— Нет.

— Напрасно.

Жестокая боль в голове заставила его открыть глаза, и Майк застонал, потянувшись рукой к затылку. Капюшон арктического снаряжения оказался разорван и пропитан кровью, но всё ещё находился на своем месте. Майк лежал на груди, уткнувшись лицом в снег, от лицевой маски остались жалкие лохмотья, и кожа на лбу и щеках одеревенела от холода. Продрогшее до костей тело кричало об отказе обогрева, чудом уцелевший термометр показывал минус пятьдесят два по Цельсию. Необходимо найти укрытие, пока не поднялся ветер, мелькнула саднящая болью мысль. На ветру температура резко опустится, и он быстро замерзнет заживо. Майк попытался встать, но сильное головокружение не позволило этого сделать. Подняться удалось только с третьей попытки, его сильно штормило, каждый дюйм тела изнутри был охвачен болью, а снаружи скован ледяным холодом. Он пошатнулся и едва не рухнул, в последнюю секунду упершись рукой во что-то, мутным темным силуэтом возвышающееся рядом. Острая боль, вспыхнувшая в кисти, заставила его опереться на локоть и прояснила затуманенное зрение. Похоже, он повредил пальцы, но перчатка на руку надета, не похоже, чтобы что-то было оторвано…

— А вы оставили — перед тем как уехать в аэропорт?

— Это другое дело. Я уезжал навсегда.

Майк огляделся и понял, что обречен. Он находился посреди высокого густого леса, расположившегося у подножия ледника, трехкилометровой стеной уходящего далеко в небо. Дерево, на которое он опирался, покрывал тонкий слой льда, словно его обмакнули в жидкий сахар. На обледенелых ветвях лежали шапки снега, и весь остальной лес словно являлся множественной копией этого дерева. Позади Майка обнаружилась длинная просека, проломанная через растительность падающим челноком и густо усыпанная его обломками, срезанными ветвями и лопнувшими от ударов, промерзшими древесными стволами. Видимо, машина, потеряв управление, не врезалась в ледовый панцирь, а прошла его по касательной, закончив падение в лесу, что его и спасло, но сейчас Майку подробности были безразличны. Необходимо отыскать радиостанцию челнока и послать сигнал бедствия! Точно! Он, пошатываясь, сделал несколько шагов по направлению к длинному шлейфу обломков и остановился. Радиостанцию ему не найти. Сил двигаться нет, тело болит и ломит от холода, конечности теряют чувствительность. Даже если передатчик не разбился вдребезги, вряд ли за ним кого-то пришлют. Челноков больше нет, а шаттл готовят для полета к Реактору, никто не станет рисковать последним ракетопланом ради одного человека.

Она сказала:

— Вы дадите мне взаймы на билет домой… в Европу, конечно?

Метрах в тридцати, в обледенелом заснеженном кустарнике, раздался хруст ломающейся ветки, и Майк испуганно завертел головой. В следующую секунду из-за кустов и сугробов с громкими криками выскочило десятка полтора человеческих фигур, закутанных в объемные одеяния из шкур, с луками и копьями в руках. Рост бегущих людей едва превышал полтора метра вместе с пушистыми капюшонами, их неожиданно крупные круглые лица были почти совершенно плоскими и блестели в лучах солнца, покрытые толстым слоем чего-то маслянистого. Выражение раскосых, сильно прищуренных глаз с такого расстояния Майк разглядеть не смог, и оставалось лишь надеяться на то, что все нормальные люди в мире хорошо знают английский язык и посчитают своим долгом спасти американца.

— Нет.

– Помогите мне! – закричал он, взмахнув им рукой. – Я гражданин Новой Америки! Мне нужна…

— Так я и знала.

Что-то сильно толкнуло его в мертвую руку, заставляя её болтануться в сторону, Майк поспешил схватить её здоровой рукой и застыл от ужаса. Из предплечья торчала короткая стрела, пронзившая его насквозь! Он в ужасе поднял глаза на приближающихся людей и увидел, как несколько коротышек вновь натягивают небольшие луки. Забыв о терзающей тело боли, Майк бросился бежать, не разбирая дороги, издавая вопли страха при виде стрел, вонзающихся в деревья в считаных сантиметрах от его тела. Он проламывался сквозь ледяные кусты, углубляясь в лесную чащу, и вскоре увяз в сугробах, доходивших ему до пояса. Оглянувшись, Майк увидел, что преследователи настигают его. К подошвам их обуви было прикреплено нечто вроде снегоступов, и злобные коротышки легко преодолевали глубокий снежный покров. Он изо всех сил забился в снегу, стремясь хотя бы ползти через белую толщу, пробился на несколько метров вперед, и вдруг снежная преграда перед ним рухнула, осыпаясь на длинный пологий склон. Майк кубарем покатился вниз по склону и с размаху влетел в глубокий снег, покрывающий дно лесной котловины. Подскочив на ноги, он увидел прямо пред собой нагромождения разрушенных когда-то давно строений, вмерзших в ледяную стену, испещренную глубокими трещинами. Майк бросился к самой крупной из них и забился внутрь.

