тревожно. – Ведь еще рано. Хочешь в кино? – Он снова заговорил вкрадчивым тоном. – Я ведь тебя никогда не водил в кино.

Но чувство превосходства оставило его. Ее взволнованное восклицание «Какой ты хороший!» снова вызвало у него отвращение.

В полумраке, угрюмо сидя на местах за три с половиной шиллинга, он горько и безжалостно спрашивал себя, на что она надеется, а рядом с экраном светящиеся часы показывали время. Фильм был любовный: роскошные лица, бедра, снятые со знанием дела, таинственные кровати, похожие на крылатые челны. Кого-то убили, но это не имело значения. Важна была только эта игра. Два главных героя величественно продвигались к простыням на постели: «Я полюбил тебя с первого взгляда в Санта-Моника…» Серенада под окном, девица в ночной рубашке… а стрелки рядом с экраном все движутся. Вдруг он с бешенством сказал Роз: «Как кошки!» Это была самая привычная игра на свете, зачем же бояться того, что собаки делают прямо на улице? А музыка стонала: «Я сердцем угадал, что божество ты». Он продолжал шепотом: «Может нам все же пойти к Билли?» – а сам подумал: «Мы там не будем одни, может, что-нибудь случится, может, ребята устроят пьянку, захотят отпраздновать… и никому не придется сегодня ложиться в постель». Актер с прилизанной прядью черных волос над бледным изможденным лицом говорил: «Ты моя. Вся моя». И опять пел под мерцающими звездами в лучах неестественного лунного света. И вдруг, непонятно почему, Малыш заплакал. Он закрыл глаза, чтобы удержать слезы, но музыка продолжала играть – это было как видение свободы для заключенного. Внутри у него все сжалось, он представил себе эту недосягаемую свободу: без страха, ненависти, зависти. Ему казалось, что он умер и вспоминает, как он чувствовал себя после предсмертной исповеди, вспоминает слова отпущения грехов. Но смерть была только воображаемой, он не чувствовал раскаяния, ребра его тела, как стальные обручи, приковывали его к вечному греху. Наконец он сказал:

– Пойдем. Пора двигаться.

Стало совсем темно. Разноцветные огни тянулись вдоль набережной до самого Хоува. Они медленно прошли мимо кафе Сноу, мимо отеля «Космополитен». Низко над морем с шумом пролетел самолет, красный огонек исчез вдали. Под одним из стеклянных навесов какой-то старик зажег спичку, чтобы закурить трубку, и осветил мужчину и девушку, забившихся в угол. С моря доносились жалобные звуки музыки. Они пересекли Норфолк-сквер и повернули на Монпелье-роуд; какая-то блондинка со скулами Греты Гарбо остановилась на ступеньках бара Норфолк и стала пудриться. Где-то звонил похоронный колокол, а в подвале патефон играл гимн.

– Сегодняшнюю ночь уж проведем здесь, а завтра, может, и найдем какое-нибудь пристанище, – сказал Малыш.

У него был свой ключ от входной двери, но он позвонил в звонок. Его влекло к людям, хотелось поговорить… но никто не отозвался. Он снова позвонил. Это был один из тех старинных звонков, за который нужно дергать, он звенел на конце проволоки; такой звонок по долгому опыту общения с пылью, пауками и необитаемыми комнатами знает, как сообщать, что дом пуст.

– Не может быть, чтобы все ушли, – сказал он, вставляя ключ в замок.

В холле горела лампочка, он тут же заметил записку, приклеенную под телефоном: «Вдвоем вам лучше, – он сразу узнал неуклюжий, размашистый почерк жены Билли, – а мы ушли праздновать свадьбу. Заприте свою дверь. Желаем хорошо провести время». Он смял бумажку и бросил ее на линолеум.

– Пошли наверх, – сказал он.

Наверху он положил руку на новую перекладину перил и сказал:

– Видишь, мы их починили.

В темном коридоре пахло стряпней, капустой и паленым сукном. Он кивнул головой в сторону одной двери.

– Это комната старины Спайсера. Ты веришь в привидения?

– Не знаю.

Распахнув дверь своей комнаты, Малыш зажег пыльную лампочку без абажура.

– Ну вот, лучшего предложить не можем, – сказал он, отступив в сторону, чтобы не загораживать широкую медную кровать, умывальник с разбитым кувшином и лакированный платяной шкаф с дешевым зеркалом.

– Здесь лучше, чем в любом отеле, – заметила она, – больше похоже на дом.

Они стояли посреди комнаты, словно не зная, что дальше делать.

– Завтра я немножко здесь приберусь, – наконец проговорила она.

Он с силой хлопнул дверью.

– Не смей здесь ничего трогать! – воскликнул он. – Это мой дом, слышишь? Я не позволю тебе лезть сюда и менять тут все…

Малыш со страхом следил за ней… каково это, прийти в собственную комнату, в свое логово и обнаружить там чужого…

– Чего ты не снимаешь шляпу? – спросил он. – Ведь ты останешься здесь?

Она сняла шляпу и плащ… Так начинается смертный грех. «Вот за что людей обрекают на адские муки», – подумал он… В передней зазвенел колокольчик. Малыш не обратил на него внимания.

– Субботний вечер, – проговорил он, ощущая горечь во рту, – пора ложиться в постель.

– Кто это? – спросила девушка, когда колокольчик снова зазвенел; он с уверенностью сообщал тому, кто стоял снаружи, что дом уже больше не пуст. Она пересекла комнату и подошла к Малышу, лицо ее было бледно.

– Это полиция? – спросила она.

– Почему это должна быть полиция? Кто-нибудь из приятелей Билли. – Но ее предположение поразило его. Он стоял и ждал звонка. А тот больше не звонил.

– Ну, не можем же мы стоять так всю ночь, – сказал он, – давай лучше ляжем спать. – Он почувствовал сосущую пустоту внутри, как будто несколько дней ничего не ел. Снимая пиджак и вешая его на спинку стула, он старался делать вид, что все идет своим чередом. Обернувшись к ней, он увидел, что Роз не сдвинулась с места; тоненькая, полуребенок, она стояла, дрожа, между умывальником и кроватью.

