– Стоун заметил что-то странное, и его убрали.

– Нет, что вы, – Джонс неуверенно протянул руку и положил ее на газеты, словно искал в них опоры. – Если бы вы только знали! Сколько его заставили вынести из-за невежества, зависти, недоверия, но он такой замечательный, такой хороший, добрый человек…

– Спросите об этом у Стоуна.

– Если бы вы только знали… – Его прервал тихий, полный ярости голос:

– Я думаю, что ему придется узнать.

Это был доктор Форестер, и снова предчувствие грозящей ему, хоть и немыслимой кары заставило сердце Дигби бешено забиться. Джонс пролепетал;:

– Доктор, я ему не разрешал.

– Понятно, Джонс, я знаю, что вы человек преданный. А я ценю преданность. – Доктор Форестер принялся снимать перчатки, он медленно стягивал их с длинных красивых пальцев. – Помню, как вы поддерживали меня после самоубийства Конуэя. Я друзей не забываю. Вы когда-нибудь говорили Дигби о самоубийстве Конуэя?

– Никогда! – запротестовал Джонс.

– Но он должен об этом знать. Случай имеет к нему прямое отношение. Конуэй тоже страдал потерей памяти. Жизнь для него стала нестерпимой, и потеря памяти была только спасением. Я старался его укрепить, усилить сопротивляемость, чтобы, когда память вернется, он смог бы вынести свое бедственное положение. Сколько времени я потерял на этого Конуэя! Джонс подтвердит, что я был очень терпелив, – этот тип был невыносимо дерзок. Но я не святой, Дигби, и как-то раз я вышел из себя. Я редко выхожу из себя, но иногда и со мной это случается. Я все рассказал Конуэю, и в ту же ночь он покончил самоубийством. Видите ли, его психика не успела прийти в норму. Неприятностей было много, но Джонс меня поддержал. Он понимает: хорошему психиатру иногда надо позволять такую же душевную слабость, как и у его пациента, нельзя все время держать себя в узде. Это позволяет врачу понять душевное недомогание больного и кое-что другое.

Он говорил спокойно, мягко, как будто читал лекцию на абстрактную тему, но его длинные пальцы комкали газетный лист и рвали его на тонкие полосы.

– Но у меня другая болезнь, доктор Форестер, – сказал Дигби. – Мою память разрушила бомба, а не душевные переживания.

– Вы в этом уверены? – спросил Форестер. – Вы действительно верите, что только снаряд, контузия свели Стоуна с ума? Нет, человеческий мозг устроен иначе. Мы сами творцы своего безумия. Стоун потерпел поражение, позорное поражение, а теперь оправдывает его предательством. Но не какие-то предатели бросили в беде его друга Барнса…

– Ага, значит, вы припасли камень за пазухой для меня, доктор? – Дигби вспомнил пометки на полях Толстого, стертые человеком, не имевшим мужества высказать свои взгляды, и это его приободрило. Он спросил: – Что вы с Пулом делали в темноте, когда вас застал Стоун? – Ему хотелось проявить свою независимость, он был уверен, что рассказ Стоуна – плод его больного воображения, равно как и враги, копавшие яму на острове. Он не ждал, что его дерзость прервет спокойную тираду доктора на полуслове. Молчание стало зловещим. Тогда он неуверенно закончил: – Что же вы там рыли?

Лицо благородного старца с полуоткрытым ртом было обращено к нему; на подбородок текла струйка слюны.

– Идите спать, Дигби, – вмешался Джонс. – Утром поговорим.

– Я с удовольствием лягу. – Дигби вдруг почувствовал себя смешным в этом длиннополом халате и шлепанцах, но ему было страшновато, словно он должен был повернуться спиной к человеку с пистолетом в руках.

– Обождите, – сказал доктор Форестер. – Я вам еще ничего не сказал. А когда скажу, можете выбирать между выходом, который нашел Конуэй, и судьбой Стоуна. В «лазарете» есть место.

– В «лазарете» место вам самому, доктор Форестер.

– Идиот, – сказал доктор. – Влюбленный идиот. Я внимательно наблюдаю своих больных. Я их знаю насквозь. Какой толк, что вы влюбились? На что вы надеетесь? Вы даже не знаете своего настоящего имени… – Он оторвал от одной из газет кусок и протянул его Дигби: – Нате. Это вы. Убийца. А теперь идите и поразмыслите об этом.

На обрывке была та фотография, которую ему не захотелось разглядывать. Какая чепуха.

– Это не я! – сказал он.

– Поглядите на себя в зеркало, – сказал доктор Форестер. – А потом постарайтесь вспомнить. Вам есть что вспомнить.

Джонс неуверенно запротестовал:

– Доктор, так же нельзя.

– Он сам на это напросился. Как Конуэй.

Но Дигби не слышал, что ответил Джонс: он бежал по коридору к себе в комнату, по дороге он наступил на болтавшийся пояс халата и упал. Он даже не почувствовал ушиба, но, когда поднялся на ноги, голова у него кружилась. Ему нужно было поскорее добраться до зеркала.