И как будто этим все было решено, и ей ничего больше не оставалось делать, она отвернулась от него и заснула. Он подумал — несколько опрометчиво: бедная, запуганная зверушка! Эта еще слишком молода и потому не очень опасна. Жалеть их рискованно только, когда они входят в полную силу.

Он упал на спину и несколько секунд тяжело дышал, приходя в себя. Следы! Вспыхнула мысль. Он оставил в глубоком снегу огромную борозду, она приведет преследователей точно к нему! Надо бежать дальше, искать укрытие, пока они отстали! Закоченевшие ноги отказывались подчиняться, и Майк, не сумев встать, перевернулся на четвереньки. Стрелы в пробитой руке уже не было, видимо, сломалась и выпала во время падения по склону оврага, рваная дыра в рукаве арктического снаряжения заледенела на морозе, но сама рука сильно потяжелела и безвольно волочилась по земле. Он пополз в глубь трещины, стремясь удалиться от входа как можно дальше, и неожиданно обнаружил, что ледяной тоннель пронизывает вмерзшие в лед развалины насквозь и обрывается утопающим в мутном мареве отверстием. Майк пополз туда, уже не ощущая боли в потерявших чувствительность пальцах опорной руки. Преодолев почти полсотни метров, он всё-таки сумел добраться до выхода, и его рука неожиданно выскользнула из-под тела, словно поскользнувшись на банановой кожуре. Он потерял равновесие и упал, поднимая редкие брызги.

Вода?! Майк с трудом сел и ощупал под собой лед. Его поверхность действительно была покрыта тонким слоем воды, а белое марево в конце тоннеля оказалось поднимающимся от неё паром. Он сделал глубокий вдох и почувствовал едва теплый влажный воздух. Термометр показал плюс четыре, и Майк решительно выполз из ледяной трещины. Он находился на лишенной снега земле, густо покрытой коротким буро-зеленым мхом и усеянной старыми развалинами каких-то очень крупных строений. Как далеко простирается теплое пространство, понять было невозможно из-за густых струек пара, тянущихся от земли в небо. Где-то вверху влага оседала на развалинах и застывала, всё более увеличивая ледяную глыбу, вобравшую в себя руины, но ближе к земле лед вновь таял, стекая каплями росы на поверхность. Видимость внутри этой парилки не превышала нескольких метров, и Майк пополз к ближайшим обломкам искореженного железобетона.

2

По мере приближения к цели дышать становилось всё тяжелее, головная боль вспыхнула с новой силой, к горлу подкатила тошнота. Майка вырвало, и он упал на спину, не в силах двигаться дальше. У поверхности термометр показывал уже плюс пятнадцать, и он почувствовал, что задыхается. К окоченевшему телу начала возвращаться чувствительность, обмороженные рецепторы вспыхнули нестерпимой болью, и Майк захрипел. Воздуха для вдоха не хватало, в глазах поплыло, и он погрузился в полубредовое состояние. Откуда возле него появилась мутировавшая тварь, он не увидел. Мелкая уродливая зверюга на кривых лапах разной длины вынырнула из струек пара и с тихим визгом вгрызлась в локоть поднятой руки. Редкие гнилые клыки впились в рукав и выдрали из него окровавленный клок синтетики. Майк задергался, слабо отмахиваясь от сверкающего безумными зрачками монстра, но сил сопротивляться больше не осталось. Неожиданно тварь замерла, прекращая рычать, и испуганно принюхалась. В следующий миг она бесшумно исчезла в тумане, и Майк потерял связь с реальностью.

Было уже около одиннадцати вечера, когда они проехали мимо маленькой речной пристани у самого въезда в Люк. Там стояла на якоре епископская баржа. Кошка, поднимавшаяся на нее по сходням, остановилась на полпути и уставилась на них, и Куэрри сделал крутой вираж, чтобы не наехать на дохлую собаку, которая валялась посреди дороги в ожидании утра, когда ее растерзают стервятники. Гостиница на площади, против губернаторского дома, еще не сняла с себя остатков праздничного убранства. Может быть, там недавно давала свой ежегодный банкет дирекция местного пивоваренного завода или же на радостях, что ему так повезло, отпраздновал свой перевод на родину какой-нибудь чиновник. В баре, над стульями из гнутых металлических трубок, придававших всему залу уныло-деловой вид машинного отделения, свисали сиреневые и розовые бумажные цепи, на кронштейнах ухмылялись во весь рот круглые лунные рожицы абажуров.