– Ага, – начал он издеваться над ней, а у самого во рту пересохло, – значит ты трусишь\"! – Он как бы вернулся на четыре года назад и подбивал школьного товарища на какую-то проделку.

– А ты разве не трусишь? – ответила Роз.

– Я? – Он неуверенно засмеялся в ответ и шагнул вперед, в нем едва лишь теплилась чувственность; как насмешка вспомнилось ему вечернее платье, обнаженная спина, «Я полюбил тебя с первого взгляда в Санта-Моника…»

В каком-то порыве гнева Малыш взял ее за плечи и подтолкнул к кровати… Он спасся от района Парадиз, а пришел вот к этому…

– Смертный грех, – проговорил он, впитывая в себя аромат невинности, стараясь ощутить вкус чего-то похожего на причастие… Медный шар кровати, безмолвный, испуганный и покорный взгляд Роз… Он сокрушил все в безрадостном, грубом и решительном объятии… крик боли, а потом снова трезвон колокольчика.

– Боже мой, – проговорил Малыш, – неужели нельзя оставить человека в покое? – Он открыл глаза в полумраке комнаты, чтобы посмотреть, что он наделал, – это показалось ему больше похожим на смерть, чем конец Хейла и Спайсера.

– Не ходи. Пинки, не ходи! – умоляла Роз.

Его охватило странное чувство торжества: вот он и достиг вершины человеческого бесстыдства – в конце концов это не так уж и сложно. Он подверг себя этому испытанию, и никто не посмеялся над ним. Не нужно ему ни Друитта, ни Спайсера, только… В нем проснулась слабая нежность к соучастнице его подвига. Он протянул руку и ущипнул ее за мочку уха. А в пустом холле заливался колокольчик… С Малыша как будто свалилась огромная тяжесть. Теперь он мог встретиться с кем угодно.

– Придется пойти узнать, что этот стервец хочет.

– Не ходи, Пинки, я боюсь!

Но он чувствовал, что больше никогда ничего не будет бояться; убегая с ипподрома, он боялся, боялся боли, а еще больше боялся вечного проклятья – внезапной смерти без отпущения грехов. А теперь ему казалось, что он уже проклят, и больше ему никогда не придется ничего бояться… А мерзкий звонок все звенел, проволока гудела в передней… Над кроватью горела лампочка без абажура – девушка, умывальник, закопченное окно, неясное очертание какой-то трубы, голос, шепчущий: «Я люблю тебя. Пинки». Так вот что такое ад, нечего тут беспокоиться, ведь это его собственная, привычная комната. Он сказал:

– Я сейчас вернусь. Не бойся. Я сейчас вернусь.

На верхней площадке лестницы Малыш положил руку на новую, еще не окрашенную перекладину починенных перил. Он слегка потряс ее, чтобы убедиться в ее прочности. Его подмывало ликующе закричать от сознания собственной сообразительности. А внизу заливался звонок. Малыш глянул вниз – расстояние большое, но нельзя было с уверенностью сказать, что, упав с такой высоты, человек расшибется насмерть. Раньше эта мысль никогда не приходила ему в голову, но бывает ведь, что люди с переломанным позвоночником живут несколько часов, он знает одного старика, тот до сих пор бродит с проломленным черепом, который трещит на морозе когда старик чихает. Малышу казалось, что кто-то невидимый ей помогает… Звонок все звенел, точно зная, что он дома. Он спустился вниз по лестнице и споткнулся на рваном линолеуме – это жилье не подходит для такого человека, как он. Малыш ощущал беспредельную энергию, там, наверху, он не только не потерял жизнеспособности, а приобрел ее. Исчез только страх. Он не имел представления, кто там стоит за дверью, но испытывал злобную радость. Протянув руку к старому звонку и схватив его, он почувствовал, как за проволоку дергают. Пока он не прошел всю переднюю, продолжался этот странный поединок с незнакомцем, и Малыш одержал победу. Дергать за веревку перестали, в дверь застучали кулаком. Малыш выпустил звонок из рук и подкрался к двери, но тут же за его спиной опять начался звон, надтреснутый, глухой, настойчивый. Скомканная бумажка со словами «Заприте свою дверь. Желаем хорошо провести время» попалась ему под ноги.

Он резко распахнул дверь и увидел за ней Кьюбита, хмурого и совершенно пьяного; кто-то поставил ему синяк под глазом, дыхание у него было зловонное – выпивка всегда портила ему пищеварение.

У Малыша еще усилилось чувство торжества: его победа была беспредельной.

– Ну, а тебе что здесь нужно? – спросил он.

– У меня тут вещи, – ответил Кьюбит, – хочу забрать свои вещи.

– Тогда входи и забирай их, – сказал Малыш.

Кьюбит бочком вошел. Он начал было:

– Я не думал, что увижу тебя…

– Давай, давай, – прервал его Малыш, – забирай свои манатки и уматывайся.

– А где Дэллоу?

Малыш не ответил.

– А Билли?

Кьюбит откашлялся. Малыш ощутил его зловонное дыхание.

– Послушай, Пинки, – пробормотал он, – ты да я… почему нам не быть приятелями? Какими всегда были.

– Никогда мы не были приятелями, – отрезал Малыш.

Кьюбит как будто не расслышал. Он прислонился спиной к телефону и пристально смотрел на Малыша хмельным и настороженным взглядом.

– Ты да я, нас нельзя разлучить, – сказал он хриплым, от застрявшей в горле мокроты, голосом, – мы ведь вроде братьев. Связаны одной веревочкой.

Малыш следил за ним, прислонясь к противоположной стене.

– Мы ведь с тобой, вот что я скажу… Нас нельзя разлучить, – повторял Кьюбит.

– Думаю, Коллеони не захотел прикоснуться к тебе даже тросточкой, – сказал Малыш. – Ну, и я не подбираю его отбросов, Кьюбит.