Из знакомой комнаты на него смотрело худое бородатое лицо. Пахло срезанными цветами. В этой комнате он был счастлив. Разве можно поверить в то, что сказал доктор? Тут какая-то ошибка. С ним это так не вяжется. Сперва он едва мог разглядеть фотографию – у него билось сердце и путалось в голове. Это не я, думал он, когда изображение худого, бритого, чужого лица с тоскливым взглядом стало наконец отчетливым. Они совсем не подходили друг к другу – его воспоминания двадцатилетней давности и этот Артур Роу, с которым желала побеседовать полиция по делу о… Но доктор Форестер небрежно оторвал кусок газеты. Неужели за эти двадцать лет он мог так сбиться с пути? Что бы мне ни говорили, думал он, но здесь, в этой комнате, нахожусь я. Я не мог измениться, оттого что потерял память. Эта фотография никак не вяжется и с Анной Хильфе, убеждал он себя. И вдруг он вспомнил то, что тогда его так удивило и о чем он забыл, – слова Анны Хильфе: «Это моя обязанность, Артур». Он поднес руку к подбородку и прикрыл бороду: длинный кривой нос выдавал его, впрочем, и глаза тоже – взгляд у них был теперь довольно тоскливый. Он оперся руками о туалетный столик и подумал: да, я Артур Роу. Потом он сказал себе шепотом: но я не Конуэй, я себя не убью.

Он Артур Роу, но уже другой. Он стоит рядом с собственной юностью; он снова начал жизнь сначала. Еще минута, сказал он себе, и прошлое начнет возвращаться, но я не Конуэй, и я не дам себе стать Стоуном. Я долго отгораживался от действительности, мозг мой теперь выдержит. Он чувствовал в себе не только страх, но и ничем не подорванное мужество, отвагу юности. Он больше не был слишком стар и скован привычками, чтобы все начать сызнова. Закрыв глаза, он подумал о Пуле, и у границы его сознания забрезжили, требуя выхода, странные, сменяющие друг друга образы: книжка под названием «Маленький герцог», слово «Неаполь» – взгляни на Неаполь и можешь умереть, снова Пул; Пул, сгорбившись в кресле посреди маленькой убогой комнатки, ест кекс, а доктор Форестер… он наклоняется над чем-то черным, откуда течет кровь… Поток воспоминаний сгущался, их становилось все больше – на миг возникло женское лицо с выражением безысходной печали, а потом снова исчезло, словно утонуло; голова его раскалывалась от боли, потому что другие воспоминания стремились вырваться наружу, как ребенок из чрева матери. Он снова схватился за туалетный столик, чтобы не упасть, он повторял себе: «Я выстою, я выстою», словно в том, что он будет стоять на ногах, был залог здоровья, а мозг его разрывался от ужаса перед вернувшейся жизнью.

Книга третья

ОСКОЛКИ И ОБРЫВКИ

Глава первая

СМЕРТЬ РИМЛЯНИНА

Занятие, которое вряд ли было таким приятным. «Маленький герцог»
I

Роу шел за человеком в синем мундире по каменной лестнице и по коридору со множеством дверей; некоторые двери были открыты, и видны были комнаты одинаковой формы и величины, похожие на исповедальни. Стол и три стула – вот и вся обстановка; стулья были твердые, с прямыми спинками. Провожатый открыл одну из дверей – с таким же успехом, казалось, он мог открыть любую другую – и сказал:

– Обождите, пожалуйста, здесь, сэр.

Было раннее утро, в стальной раме окна висело серое холодное небо. Последние звезды только что погасли. Роу сидел, зажав руки в коленях, и терпеливо ждал, тупея от усталости. Усилия, которые он потратил, чтобы добраться сюда, вконец его измотали; он даже толком не понимал, что для этого делал – помнил только, как долго шел пешком по темным проселкам до станции, каждый раз вздрагивая, когда замычит со сна корова за живой изгородью или закричит сова; бесконечное хождение взад-вперед по платформе, пока не пришел поезд; запах травы и пара. Контролер потребовал билет, но билета у него не было, как и денег на билет. Он знал свое имя или предполагал, что его знает, но не мог сообщить своего адреса. Железнодорожник оказался человеком покладистым: наверное, вид у Роу был очень больной. Он спросил, не может ли Роу назвать кого-нибудь из друзей, но тот ответил, что друзей у него нет.

– Мне надо в полицию, – сказал он, и контролер добродушно заметил:

– За этим, сэр, так далеко не надо ездить.

Тогда он ужасно испугался, решив, что его сейчас вернут назад, как беглого мальчишку. Контролер спросил:

– Вы, сэр, один из больных доктора Форестера, так? Если вы сойдете на следующей станции, оттуда позвонят и попросят прислать за вами машину. Ждать придется не больше получаса.

– Не хочу.

– Вы, как видно, заблудились, сэр, но с таким джентльменом, как доктор Форестер, можно ни о чем не беспокоиться.

Роу собрал нее силы и твердо заявил:

– Я еду в Скотленд-ярд. Меня там ждут. И если меня задержат, вы будете отвечать.