Номера наверху были без кондиционированного воздуха, и перегородки между ними не достигали до потолка, так что ни о какой обособленности и думать не приходилось. Из соседнего номера доносился каждый звук, и Куэрри мог следить за всем, что там делает Мари Рикэр, — ж-жикнула молния на сумке, щелкнули складные плечики, стеклянный флакон звякнул о фаянсовый умывальник. На голый пол упали туфли, полилась вода. Он сидел и думал, чем ее утешить, если завтра утром доктор скажет, что она беременна. Ему вспомнилось долгое ночное бдение возле Део Грациаса. Тогда тоже пришлось успокаивать человека, которого одолевал страх. За стеной скрипнула кровать.

Мутно-серая удушливая вата, забивающая сознание, жгла мозг разъедающей болью, вгрызалась в позвоночник и кости, пульсировала тошнотой в горле и слабыми судорогами сотрясала ставшее непослушным тело. Майк проваливался в эту вату всё глубже, потеряв всякую способность сопротивляться, и серая пелена начала чернеть, медленно превращаясь во всепоглощающую темноту. Внезапно боль резко притупилась, будто кто-то выкрутил верньер регулировки на минимум, пелена замерла, как на стоп-кадре, и поверх неё возник образ. Майк увидел лицо. Оно принадлежало одетому в белое светлокожему человеку преклонных лет, седому, как снега ледниковой пустоши. Ниспадающие ниже плеч волосы, густые усы и длинная борода делали его словно высеченным из глыбы спрессованного снега, но покрытая зимним загаром кожа и пронзительный взгляд жестких, словно лазерное излучение, бездонно синих глаз, не оставляли сомнений в том, что, несмотря на возраст, этот человек даст фору многим. Старик стоял, опираясь на резной посох с навершием, выполненным в виде головы орла, и смотрел Майку прямо в глаза. Он поманил его к себе и указал рукой в ватную пелену. Внутри неё растаяло отверстие, и Майк увидел знакомое нагромождение двухсотлетних руин, вмерзших в исполинскую глыбу льда. Одна из трещин в её подножии виднелась особенно отчетливо. Старик поманил его ещё раз и исчез.

Он достал из своей сумки бутылку виски и налил себе стакан. Теперь настала его очередь звякать, лить воду, шуршать, он точно перестукивался с соседней тюремной камерой. Из-за стены донесся какой-то непонятный звук — уж не плач ли? Он почувствовал не жалость к ней, а только раздражение. Вот навязалась и теперь, пожалуй, не даст выспаться. Он еще не успел раздеться. Он прихватил с собой бутылку виски и постучал к ней в дверь.

Майк открыл глаза и тут же скрючился, сотрясаемый приступом рвоты. Через минуту ему удалось отдышаться, и он понял, что должен немедленно встать и куда-то идти. Нечто звало его, маня в один из ледяных тоннелей, и образ седого старика вновь всплыл в охваченном болью сознании. Майк поднялся на ноги и побрел сквозь струйки поднимающегося пара. Расплывающаяся в глазах картина не позволяла четко разглядеть, куда он двигается, но Майк почему-то точно знал, что идет в правильном направлении. Вскоре перед ним из тумана возникла ледяная стена с зияющей посреди трещиной, и он углубился в полумрак ледового тоннеля. С каждым шагом идти становилось легче, боль притуплялась, зрению возвращалась четкость.

Ему сразу стало ясно, что он ошибся. Она полулежала в постели и читала книгу в мягкой обложке — успела все-таки сунуть ее в свою «сабену». Он сказал:

Тоннель закончился заснеженным выходом, и Майк вновь почувствовал холод, впивающийся в кожу лица. Он вышел к обледенелому лесу и остановился. В нескольких шагах впереди на рухнувшем стволе могучей ели сидел старик из видения. Он был точно такой же, каким Майк видел его в бреду. С резным посохом, без шапки, седой как лунь, в длинных, до пят, одеждах из белых шкур и с непонятным амулетом на груди. Синие глаза внимательно оглядели Майка, старец встал, опираясь на посох, и неожиданно оказался двухметрового роста с внушающей уважение шириной плеч. Майк испуганно огляделся, но не нашел среди деревьев кровожадных коротышек и неуверенно спросил молча разглядывающего его старика:

— Простите. Мне показалось, вы плачете.

– Кто вы?

— Нет, что вы, — сказала она. — Это я смеялась.

– Дикарь из тайги, разумеется, – невозмутимо ответил тот, и Майк инстинктивно отшагнул назад.

Он увидел, что она читает популярный роман, в котором описывается парижское житье-бытье одного английского майора.

— Так смешно, просто ужас!

Он одновременно понимал и не понимал этого человека. Старик говорил на совершенно чужом языке, не имеющем ничего общего с английским, но смысл его слов мгновенно отпечатывался в сознании Майка, словно старец вкладывал фразы ему непосредственно в мозг, пользуясь речью исключительно забавы ради.