Кьюбит прослезился, у него дело всегда кончалось этим; по его слезам Малыш мог определить, сколько стаканов он выпил. Кьюбит плакал против воли, две слезы, как капли воды, вытекали из желтоватых белков его глаз.

– Тебе не за что так со мной обращаться, Пинки, – сказал он.

– Лучше забирай свои вещи.

– Где Дэллоу?

– Он ушел, – ответил Малыш, – все ушли. – В нем опять зашевелилось чувство жестокого озорства. – Мы совсем одни, Кьюбит, – продолжал он. И взглянул в глубину передней на новую заплату линолеума в том месте, где упал Спайсер. Но это не подействовало, слезливость у Кьюбита прошла, он стал угрюмым, злым…

– Нельзя относиться ко мне, как будто я дерьмо какое-то, – сказал Кьюбит.

– Это так к тебе Коллеони отнесся?

– Я пришел сюда как друг, – продолжал Кьюбит, – ты не можешь себе позволить не принимать моей дружбы.

– Я могу позволить себе больше, чем ты думаешь, – ответил Малыш.

– Тогда одолжи мне пять бумажек, – быстро подхватил Кьюбит.

Малыш покачал головой. Его вдруг охватило нетерпение и гордыня – он заслуживал большего, чем эта перебранка на потертом линолеуме под запыленной лампочкой без абажура, да еще с кем? – с Кьюбитом.

– Ради Христа, – сказал он, – забирай свои вещи и уматывай.

– Я ведь кое-что могу порассказать про тебя…

– Ничего ты не можешь.

– Фред…

– Вот тебя-то за это и повесят, – усмехнувшись прервал его Малыш. – А не меня. Я слишком молод, меня не повесят.

– Есть еще и Спайсер.

– Спайсер свалился вон оттуда.

– Я слышал, что ты…

– Слышал, что я?… Кто же этому поверит?

– Дэллоу тоже слышал.

– С Дэллоу все в порядке, – ответил Малыш. – Дэллоу можно доверять. Послушай, Кьюбит, – продолжал он спокойно, – если бы ты мне был опасен, я бы нашел, что с тобой сделать. Только благодари Бога – мне ты не опасен. – Малыш повернулся к Кьюбиту спиной и стал подниматься по лестнице. Он слышал, как позади тяжело дышит, прямо задыхается, Кьюбит.

– Я пришел сюда не ругаться. Одолжи мне пару бумажек, Пинки. Я издержался… В память старой дружбы.

Малыш не ответил. Он уже поднялся до поворота лестницы, ведущей в его комнату.

– Подожди-ка минутку, я тебе кое-что скажу, – закричал Кьюбит, – ты, кровожадный тип. Один человек обещал мне много денег – двадцать бумаг… Ты… эх, ты… я тебе скажу, что ты такое.

Малыш остановился на пороге комнаты.

– Валяй, – подзадорил он, – ну-ка, скажи.

Кьюбит силился продолжать, но не находил нужных слов. Он изливал свою ярость и обиду в отрывистых выкриках.

– Ты негодяй, – кричал он, – ты трус. Ты такой трусливый, что прикончишь лучшего друга, лишь бы спасти собственную шкуру. Вон, ты даже девчонок боишься, – он пьяно захохотал. – Сильвия мне рассказала…

Но это обвинение запоздало. Теперь Малыш уже приобщился к познанию последней людской слабости. Он слушал с удовольствием, с каким-то бесчеловечным торжеством; картина, нарисованная Кьюбитом, не имела к нему никакого отношения – все равно, как изображение Христа, в которое люди вкладывают свои собственные чувства. Кьюбиту этого не понять. Он похож на ученого, описывающего незнакомцу места, которые он сам знал только по книгам: цифры импорта и экспорта, грузооборот, минеральные ресурсы, сбалансирован ли бюджет, а незнакомец по собственному опыту досконально знал эту страну так как умирал от жажды в ее пустынях, и в него стреляли у подножья ее холмов… Негодяй… трус… боишься. Он тихо, язвительно засмеялся. У него было такое чувство, что он может перещеголять Кьюбита, какую бы ночь тот ни припомнил. Он открыл свою комнату, вошел, закрыл дверь и запер ее на ключ.

Роз сидела на постели, болтая ногами, как школьница, ожидающая в классе прихода учителя, чтобы ответить свой урок. За дверью Кьюбит сначала орал, стучал ногой, гремел ручкой, а потом убрался. Роз сказала со вздохом облегчения – она ведь привыкла к пьяным:

– Ох, так это не полиция?

– А почему это должна быть полиция?

– Не знаю, – призналась она, – я подумала, может…

– Может, что?

Он едва расслышал ее ответ:

– Колли Киббер…

На минуту Малыш замер от изумления. Потом тихо засмеялся с беспредельным презрением и превосходством над тем миром, который употребляет такие слова, как невинность.

– Ну и ну, – воскликнул он. – Вот здорово, выходит ты все время знала? Ты догадывалась! А я-то думал, ты совсем желторотая, еще из яйца не вылупилась. А ты вон какая… – Он создал себе ее образ в тот день в Писхейвене, а потом среди бутылок с имперским вином у Сноу. – А ты, оказывается, все знала.

Роз и не отрицала; она сидела, зажав руки между коленями, и как будто со всем соглашалась.

– Здорово, – продолжал он, – ну, раз ты додумалась до этого, значит ты такая же испорченная, как и я. – Он пересек комнату и прибавил с оттенком уважения: – Между нами нет никакой разницы.

Она посмотрела снизу вверх своими детскими глазами и серьезно подтвердила:

– Никакой разницы.

Он почувствовал, что в нем опять поднимается желание, как приступ тошноты.

– Вот так брачная ночь! – сказал он. – Ты думала, что брачная ночь будет такая?… – Золотая монета, зажатая в ладони, коленопреклонение в святилище, благословение. Опять шаги в коридоре, Кьюбит заколотил в дверь, и потом, шатаясь, убрался прочь, скрипнула лестница, хлопнула дверь… Она точно снова поклялась, обхватив его руками, в смертном грехе. «Никакой разницы».