На следующей остановке – платформа длиной в несколько метров и деревянный сарай посреди ровного темного поля – он увидел Джонса; они с Форестером, по-видимому, пошли к нему в комнату, обнаружили, что его нет, и Джонс сразу же поехал на станцию. Джонс подошел к его купе с деланным благодушием; позади стоял проводник.

– Ах, вот вы где, старина, – запинаясь, сказал Джонс, – ну-ка спускайтесь. У меня здесь машина – мигом будем дома.

– Я не поеду.

– Доктор очень расстроен. У него был тяжелый день, он вышел из себя и наговорил вам много лишнего.

– Я не поеду.

Проводник подошел ближе, показывая, что охотно поможет, если нужно будет применить силу. Роу закричал в бешенстве:

– Вы еще не оформили свидетельства, что я сумасшедший! И не имеете права силой вытаскивать меня из поезда!

Проводник пододвинулся поближе. Он тихонько шепнул:

– У этого джентльмена нет билета…

– Неважно, – неожиданно отмахнулся Джонс, – все в порядке. – Он наклонился к двери и шепнул: – Желаю удачи, старина.

Поезд отошел, окутав паром автомобиль, сарай и фигуру человека, который не смел помахать ему вслед. И вот теперь все его беды позади, впереди только одна беда: суд за убийство.

…Роу все сидел; стальное небо побледнело, послышались гудки первых такси. Дверь открылась, и толстый рассеянный человек в двубортном жилете, поглядев на него, спросил; «Где же Билл?» – но не стал ждать ответа. Из гавани донесся долгий пронзительный крик парохода. По коридору кто-то прошел, насвистывая, продребезжала чайная посуда, издалека пахнуло жареной селедкой.

В комнату бодро вошел тот же толстяк, у него было круглое, не по росту большое лицо и маленькие светлые усики. В руках он держал листок, который Роу заполнил внизу.

– Значит, вы и есть тот самый мистер Роу? – строго спросил он. – Слава богу, вы наконец пришли. – Он нажал звонок, и в дверях появился сержант в форме: – Бивис дежурит? Попросите его сюда.

Он сел, скрестил пухлые ляжки и стал разглядывать свои ногти. Руки у него были холеные; он разглядывал их с разных сторон и, казалось, был обеспокоен заусеницей на левом большом пальце. И при этом молчал, явно не желая разговаривать без свидетелей. Потом в комнату вошел рослый человек в костюме из магазина готового платья с блокнотом и карандашом в руках и занял третий стул. У него были громадные уши, торчавшие перпендикулярно черепу, и какое-то странное выражение бессловесной подавленности, словно он чувствовал себя слоном, попавшим в посудную лавку. Когда он неуклюжими пальцами нажимал карандашом на бумагу, казалось, либо карандашу, либо бумаге пришел конец и что сам он боится за их судьбу.

– Так вот, – начал франтоватый толстяк, припрятав до поры до времени свои ногти под пухлые ляжки, – значит, вы, мистер Роу, пришли к нам по собственной воле и хотите дать показания?

– Я увидел фотографию в газете.

– Мы просили вас явиться несколько месяцев назад.

– Я узнал об этом только вчера вечером.

– Видно, вы жили где-то в глуши.

– Я был в санатории, понимаете?

После каждой его фразы начинал скрипеть карандаш, превращая отдельные слова в стройный, последовательный рассказ.

– В каком санатории?

– Его содержит доктор Форестер. – Он назвал ближайшую железнодорожную станцию. Названия места он не знал. – По-видимому, был налет, – объяснил он, пощупав шрам на лбу, – и я потерял память. Очнулся я уже там и ничего не знал, кроме отрывочных воспоминаний детства. Они мне сказали, что меня зовут Ричард Дигби. Сначала я даже не узнал себя на фотографии. Видите, борода…

– А теперь, надеюсь, к вам вернулась память? – резко спросил толстяк с едва заметным оттенком иронии.

– Кое-что припоминаю, но не очень много.

– Весьма удобный вид памяти.

– Я стараюсь рассказать вам все, что знаю, – воскликнул Роу, вспыхнув от гнева. – Разве по английским законам человек не считается невиновным, пока не доказана его вина? Я готов сообщить об убийстве все, что помню, но я никого не убивал.

Толстяк заулыбался. Он вытащил из-под себя обе руки, поглядел на ногти и спрятал руки обратно.

– Интересно, – сказал он. – Вот вы упомянули об убийстве, а я ведь ничего о нем не говорил, да и в газетах пока ни слова не было сказано ни о каком убийстве.

– Не понимаю.

– Игру мы ведем честную. А ну-ка, Бивис, прочтите его показания.

Бивис покраснел, как великовозрастный школьник, читающий у аналоя Второзаконие:

– «Я, Артур Роу, по собственной воле даю следующие показания. Вчера вечером, когда увидел в газете свою фотографию, я впервые узнал, что полиция желает снять с меня допрос. Последние четыре месяца, страдая от потери памяти, вызванной травмой при воздушном налете, я находился в санатории, который содержит доктор Форестер. Память у меня восстановилась не полностью, но я желаю сообщить все, что знаю по поводу убийства…»

Полицейский прервал Бивиса:

– Все точно, не так ли?