Малыш лежал на спине в одной рубашке и видел сон. Он был на спортивной площадке, залитой асфальтом, один из платанов засох; вдруг раздался надтреснутый звонок, к нему подбежали дети, а он был новенький, не знал никого из них, его мутило от страха – они ведь подбежали к нему с дурными намерениями. Затем он почувствовал, как кто-то осторожно потянул его за рукав, и в зеркале, висевшем на дереве, увидел свое отражение и Кайта, стоявшего позади, – средних лет, добродушного, изо рта у него лилась кровь. «Вот сосунки», – сказал Кайт и вложил ему в руку бритву. Тут-то он и понял, что ему делать; нужно было сразу же показать им, что он ни перед чем не остановится, для него не существует никаких преград.

Он выбросил вперед руку, как будто хотел нанести удар, пробормотал что-то невнятное и повернулся на бок. Край одеяла закрыл ему рот, дышать стало трудно… Ему снилось, что он на моле и видит, как ломаются сваи; вдруг с пролива налетела черная туча, и море поднялось, а мол весь накренился и осел. Он хотел закричать во всю мочь – нет страшнее смерти, чем утонуть. Настил мола накренился так круто, как у парохода, навеки погружающегося в пучину; он стал карабкаться по гладкой поверхности прочь от моря и скользил обратно, все ниже и ниже, пока не оказался в своей постели в районе Парадиз. Он все еще лежал, думая: «Какой сон!» – и тут услышал, как на другой кровати воровски зашевелились родители. Была субботняя ночь. Отец тяжело дышал, как бегун у финиша, мать стонала от наслаждения, смешанного с болью. Его охватило чувство ненависти, отвращения, одиночества – он был совершенно покинут, в их мыслях не осталось для него места; несколько минут ему казалось, что он умер и похож на душу умершего, попавшую в чистилище, наблюдающую за бесстыдными действиями любимого существа.

Вдруг Малыш открыл глаза, кошмар становился невыносимым; была темная ночь, он ничего не видел вокруг, и на минуту ему показалось, что он снова в районе Парадиз. Но тут часы пробили три, зазвенев совсем рядом, – звук их напоминал опустившуюся с шумом крышку бака помойки на заднем дворе. И Малыш с огромным облегчением подумал, что он один. В полудремоте выбрался он из постели (во рту пересохло и отдавало горечью) и стал ощупью пробираться к умывальнику. Нащупав кружку, он стал было наливать в нее воду, как вдруг услышал голос:

– Пинки, что случилось. Пинки?

Малыш выронил кружку и, когда вода расплескалась по ногам, с горечью припомнил все.

Он осторожно сказал в темноту:

– Все в порядке. Спи.

Чувство торжества и превосходства над другими испарилось. Несколько последних часов возникли в его памяти, как будто все это время он был пьян или спал, – необычность происходящего ненадолго придала ему бодрости. А теперь уже не будет ничего необычного – он пробудился ото сна. Но нужно вести себя осторожно – ей ведь все известно. Темнота расступалась под его пристальным взглядом, глаза его могли рассмотреть шары на кровати и стул, сон прошел, и он прикидывал, что делать. Он выиграл один ход, но и потерял один; теперь ее не могут заставить давать показания, но зато он узнал, что ей все известно… она любит его, что бы это ни значило, но любовь не вечна, как ненависть или отвращение. Она может увидеть более смазливое лицо, более шикарный костюм…

Он с ужасом осознал ту истину, что ему всю жизнь придется удерживать ее любовь, он никогда не сможет развязаться с ней, даже если выкарабкается наверх, то и тоща ему придется тащить за собой Нелсон-Плейс; место это, точно шрам, на всю жизнь оставит на нем свой след. Ведь гражданский брак так же нерасторжим, как и церковный. Только смерть может принести ему свободу.

Его непреодолимо потянуло на свежий воздух, и он медленно направился к двери. В коридоре ничего не было видно, лишь слышалось сонное дыхание – и из комнаты, откуда он только что вышел, и из комнаты Дэллоу. У него было такое чувство, что он слеп, а за ним наблюдают люди, которых он не видит. Ощупью добравшись до верхней площадки лестницы, он спустился в переднюю по скрипящим ступенькам. Протянув руку, он дотронулся до телефона, затем, также ощупью, добрался до двери. Фонари на улице уже были погашены, но темнота, уже не ограниченная четырьмя стенами, казалось, рассеивалась в безграничном просторе города. Он мог разглядеть решетки на окнах подвалов, бегущую кошку и в темном небе отсвет фосфоресцирующего моря. Это был незнакомый ему мир, никогда раньше не бывал он здесь один. Когда он бесшумно зашагал по направлению к приливу, его охватило призрачное чувство освобождения.

На Монпелье-роуд все еще горели огни, вокруг никого не было видно, около магазина граммофонных пластинок стояла пустая молочная бутылка; вдали виднелись освещенная башня с часами и общественная уборная; воздух был свеж, как за городом. Малышу показалось, что он спасен.

Для того чтобы согреться, он сунул руки в карманы брюк и нащупал клочок бумаги, которого раньше там не было. Он вытащил его; это был листок, вырванный из блокнота, – почерк незнакомый, крупные неуверенные буквы. Он поднял листок к глазам в предрассветной мгле и с трудом разобрал: «Я люблю тебя, Пинки. Мне все равно, что ты делаешь. Я люблю тебя навек. Ты меня жалеешь. Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой». Должно быть она написала это, пока он толковал с Кьюбитом, и сунула ему в карман, когда он заснул. Он сжал листок в кулаке и хотел уже выбросить его в урну, стоявшую возле рыбной лавки, но передумал. Неясное чувство подсказало ему: как знать, что с тобой будет, когда-нибудь это может пригодиться.

Вдруг он услышал чье-то бормотание, круто повернувшись, оглянулся вокруг и сунул бумажку обратно в карман. На земле, в проходе между двумя лавками, сидела старуха; он увидел сморщенное, увядшее лицо – оно как бы воплощало проклятье ада. Затем до него донесся шепот:

– Благословенна ты в женах. – И он увидел, как темные пальцы перебирают четки. Она-то уж не могла быть проклята. Он смотрел на нее со страхом и любопытством – это была одна из спасенных.

7

Проснувшись в одиночестве, Роз совсем не удивилась – она ведь была новичком в царстве смертного греха и считала, что все идет как нужно. Он, наверное, ушел по делам, подумала она. Ее разбудил не назойливый треск будильника, а утренний свет, лившийся сквозь незавешенное окно. Спустя некоторое время в коридоре послышались шаги и повелительный голос позвал: «Джуди». Она лежала, раздумывая над тем, что должна делать жена… или, скорее, любовница.

Но ей не лежалось – в этом непривычном безделье было что-то пугающее. Когда ничего не делаешь – жизнь как будто не настоящая. А вдруг они считают, что она знает свои обязанности, и ждут, что она затопит печку, соберет на стол, вынесет мусор. Часы где-то пробили семь – звон был незнакомый; за всю жизнь она привыкла к звону только одних часов, никогда еще ей не приходилось слышать, чтобы часы били так неторопливо и приятно в утреннем летнем воздухе. Ей было хорошо, но немножко страшно: ведь семь часов – это ужасно поздно. Она вылезла из постели и, одеваясь, уже собралась было наспех пробормотать «Отче наш» и «Аве Мария», как вдруг снова вспомнила… Какой теперь смысл молиться? Со всем этим у нее покончено – она выбрала свой путь, если Пинки обречен на муки ада, пусть будет проклята и она.

В кувшине было только на вершок мутной, застоявшейся воды; приподняв крышку мыльницы, она обнаружила там три фунтовые бумажки и завернутые в них две полукроновые монеты. И тут же снова прикрыла мыльницу крышкой – к этому ее тоже приучили. Потом осмотрела комнату, заглянула в шкаф, нашла там жестянку с печеньем и пару сапог, под ногами у нее захрустели крошки. Взгляд ее упал на граммофонную пластинку, лежавшую на том стуле, куда она ее вчера положила, – нужно спрятать ее в шкаф, для большей сохранности. Затем она приоткрыла дверь – ни звука, никаких признаков жизни; посмотрела через перила – свежая древесина заскрипела под ее тяжестью. Где-то внизу должны быть кухня, общая комната – те места где ей следует трудиться. Она осторожно спустилась вниз. Семь часов! Какие злющие лица встретят ее сейчас! В холле ей попал под ноги комочек бумаги. Расправив его, она прочла нацарапанную карандашом записку: «Запри свою дверь. Желаем хорошо провести время». Смысл был ей непонятен, но ведь это мог быть какой-нибудь шифр. Ей пришло на ум, что это, вероятно, имеет отношение к тому странному миру, где в постели совершают грех, где люди внезапно расстаются с жизнью и где среди ночи ломятся в дверь и осыпают тебя проклятьями.

Роз отыскала спуск в подвал. На лестнице, проходившей под передней, было совсем темно, но она не знала, где выключатель. Она споткнулась и чуть не упала, но схватилась за стенку, сердце у нее забилось – ей вспомнились показания на дознании о том, как свалился Спайсер. Смерть его накладывала на дом печать значительности – ей никогда еще не приходилось бывать в таком месте, где кто-то недавно умер. Спустившись вниз, она осторожно приоткрыла первую попавшуюся дверь, готовая к тому, что сейчас ее обругают; слава богу, это была кухня, но в ней никого не оказалось. Кухня совсем не походила на все те, которые она до сих пор видела: кухня у Сноу была чистая, сверкающая, оживленная, а дома кухня была общей комнатой, где протекала вся жизнь, – там готовили и ели, хандрили, согревались в морозные вечера и дремали в креслах. Здесь же все было как в доме, предназначенном для продажи; очаг полон потухшего угля, на подоконнике пустые жестяные банки из-под сардин, под столом грязное блюдце для кошки, хоть кошки нигде не видно, в настежь открытом буфете виднелись пустые бутылки.

Она подошла и поковыряла кочергой в потухших углях, печка была на ощупь холодная – огонь не зажигали много часов или даже дней… У Роз мелькнула мысль, что ее покинули, – может, и такие вещи случаются в этом странном мире: внезапный побег, когда бросают все – пустые бутылки, свою девушку, оставив записку с тайным шифром на клочке бумаги. Когда дверь отворилась, она ожидала, что увидит полисмена.

Но это был мужчина в пижамных брюках. Он заглянул внутрь и спросил:

– Где это Джуди? – и тут только заметил ее. – Ты рано встаешь – сказал он.

– Рано? – Она не поняла, что он имеет в виду.

– Я думал, что это Джуди тут возится. Ты узнаешь меня? Я Дэллоу.

– Я подумала, может, мне печь затопить, – неуверенно объяснила она.

– Зачем это?

– Приготовить завтрак.

– Если эта баба ушла и забыла… – проворчал он. Подойдя к кухонному столу, он отодвинул ящик. – Вот, пожалуйста. И что это тебе вздумалось? Зачем тебе печка? Здесь всего хватает. – В ящике стояли стопки консервных банок – сардины, селедка…

– А чай?

Он взглянул на нее с недоумением.

– Можно подумать, что ты нарочно ищешь себе работу. Здесь никто не пьет никакого чаю. Зачем канителиться? Вон в буфете пиво, а Пинки пьет молоко прямо из бутылки. – Он поплелся обратно к двери. – Угощайся, детка, если проголодалась. А Пинки что-нибудь нужно?

– Он уже ушел.

– Господи Боже, что только творится в этом доме? – Он остановился на пороге и еще раз взглянул на нее, она стояла с беспомощно повисшими руками около потухшей печки. – Ты-то ведь не горишь желанием поработать?

– Нет, – с сомнением в голосе ответила она.

Дэллоу был озадачен.

– Не хочу я к тебе приставать, – сказал он, – ты девушка Пинки. Давай, начинай, растопляй печку, если хочешь. Я утихомирю Джуди, если она разлается, но одному Богу известно, где ты достанешь уголь. Ведь эту печку с марта не топили.