– По-моему, да.

– Вам будет в дальнейшем предложено подписать ваши показания. А теперь назовите имя убитого.

– Не помню.

– Понятно. Кто вам сказал, что мы желаем вас допросить по поводу убийства?

– Доктор Форестер.

Ответ без запинки, видимо, удивил полицейского. Даже Бивис помешкал, прежде чем нажать карандашом на листок бумаги.

– Вам это сказал доктор Форестер?

– Да.

– Откуда он знал?

– Наверно, прочел в газете.

– Мы ни разу не упомянули об убийстве в газете. Роу устало подпер рукой подбородок. В голове у него снова зашевелился тяжелый сгусток ассоциаций.

– Может быть… – Пугающее воспоминание зародилось, оформилось, исчезло: – Не знаю.

Ему показалось, будто полицейский стал разговаривать с ним чуточку приветливей.

– Расскажите нам, что вы помните. В любом порядке.

– Да уж порядка не ждите. Сначала о Пуле. Он помощник доктора Форестера в «лазарете», куда отправляют буйных, только я не думаю, что все они в самом деле буйные. Я знаю, что встречал его раньше, до того как у меня пропала память. Я припоминаю маленькую убогую комнату с картиной Неаполитанской бухты. Видимо, я там жил – почему, не знаю. Странно, что выбрал такое жилье. Ко мне возвращаются больше чувства и ощущения, чем факты…

– Неважно, – сказал полицейский.

– Будто вспоминаешь сон, большая часть которого забылась. Я помню чувство ноющей тоски и… страха, и еще ощущение опасности, какой-то странный привкус.

– Вкус чего?

– Мы пили чай. Он просил, чтобы я ему что-то отдал.

– Что?

– Не могу вспомнить. Помню только какую-то чепуху. Кекс.

– Кекс?

– Он был из настоящих яиц. А потом что-то случилось… – Роу почувствовал страшную усталость. Взошло солнце. Люди отправлялись на работу. Если бы он знал, в чем была его работа.

– Хотите чаю?

– Да. Я немножко устал.

– Раздобудьте ему чаю, Бивис, и печенье… или кекс.

Он не стал ничего больше спрашивать, пока не вернулся Бивис, но, когда Роу протянул руку, чтобы взять кусок кекса, толстяк заметил:

– Боюсь, в этом нет настоящих яиц. Вам, наверно, испекли кекс дома? Купить его вы не могли.

Роу, не задумываясь, ответил:

– Да я же его не покупал, я его выиграл… – он осекся. – Какая чушь! Я сказал, не подумав. – Чай его подкрепил, – Тут у вас неплохо обходятся с убийцами.

– А вы постарайтесь побольше вспомнить.

– Я помню: много людей сидят кружком в комнате, потом свет гаснет… А я боюсь, что кто-то подкрадется ко мне сзади, ударит ножом или задушит. И чей-то голос… не помню ни единого слова. А потом лампы зажглись, и какой-то человек лежит мертвый. Наверное, это то, что, по-вашему, сделал я. Но я не верю, что это правда.

– А вы могли бы вспомнить лицо убитого?

– Думаю, что да.

– Дайте дело, Бивис.

В маленькой комнате становилось жарко. На лбу полицейского бисером выступил пота маленькие светлые усики стали влажными.

– Если хотите, – предложил он Роу, – можете снять пиджак. – Он снял свой и остался в жемчужно-серой рубашке с серебряными ободками, подтягивавшими манжеты.

Бивис принес и положил на стол бумажную папку.

– Посмотрите эти снимки, там вложены и отдельные фотографии, может, среди них вы найдете убитого.

Полицейская фотография – как карточка на паспорте: одухотворенность, которая скрашивает грубые, пошлые черты, не может быть поймана дешевым объективом. Очертания – форма носа и рта – ваши, и все же вы протестуете: это не я.

Роу машинально листал страницы. Он не мог поверить, что жизнь его текла среди таких людей. Только раз он на миг усомнился, что-то шевельнулось в его памяти при виде неподшитой фотографии человека с зализанной прядью на лбу, карандашом на зажиме слева и бегающими глазками в сетке морщин – глаза прятались от слишком яркой лампы фотографа.

– Знаете его? – спросил полицейский.

– Нет. Откуда? Кто он, лавочник? На секунду лицо показалось знакомым, но нет, я его не знаю.

Он стал листать дальше. Подняв как-то глаза, Роу увидел, что полицейский снова вытащил руку, – он явно потерял интерес к происходящему. Фотографий в папке осталось совсем немного, и вдруг Роу увидел то самое лицо: широкий лоб, темный костюм делового человека, а за ним, теснясь в памяти, из подсознания вырвалось множество других лиц.

– Вот! – сказал он и откинулся на спинку стула, чувствуя, что все вокруг завертелось и его мутит.

– Ерунда! – сказал полицейский. Сердитый голос едва достигал его слуха. – Вы меня чуть не обманули… отличный актер… нечего больше терять время…

– Они это сделали моим ножом.

– Бросьте кривляться. Этого человека никто не убивал. Он так же здравствует, как и вы.

II

– Он жив?

– Конечно, жив. Не понимаю, почему вам надо было выбрать именно его.

– Но в таком случае я не убийца! – Всю его усталость как рукой сняло, он стал замечать ясный день за окном. – А он был серьезно ранен?

– Вы действительно думали?.. – недоверчиво протянул полицейский. Бивис бросил записывать. – Не понимаю, о чем вы. Где это случилось? Когда? Что, по-вашему, вы видели?

Роу смотрел на фотографию, и все прошло перед ним, как калейдоскоп ярких картин. Он объяснил:

– Замечательная миссис… миссис Беллэйрс. Это было у нее дома. Спиритический сеанс. – Вдруг он увидел красивую руку в крови. – Позвольте. Но там был доктор Форестер! Это он объявил, что тот человек мертв. Они послали за полицией!

– Тот самый доктор Форестер?

– Тот самый.

– И они разрешили вам уйти?

– Нет, я сбежал.

– Вам кто-нибудь помог?

– Да.

– Кто?

Прошлое наплывало волной; словно теперь, когда ему нечего было бояться, открылись все шлюзы. Ему помог брат Анны. Роу видел его оживленное молодое лицо и чувствовал удар, который нанес ему кулаком. Но он его не выдаст.

– Этого я не помню. Маленький толстяк вздохнул.

– Это все не по нашей части, Бивис, – сказал он. – Давайте-ка лучше сведем его в «59». – Он позвонил по телефону какому-то Прентису. – Мы всегда помогаем вам, – пожаловался толстяк, – но часто ли вы помогаете нам?

Потом они провели Роу через большой двор; по набережной дребезжали трамваи, и голубиный помет придавал наваленным вокруг мешкам с песком деревенский вид. Роу ничуть не беспокоился, что полицейские шли по бокам, как стража; он все еще был на свободе, он не убивал, и память к нему возвращалась с каждым шагом. Он вдруг громко сказал:

– Ему хотелось получить кекс! – И громко засмеялся.

– Попридержите ваш кекс для Прентиса, – кисло посоветовал толстяк. – Он у нас известный сюрреалист.

Они пришли почти в такую же комнату, но в другом здании. На краешке стула сидел человек в костюме из шотландской шерсти с обвислыми усами по моде начала века.

– Вот мистер Роу, о котором мы объявляли в газетах, – сказал полицейский и положил папку на стол. – Во всяком случае, он утверждает, будто это он. Удостоверения личности нет. Говорит, что находился в санатории из-за потери памяти. Вам повезло, мы вернули ему память. Но какую память! Пожалуй, придется открыть свою клинику. Вам будет интересно узнать, что он видел своими глазами, как убили Коста.

– Это и в самом деле интересно, – сказал мистер Прентис с его старомодной любезностью. – Неужели моего Коста?

– Да. И при его кончине присутствовал некий доктор Форестер.

– Мой доктор Форестер?

– Похоже на то. Этот джентльмен был его пациентом.

– Присядьте, мистер Роу… и вы тоже, Грейвс.

– Ну нет. Обойдетесь без меня. Это вы любите фантастику, а я нет. Я вам оставлю Бивиса, если вы захотите что-нибудь записать. – У двери он обернулся. – Приятных кошмаров!

– Милый человек этот Грейвс, – сказал мистер Прентис. Он перегнулся к Роу, словно хотел вынуть из заднего кармана фляжку. Через стол повеяло запахом дорогой шотландской ткани. – Как вы считаете, это хороший санаторий?

– Пока вы не поссоритесь с доктором.

– Ха-ха… вот именно. А тогда?

– Вы можете вдруг очутиться в «лазарете» для буйных помешанных.

– Великолепно, – произнес мистер Прентис, поглаживая длинные усы. – Скажите, а не хотите ли вы подать на него жалобу?

– Со мной прекрасно обращались.

– Да. Этого я и боялся. Видите ли, если бы кто-нибудь подал жалобу – ведь все его пациенты находятся там по собственному желанию, – можно было бы полюбопытствовать, что там творится. Мне давно этого хочется.

– Когда вы попадете в «лазарет», все кончено. Если вы не сумасшедший, вас скоро сведут с ума. – В своей борьбе вслепую он на время забыл о Стоуне. Теперь, вспомнив усталый голос за дверью, он почувствовал угрызения совести. – Они сейчас держат там одного человека. А он совсем не буйный.

– Не сошелся во взглядах с доктором?

– Он говорит, будто видел, как доктор и Пул – это тамошний смотритель – что-то делали в темноте. У Пула в комнате. Он им сказал, что ищет окно, откуда можно вести огонь… – Роу запнулся. – Он, конечно, немножко сумасшедший, но очень тихий, совсем не буйный…

– Продолжайте, – попросил мистер Прентис.

– Он думает, что немцы оккупировали маленький островок в пруду. Говорит, что видел, как они там что-то копали.

– И он сказал это доктору?

– Да. – Роу взмолился: – Не могли бы вы его оттуда вытащить? Они надели на него смирительную рубашку, но он и мухи не обидит.