– Я не хочу занимать чужое место, – возразила Роз. – Я спустилась вниз… Я думала… надо растопить ее.

– Не к чему тебе и стараться, – ответил Дэллоу. – Вот что я тебе скажу, это дом полной свободы… – И добавил: – Ты не видала, не возится где-нибудь такая рыжая потаскушка?

– Я не видала ни души.

– Ну ладно, – сказал Дэллоу. – Мы еще увидимся.

Она снова осталась одна в холодной кухне. Не к чему стараться… Дом полной свободы… Она прислонилась к выбеленной стене и заметила старую липкую бумагу от мух, висевшую над кухонным шкафом; кто-то давным-давно поставил мышеловку около дыры в полу, но приманку стащили, а капкан захлопнулся впустую… Люди лгут, утверждая, что неважно, спишь ли ты с мужчиной или нет. После боли к тебе приходит все – свобода, независимость, новизна. В груди ее шевельнулась робкая радость и что-то похожее на гордость. Она решительно открыла дверь кухни и там, на лестнице ведущей в подвал, увидела Дэллоу и ту самую рыжую потаскушку, которую он называл Джуди. Они стояли, слившись в поцелуе, поза их выражала неистовую страсть – они словно стремились нанести друг другу величайший вред, на который каждый из них был способен. На женщине был темно-розовый халат с пучком пыльных бумажных маков – реликвия, сохранившаяся еще со Дня поминовения. В то время как их губы впивались друг в друга, часы приятно пробили половину. Роз смотрела на них, стоя у подножья лестницы. За одну ночь она прожила целую вечность. Теперь она знала об этом все.

Женщина заметила ее и оторвала губы от губ Дэллоу.

– Ну вот, – проговорила она, – а это еще кто такая?

– Это девушка Пинки, – объяснил Дэллоу.

– Рановато ты поднялась. Проголодалась, что ли?

– Нет. Просто я подумала… может, мне печку растопить.

– Мы не часто топим эту печку, – ответила женщина, – жизнь слишком коротка.

Вокруг рта у нее были маленькие прыщики. Она казалась чрезвычайно общительной. Пригладив рукой свои волосы, она спустилась вниз по лестнице к Роз и прижала к ее щеке губы, влажные и цепкие, как морской анемон. От нее слегка пахло застоявшимися духами «Калифорнийский мак».

– Ну, дорогая, – воскликнула она, – теперь ты одна из наших. – Широким жестом она как бы представила Роз полуголого мужчину, темную пустую лестницу, убогую кухню. Затем зашептала тихо, так, чтобы Дэллоу не мог ее расслышать: – Ты ведь никому не скажешь, милочка, что видела нас? Билли взбесится, а ведь в этом ничего нет плохого, право же, совсем ничего.

Роз молча кивнула головой; эта чужая страна слишком быстро ее засасывала – едва успела пройти через таможню, как уже подписаны документы о гражданстве и она внесена в список призывников…

– Ты просто прелесть, – воскликнула женщина. – Любой друг Пинки – всем нам тоже друг. Скоро ты увидишь наших мальчиков.

– Сомневаюсь, – заметил Дэллоу с верхней площадки.

– Почему ты так думаешь?…

– Нам придется серьезно потолковать с Пинки.

– Был здесь Кьюбит вчера вечером? – спросила женщина.

– Понятия не имею, – ответила Роз, – я ведь не знаю, как кого зовут. Кто-то долго звонил, страшно ругался и колотил в дверь ногами.

– Это Кьюбит, – невозмутимо объяснила женщина.

– Нам придется серьезно потолковать с Пинки. Ведь это опасно, – повторил Дэллоу.

– Ну, милочка, мне, пожалуй, пора вернуться к Билли. – Она помедлила на ступеньке как раз над Роз. – Если тебе когда-нибудь понадобится почистить платье, лучше всего отдать его Билли. Хотя мне бы, наверно, не следовало бы об этом говорить. Никто лучше Билли не выводит жирные пятна. И со своих жильцов он почти ничего не берет. – Она наклонилась и положила веснушчатый палец на плечо Роз. – Твое-то вполне можно просто погладить.

– Но у меня нечего больше надеть, только это.

– Ну, в таком случае, милочка, – она придвинулась еще ближе и доверительно зашептала, – заставь своего муженька купить тебе новое. – Затем, подобрав полы полинявшего халата, она взбежала по лестнице. Роз увидела мертвенно-бледную ногу, покрытую рыжеватыми волосами и похожую на какое-то подземное существо; стоптанная домашняя туфля захлопала по толстой пятке. Ей казалось, что здесь все очень добрые, – как будто их объединяло братство смертного греха.

Поднимаясь из подвала. Роз чувствовала, что грудь ее наполняется гордостью. Она стала одной из посвященных. И уже испытала все то, что знает каждая женщина. Вернувшись в комнату, она уселась на кровать, посидела и услышала, как часы пробили восемь; есть ей не хотелось ее охватило чувство безграничной свободы – ничего не нужно делать в положенное время, не нужно ходить на работу. Перетерпишь немного боли, зато сразу же попадешь в мир полной независимости. Сейчас ей хотелось только одного: чтобы другие узнали, как она счастлива. Она ведь может теперь прийти к Сноу, как любой посетитель, постучать ложкой по столу, чтобы ее обслужили. Она может похвастать… Сначала это казалось несбыточным. Но, сидя на кровати и не замечая, как бежит время, она пришла к мысли, что это вполне может осуществиться. Меньше чем через полчаса кафе откроют к завтраку. Вот только как с деньгами… Роз задумчиво остановила взгляд на мыльнице. Она подумала: «В конце концов, мы ведь вроде бы женаты… так или иначе; а он мне ничего не подарил, кроме этой пластинки, не пожалеет же он для меня… полкроны…» Встав с постели, она прислушалась, затем, тихо ступая, подошла к умывальнику. Но, держа пальцы на крышке мыльницы, она помедлила – кто-то шел по коридору: пожалуй, не Джуди и не Дэллоу, может, это человек, которого звали Билли. Когда шаги затихли, она подняла крышку и, развернув бумажки, достала полкроны. Ей и раньше случалось таскать печенье, но деньги она никогда не воровала. Она ожидала, что почувствует стыд, но стыда не было, только странный прилив гордости. Такое чувство испытывает новенькая, когда ей удается сразу самой разгадать таинственную игру с паролями в которую играют школьники на спортивной площадке.