– Ладно, надо все толком обдумать. – Мистер Прентис гладил усы, словно собирался доить из них молоко. – Надо подойти к вопросу с самых разных сторон, не правда ли?

– Он и впрямь сойдет с ума…

– Бедняга, – произнес Прентис как-то неубедительно. В его мягкости чувствовалось что-то беспощадное. Он переменил тему разговора. – А Пул?

– Он однажды ко мне приходил – не знаю, давно ли, – и хотел взять у меня кекс, который я выиграл. Начался воздушный налет. Мне кажется, он пытался меня убить за то, что я не хотел отдавать ему кекс. Он был из настоящих яиц. Вы, наверно, думаете, что я тоже сумасшедший? – с тревогой спросил он.

Мистер Прентис серьезно ответил:

– Нет, я бы этого не сказал. Жизнь иногда принимает странный оборот. Очень странный. Почитайте историю. Вы знаете, что шелковичные черви были тайком вывезены из Китая в полой тросточке? Противно рассказывать, какими тайниками пользуются контрабандисты алмазов. Вот сейчас я ищу – вы не представляете, как упорно ищу – одну штучку, которая по величине, может, не больше алмаза. Кекс… прекрасно, почему бы и нет? Но он вас не убил.

– В моей истории столько пробелов, – сказал Роу.

– Куда он к вам приходил?

– Не помню. Многие годы моей жизни я все еще не помню.

– Мы так легко забываем то, что причиняет нам боль.

– Мне иногда жаль, что я не преступник, тогда на меня было бы заведено дело.

– Ничего, мы и так неплохо продвигаемся вперед, совсем неплохо, – ласково сказал мистер Прентис. – Теперь давайте вернемся к убийству… Коста. Конечно, оно могло быть инсценировано, чтобы заставить вас скрыться, помешать к нам прийти. Но что случилось потом? Вы, очевидно, не стали скрываться, но к нам не пришли. Что же такое вы знали… или знали мы? – Он оперся ладонями о стол и сказал: – Ну и задачка. Ее, пожалуй, можно выразить алгебраической формулой. Ну-ка расскажите мне все, что вы рассказывали Грейвсу.

Роу снова описал то, что мог вспомнить: полную людей комнату, погашенный свет, чей-то голос и страх.

– Да, Грейвс, видно, во все это не вник, – сказал мистер Прентис, обхватив руками костлявые колени и слегка раскачиваясь. – Бедный Грейвс, его интеллектуальный потолок – убийство из ревности железнодорожного носильщика. В нашем отделении приходится интересоваться куда более причудливыми явлениями. Поэтому он нам не доверяет, не доверяет от души.

Он принялся перелистывать папку с такой иронией, будто листал семейный альбом.

– Вас когда-нибудь интересовала человеческая психика, мистер Роу?

– Я не знаю, что меня интересовало.

– Вот, например, такое лицо?

Это была фотография, которая привлекла внимание Роу; теперь он стал снова вглядываться в нее.

– Как, по-вашему, чем занимался этот человек? – спросил мистер Прентис.

Карандаш на зажиме в верхнем кармане, мятый костюм, вид человека, вечно ждущего нагоняя, морщинки вокруг много повидавших глаз – когда Роу присмотрелся к нему поближе, всякие сомнения исчезли.

– Частный сыщик, – твердо решил он.

– Прямо в яблочко с первого раза. И этот маленький человек-невидимка обладал такой же неприметной фамилией.

Роу улыбнулся:

– Думаю, что его звали Джонс.

– Вам, наверно, трудно в это поверить, мистер Роу, но вы и он – будем звать его Джонсом – имели кое-что общее. Оба вы исчезли. Но вы, мистер Роу, вернулись. Бивис, как называлось агентство, где он служил?

– Не помню, сэр. Могу проверить.

– Не стоит. Единственное, которое я помню, называется «Клиффорд». Не оно?

– А не «Ортотекс»? – спросил Роу. – У меня когда-то был друг… – Он замолчал.

– Память возвращается, а, мистер Роу? Видите ли, его фамилия действительно Джонс. И он служил в «Ортотексе». Что вас заставило туда пойти? Можем подсказать, если не помните. Вы подозревали, что кто-то пытался вас убить из-за кекса. Вы этот кекс выиграли на базаре (ну и комедия!), потому что некая миссис Беллэйрс подсказала вам его вес. Вы отправились выяснять, где живет эта миссис Беллэйрс в контору фонда для Матерей Свободных Наций (кажется, так называется эта иностранная организация), и Джонс шел за вами следом, чтобы выследить их… и присмотреть за вами. Но вы, похоже, сбежали от него, мистер Роу, потому что Джонс так и не вернулся назад, а когда на следующий день вы позвонили мистеру Ренниту, вы ему сказали, что вас разыскивают по обвинению в убийстве.

Роу сидел, прикрыв глаза рукой. Пытался ли он вспомнить? Старался ли не вспоминать? А голос настойчиво продолжал:

– Однако в тот день, насколько известно, в Лондоне не было совершено ни одного убийства, – разве что жертвой его стал бедняга Джонс. Вы явно что-то знали, и мы дали объявление в газетах. Но вы не пришли. До сегодняшнего дня, когда вы явились с бородой, которой у вас раньше не было, и рассказали, будто бы потеряли память. Однако это не мешает вам помнить, что вас обвиняют в убийстве, но показали вы человека, который, как нам хорошо известно, в полном здравии. Как, по-вашему, нам следует к этому отнестись, мистер Роу?

– Я жду, когда на меня наденут наручники, – ответил Роу и невесело усмехнулся.

– Согласитесь, что нашего друга Грейвса можно понять, – сказал мистер Прентис.

– Неужели жизнь и в самом деле такая? – спросил Роу. Мистер Прентис нагнулся вперед с заинтересованным видом, словно всегда был готов пожертвовать анализом частного ради общего теоретического рассуждения.

– Это жизнь, – сказал он, – значит, можно сказать, что она именно такая.

– Но я совсем иначе ее представлял! – И он объяснил: – Я думал, что жизнь гораздо проще и… благороднее. Такой она, наверно, кажется всем мальчишкам. Я воспитывался на рассказах о том, как капитан Скотт писал последние письма домой, как Отс попал в снежный буран, а кто-то еще – забыл, как его звали, – потерял руки, производя опыты с радием, и как Дамьен жил среди прокаженных… – воспоминания, которые постепенно стираются, когда на них накладывается опыт повседневной жизни, ожили в маленьком душном кабинете огромного серого здания. Высказаться было таким облегчением! – В одной книжке, она называлась «Маленький герцог», написала ее некая Юнг… Если бы вас перенесли из того мира на место, которое вы занимаете сейчас, вы бы тоже растерялись. Пропавший Джонс и кекс, «лазарет», бедный Стоун… все эти рассказы о человеке, которого зовут Гитлер… ваши папки со всеми этими несчастными… жестокость, бессмыслица. Так и кажется, будто меня отправили путешествовать с испорченным компасом. Я готов сделать все, что вы хотите, но не забывайте: я еще тычусь во все углы, как слепой. Люди постепенно узнают жизнь. Война, ненависть… мне все это так странно! Я к этому не подготовлен. По-моему, самое лучшее – если меня повесят.

– Да, да, – живо сказал мистер Прентис, – это необыкновенно интересное дело. Вижу, для вас наш мир кажется жалкой и отвратительной дырой. Мы-то научились с ним ладить.

– Меня пугает, – сказал Роу, – что я не знаю, как я с ним ладил до того, как потерял память. Когда я ехал сегодня в Лондон, я не представлял себе, что увижу столько развалин. Ничто меня уже больше не удивит так, как это. Бог его знает, что за развалина я сам. Может, я и в самом деле убийца?

Мистер Прентис снова открыл папку и пробормотал:

– Ну теперь мы уже не думаем, что вы убили Джонса. – Он был похож на человека, который, заглянув за чужой забор, увидел там какую-то мерзость и спешит подальше уйти. – Весь вопрос: отчего вы потеряли память? Что вы об этом помните?

– Только то, что мне сказали,

– А что вам сказали?

– Будто разорвалась бомба. От нее у меня этот шрам.

– Вы были один?

Он не сумел прикусить язык и ответил:

– Нет.

– Кто с вами был?

– Девушка. – Поздно, придется вмешать в это дело ее; но если он не убийца, что за беда, если ее брат помог ему бежать! – Анна Хильфе. – Даже ее имя приятно было произнести.

– Как вы очутились вдвоем?

– По-моему, у нас был роман.

– По-вашему?

– Я не помню.

– А что она говорит?

– Она говорит, будто я спас ей жизнь.

– Свободные матери… – размышлял мистер Прентис. – А она объяснила вам, как вы попали к доктору Форестеру?

– Ей запретили мне это рассказывать. – У мистера Прентиса вздернулась бровь. – Они хотели, по их словам, чтобы память вернулась ко мне сама, постепенно. Без гипноза, без психоанализа.

Мистер Прентис просто сиял, слегка раскачиваясь на краешке стула, – у него был такой вид, будто он отдыхает после удачной охоты.

– Да, им было бы совсем некстати, если бы к вам вернулась память… Правда, на худой конец всегда можно было прибегнуть к «лазарету».

– Если бы хоть вы мне сказали, в чем дело!

Мистер Прентис поглаживал ус; у него было ленивое выражение лица, как у лорда Бальфура, но было видно, что это напускное. Он придумал себе такой стиль – это облегчало жизнь.

– Скажите, а вы часто бывали в «Ригел-корте»?

– Это что, отель?

– Ага, тут вам память не изменяет. Мистер Прентис закрыл глаза; может быть, это тоже была поза, но кто может обойтись без позы?

– Почему вы спросили меня о «Ригел-корте»?

– Просто так, догадка. У нас ведь очень мало времени.

– Для чего?

– Для того, чтобы найти иголку в стоге сена.

III

Казалось, мистер Прентис не способен на большие физические усилия, например бег по пересеченной местности. Но в ближайшие несколько часов он показал, как он был вынослив, ибо гонка была изнурительной.