Во внешнем мире было воскресенье – она совсем забыла об этом и вспомнила, только услышав звон церковных колоколов, разносившийся над Брайтоном. Утреннее солнце вернуло ей чувство свободы, чувство освобождения от безмолвных молитв у алтаря, от страшных клятв, которые даешь в исповедальне. Теперь она навсегда связана с иным миром. Монета в полкроны была как бы медалью за заслуги… Люди возвращались с ранней мессы, начинавшейся в половине восьмого, другие шли на позднюю, к половине девятого; она, словно шпион, следила за тем, как они идут в темной одежде. Она не завидовала им и не презирала их – у них был свой путь к спасению, у нее же был Пинки и вечные муки.

В кафе Сноу только что подняли шторы. Знакомая ей официантка по имени Мейси накрывала несколько столиков – единственная девушка, которая ей нравилась, новенькая, как и она сама, и, пожалуй, немного постарше. Роз наблюдала за ней с тротуара… Вот появилась Дорис, старшая официантка, со своей обычной усмешкой; она совсем ничего не делала, только провела тряпкой там, где Мейси уже прибрала. Роз плотно зажала в руке полкроны; ну что ж, теперь ей нужно войти, сесть, сказать Дорис, чтобы та подала ей чашку кофе и булочку, дать ей на чай пару медяков. Она всех их может облагодетельствовать. Она теперь замужем. Уже женщина. Она счастливая. Что-то они подумают, когда увидят, как она входит через парадную дверь?

Но она не решилась войти. В том-то и беда. А вдруг Дорис начнет причитать? Как ей тогда вести себя, как похвастать своей свободой? Сквозь окно витрины она встретилась взглядом с Мейси, та застыла, уставившись на нее, с тряпкой в руках, худенькая, юная, как будто ее собственное отражение в зеркале. А она стояла там, где когда-то стоял Пинки, на улице, и глядела в зал. Вот это священники и называют единой плотью. И так же; как она сама несколько дней назад, Мейси подала ей знак – скосила глаза и незаметно кивнула головой в сторону боковой двери. Она, конечно, могла бы войти и в парадную дверь, но подчинилась призыву Мейси. Как будто делала привычное дело.

Дверь отворилась. Мейси была уже тут.

– Роз? Что с тобой стряслось?

Ей следовало бы рассказать о каких-нибудь неприятностях и было не по себе, оттого что ее переполняло только счастье.

– Мне просто захотелось повидать тебя, – объяснила она; – я вышла замуж.

– Замуж?

– Вроде того.

– Ох, Роз, ну и как это все?

– Очень мило.

– И у тебя есть своя квартира?

– Да.

– А что же ты целый день делаешь?

– Ровно ничего. Просто валяюсь.

Юное личико, глядевшее на нее, сморщилось от горестной зависти.

– Господи, Роз, вот повезло-то тебе! И где это ты его подцепила?

– Здесь.

Пальцы, еще более костлявые, чем ее собственные, схватили ее за руку.

– Ох, Рози, а нет ли у него приятеля?

– Он не водится с приятелями, – пренебрежительно ответила Роз.

– Мейси! – позвал из кафе пронзительный голос. – Мейси!

Слезы показались у нее на глазах, у Мейси, а не у Дорис. Роз совсем не хотела обидеть подружку. В порыве жалости она проговорила:

– Не так уж это чудесно, Мейси! – Она попыталась разрушить нарисованную ею картину собственного счастья. – Иногда он плохо со мной обращается. Ох, прямо тебе скажу, – убеждала она, – не всегда это так уж сладко.

Но если не всегда сладко, размышляла она, выйдя опять на набережную, если не всегда сладко, тогда что же? Она машинально возвращалась в пансион Билли, так и не позавтракав, и все продолжала думать: а что же я сделала, чтобы заслужить такое счастье? Согрешила – вот где была разгадка, получила свой кусок пирога в этом мире, а не загробном; но ее это не пугало. Проклятье легло печатью на них обоих, подобно тому, как его голос отпечатался на эбонитовой пластинке.

За несколько домов от пансиона Билли, из лавочки, где продавали воскресные газеты, ее окликнул Дэллоу:

– Эй, малышка. – Она остановилась. – К тебе там пришли.

– Кто?

– Твоя мамаша.

В ней всколыхнулось чувство благодарности, смешанное с жалостью, – ее мать никогда не была так счастлива.

– Дайте мне «Всемирные новости», – попросила она. – Мама любит полистать какую-нибудь воскресную газету. – В комнате за лавкой кто-то заводил патефон. Она спросила у хозяина: – Можно мне как-нибудь прийти сюда послушать пластинку, которую мне подарили?

– Конечно, можно, – уверил ее Дэллоу.

Роз пересекла улицу и позвонила в дверь пансиона Билли. Открыла Джуди, она все еще была в халате, но уже затянулась в корсет.

– К тебе пришли, – сказала она.

– Знаю.

Роз взбежала по лестнице. Впереди было самое большое торжество, о каком только можно мечтать, – впервые приветствовать свою мать в собственном доме, предложить ей сесть на свой собственный стул, обменяться с ней взглядом людей, прошедших через одно и то же. Роз чувствовала теперь, она сама знает о мужчинах не меньше, чем мать, – в этом и состояла награда за то, что ей пришлось вытерпеть в постели. Она радостно распахнула дверь комнаты и увидела эту женщину.

– Что вам тут… – начала было она и добавила: – А мне сказали, тут моя мама.

– Нужно же мне было что-нибудь им сказать, – мягко объяснила женщина. И тут же продолжала, как будто была у себя дома: – Войди, дорогая, и закрой за собой дверь.

– Я позову Пинки.