Он бросил свою загадочную фразу в пространство и вышел из комнаты, так и не договорив; его длинные ноги почти не гнулись, как ходули. Роу остался вдвоем с Бивисом, и время потянулось медленно. Солнце, сулившее поутру ясный день, оказалось обманчивым: зарядил не по сезону холодный мелкий дождик. Спустя долгое время Роу принесли на подносе чай и кусок пирога.

Бивис не был склонен к беседе, словно его слова могли быть использованы как показания в суде, и Роу только раз попытался прервать молчание:

– Хотел бы я все-таки знать, в чем тут дело!

Зубастый рот Бивиса открылся и захлопнулся, как капкан.

– Государственная тайна! – заявил он и тускло уставился на пустую стену.

Внезапно появился мистер Прентис; он быстро вошел на своих негнущихся ногах в сопровождении какого-то человека в черном, который держал на животе обеими руками котелок, словно миску с водой, и слегка задыхался, догоняя мистера Прентиса. Он остановился в дверях и злобно уставился на Роу:

– Это он, мерзавец! Никаких сомнений, это он. Я узнаю его, несмотря на бороду. Загримировался.

Мистер Прентис захихикал.

– Превосходно, – сказал он. – Все сходится.

Человек с котелком заявил:

– Он внес чемодан и хотел его оставить. Но я получил указания. Я ему сказал, чтобы он дождался мистера Траверса, Он не желал его ждать. Еще бы, он-то знал, что там внутри… Но что-то, видно, у него сорвалось. Не удалось погубить мистера Траверса, зато чуть было не укокошил бедную девушку. А как началась суматоха, его и след простыл…

– Я не помню этого человека, – сказал Роу.

– А я присягну в любом суде, что это он! – яростно замахал котелком незнакомец.

Бивис наблюдал за этой сценой с раскрытым ртом, а мистер Прентис только хихикал:

– Сейчас не время ссориться. Выясните отношения позже. Теперь вы нужны мне оба.

– Объясните мне хоть что-нибудь! – взмолился Роу. Проделать весь этот путь, думал он, чтобы снять с себя обвинение в убийстве и попасть в такую неразбериху.

– В такси, – сказал мистер Прентис. – Объясню в такси. – И он двинулся к двери.

– Вы что же, не хотите его арестовать? – спросил незнакомец, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Мистер Прентис, не оборачиваясь, пробормотал:

– Со временем, может быть… – А потом загадочно осведомился: – Кого?

Они выбежали во двор, а оттуда на широкую Нортумберленд-авеню. Полицейские отдавали им честь. Потом они сели в такси и понеслись мимо разрушенных домов Стрэнда, мимо пустых глазниц здания страховой компании и окон, забитых досками, мимо кондитерских с одинокой вазой лиловых подушечек на витрине.

Мистер Прентис негромко сказал:

– Я хочу, чтобы вы, джентльмены, вели себя как можно естественней. Мы едем к портному, где с меня будут снимать мерку костюма, который я заказал. Я войду первым, через несколько минут войдете вы, Роу, а потом и вы, мистер Дэвис, – и он дотронулся пальцем до котелка, который покачивался на коленях у незнакомца.

– Что все это значит, сэр? – спросил Дэвис. Он отодвинулся от Роу в самый угол, а мистер Прентис хоть и поджал свои длинные ноги, тем не менее занимал чуть не все такси, примостившись против них на откидном сиденье.

– Неважно. Ваше дело не зевать. Посмотрите, нет ли в мастерской кого-нибудь знакомого. – Когда такси описало петлю вокруг выпотрошенного остова Сент-Клемент Дейнс, в его глазах погасло озорство. – Дом будет окружен, вам нечего бояться.

– Я не боюсь, я только хочу понять, – сказал Роу, не сводя глаз с этого непонятного, превращенного в развалины, забитого досками Лондона.

– Дело серьезное. Я и сам не знаю, насколько серьезное, – сказал мистер Прентис. – Но мы можем с полным правом сказать, что от него зависит наша общая судьба. – Он передернулся, допустив такое проявление чувств, захихикал, с сомнением щипнул шелковистые кончики усов и грустно сказал: – Вы же знаете, у каждой из воюющих сторон есть свои слабости, которые необходимо скрывать. Если бы после Дюнкерка немцы знали, до чего мы слабы… Да и сейчас у нас есть уязвимые места, о которых, если бы им было известно… – Такси объезжало развалины вокруг собора св. Павла и снесенный с лица земли Патерностер-роу – длинную панораму погибшей Помпеи. – Тогда вот это ерунда по сравнению с тем, что может произойти. Ерунда. – Он задумчиво пояснил: – Может, я был не прав, говоря, что вам не грозит опасность. Если мы напали на верный след, опасности не избежать. Для них эта игра стоит тысячи жизней.

– Если я могу на что-то пригодиться, – произнес Роу, глядя на страшные опустошения вокруг. – Я ведь не воображал, что война – вот это. Христос, наверно, таким представлял себе разрушенный Иерусалим, когда он заплакал…

– Я не боюсь, – резко, словно в чем-то оправдываясь, заявил человек в котелке.