– Я не прочь перекинуться парой слов с твоим Пинки.

Ее нельзя было обойти, она стояла, как преграждающая проход стена, покрытая непристойными надписями, которые начертала мелом вражеская рука. Тут Роз пришло на ум, что это из-за нее Пинки иногда вдруг становится грубым, из-за нее ногти его вдруг впиваются ей в руку. Она вызывающе сказала:

– Не видать вам Пинки. Я никому не позволю беспокоить Пинки.

– Скоро у него не будет недостатка в беспокойстве.

– Кто вы такая? – умоляюще спросила Роз. – Что вы вмешиваетесь в наши дела? Ведь вы не из полиции?

– Я такая же, как все остальные. Хочу справедливости, – добродушно объяснила женщина, как будто спрашивала в лавке фунт чаю. Ее широкое, цветущее, чувственное лицо расплылось в улыбке. Она добавила: – Я хочу, чтобы ты-то не пострадала.

– Не нуждаюсь я ни в чьей защите, – возразила Роз.

– Ты должна вернуться домой.

Роз сжала кулаки, защищая медную кровать и кувшин с мутной водой.

– Мой дом тут.

– Нечего тебе злиться, милочка, – продолжала женщина. – Я не собираюсь больше выходить из себя. Тут не твоя вина. Ты не знаешь, как обстоят дела. Бедная малютка, мне тебя просто жаль.

Она шагнула по линолеуму, как будто собиралась заключить Роз в объятия.

Роз попятилась к кровати.

– Не подходите ко мне!

– Ладно, не волнуйся, милочка, это тебе не поможет. Понимаешь… Я ведь упорная.

– Не знаю, к чему вы клоните. Почему вы не можете говорить открыто?

– Есть дела, о которых лучше говорить… намеками.

– Отойдите от меня. Или я закричу.

Женщина остановилась.

– Давай рассуждать здраво, дорогая. Я здесь только для твоей же пользы. Тебя нужно спасти. Подумай… – Одно мгновение она: казалось, не могла подобрать нужных слов, а затем тихо добавила: – Твоя жизнь в опасности.

– Ну и убирайтесь, если только в этом все дело…

– Только в этом все дело! – Женщина была поражена. – Только в этом! – Она решительно захохотала. – С ума можно сойти! Разве этого мало? Я ведь не шучу. Если до тебя не доходит, то поразмысли получше. Он-то ни перед чем не остановится.

– Ну и что? – спросила Роз так же сдержанно.

Женщина тихо прошептала, стоя на расстоянии нескольких шагов:

– Он – убийца.

– Вы думаете, я этого не знаю? – спросила Роз.

– Господи, спаси, – пробормотала женщина, – ты что, хочешь сказать…

– Вы не можете сообщить мне ничего нового.

– Ты просто рехнулась, дурочка, – знала обо всем и вышла за него замуж. Правильно я сделаю, если перестану с тобой возиться.

– Жалеть не буду, – ответила Роз.

Женщина еще раз напряженно улыбнулась, как будто положила на гроб венок.

– Ты меня не выведешь из себя, дорогая. Ох, если я только отступлюсь от тебя, я ведь по ночам глаз не сомкну. Неправильно это будет. Послушай-ка, может, ты не знаешь, что они сделали. Я-то теперь все выяснила. Они затащили Фреда в туннель под набережной, в одну из тех лавчонок, и начали душить – задушили бы его насмерть, в конце концов, но у него сердце не выдержало. – Голосом, дрожащим от ужаса, она добавила: – Они душили мертвеца… – Вдруг она резко сказала: – Да ты не слушаешь меня.

– Я все это знаю, – солгала Роз.

Она напряженно соображала… припоминала предостережение Пинки: «Не впутывайся…» В голове заметались смутные и беспорядочные мысли: «Он сделал для меня все что мог, я должна помочь ему сейчас». Роз пристально посмотрела на женщину – никогда не сможет она забыть это круглое, добродушное, стареющее лицо; вот сейчас оно похоже на лицо юродивого, выглядывающего из развалин разрушенного дома.

И она сказала:

– Ну что ж, если вы уверены, что все именно так и было, чего же вы не идете в полицию?

– Вот теперь ты рассуждаешь здраво, – ответила женщина. – Я только хочу все выяснить. Вот как обстоит дело, милочка. Есть один человек, я ему денег дала, и он рассказал мне кое-что. А кое-что я выяснила сама. Но этот человек… он не будет давать показания. На это есть причины. А показаний нужно очень много – раз доктора установили естественную смерть. Вот если бы ты…

– Почему вы не бросите все это? – спросила Роз. – Ведь со всем этим покончено. Почему вы не оставляете вас в покое?

– Это было бы неправильно. А кроме того… он ведь опасен. Вспомни, что произошло здесь на днях. Меня-то ты не убедишь, что это несчастный случай.

– А вам, наверное, и в голову не пришло, – настаивала Роз, – почему он это сделал? Человека не убивают без причины.

– Ну а почему он это сделал?

– Не знаю.

– А ты бы у него спросила.

– Не к чему мне знать об этом.

– Ты думаешь, он тебя любит, – продолжала женщина. – Ничего подобного.

– Но он женился на мне.

– А зачем? Потому что нельзя заставить жену давать показания против мужа. Ведь ты такой же свидетель как и тот человек… Милочка моя, – попыталась она снова перебраться через пропасть между ними, – я ведь только хочу спасти тебя. Тебя-то он убьет, не задумываясь, стоит только ему заподозрить, что ты для него опасна.

Прислонившись спиной к кровати, Роз следила, как женщина приближается. Она позволила ей положить себе на плечи большие прохладные руки – такие руки могли бы хорошо месить сдобное тесто.

– Люди меняются, – сказала она.

– Ох, нет, не меняются. Погляди-ка на меня. Я никогда не меняюсь. Это – как палочка леденца. Откуси от нее, сколько хочешь, и все-таки прочтешь: «Брайтон». Такова уж человеческая натура.

Она печально вздохнула прямо в лицо Роз – от нее пахло вином и чем-то сладким.