— А я принес вот это, на случай, если понадобится утешать.

– А ты – человек из Новой Америки, прилетевший просить помощи, – с абсолютной уверенностью констатировал седой старец. Похоже, он прекрасно понимал его английский, но продолжал говорить на своем языке.

— Виски? В жизни не пробовала.

— Вот и попробуйте. Но вам вряд ли понравится.

– Как вы узнали? – изумился Майк, ежась от забирающегося в рваное снаряжение мороза.

Он сполоснул ее кружку из-под зубной щетки, налил туда немного виски и сильно разбавил его водой.



В нескольких шагах впереди на рухнувшем стволе могучей ели сидел старик из видения.

— Не нравится?



– Элементарно. – На губах старика мелькнула легкая улыбка. – У нас в Сибири негров отродясь не бывало. Откуда же ты ещё мог взяться! Ладно, нам пора идти, пока ты не помер.

Она сказала:

– Я?.. – Новый приступ рвоты скрутил Майка, и он упал на колени, отплевываясь кровью. В голове опять зашумела боль, в тело вернулась дрожь. Он с трудом отдышался и собрался подняться, как вдруг из заснеженных кустов прямо на него выскочила жуткая тварь. Кабан-мутант со здоровенными кривыми клыками и ненормально короткими лапами злобно сипел, не сводя с него налитых кровью глаз, отбрасывая копытами снег. Похоже, тварь уже решила, кого из людей убьет первым.

— Сама идея нравится. Пить виски в полночь, в комнате, где ты сама себе хозяйка.

– Уходи! – негромко произнес старец, привлекая к себе внимание кабана. – Ступай восвояси!

— Полночи еще не пробило.

Он слегка ударил острием посоха в снег для большей убедительности. Но мутант отреагировал на это по-своему. Кабан злобно завизжал, оскалил клыки и приготовился к атаке.

— Ну, вы понимаете, что я хочу сказать. И читать в постели. Мой муж не любит, когда я читаю в постели. Особенно если такую книжку.

– Как знаешь, – невозмутимо изрёк старик. – Всяк сам творит свою судьбу. Ты выбрал.

— А чем она плоха?

Кабан ринулся в бой, и в тот же миг ближайшие кусты взорвались фонтаном обледеневших обломков и снежных комьев. Раздался оглушительный рев, и огромный черный таран в мгновение ока сшиб бегущего кабана, подминая его под себя и снося куда-то в сторону. Громко захрустели ломающиеся кости, и истошный предсмертный визг оборвался на высокой ноте. Майк судорожным рывком развернулся к месту событий и увидел изломанную кабанью тушу, лежащую у ног бурого медведя ужасающих размеров. Косматый великан поднялся на задние лапы, возносясь ввысь на добрых три с половиной метра, и громогласно взревел, сообщая заснеженному лесу о своей победе. Стайка птиц, взволнованно кружащих над верхушками покрытых снежными шапками деревьев, испуганно шарахнулась прочь. Майк захотел последовать их примеру и бросился бежать, но тут же провалился по пояс в глубокий снег.

— Не серьезная. Не про Бога. Он прав, конечно, — добавила она. — Образования мне не хватает. Монахини уж как старались, а не привилась мне наука.

– Не бойся, – успокоил его старец. – Вылезай оттуда и иди сюда. Поторопись, сознание скоро вновь покинет тебя. – Он как ни в чем не бывало направился к огромному медведю, с треском отдирающему от кабаньей туши куски плоти.

— Я очень рад, что вы забыли о своих опасениях.

Медведь покосился на него, толкнул мордой добычу и негромко зарычал, не переставая жевать.

– Молодец, Михайло Потапыч! Силён, силён! – Старик ласково потрепал монстра по громадной голове шириной с его собственную спину. – Чистая победа, не спорю.

— Может, все будет хорошо. Вот у меня вдруг живот схватило. От виски вряд ли. Слишком быстро, правда? Может, гости?

Жующий монстр довольно заурчал, потерся исполинским лбом о плечо старика и завилял едва заметным хвостом. Старец почесал монстра за ухом и заявил, недовольно глядя на замершего в сугробе Майка:

Речи радушной хозяйки были отправлены на чердак — туда же, где валялись за ненадобностью поучения монахинь, и она перешла на жаргон пансионского дортуара. Смешно было думать, что такое инфантильное существо может представлять собой какую-то опасность.

– Потом перекусишь, Михайло Потапыч, сейчас нам должно в скуф возвращаться да гостя нашего целителям передать. Давай-ка приторочим добычу твою, да пойдем его из сугроба доставать. Сам он нейдет, видать, совсем туго соображать стал, зову – не шелохнется! А теперь уж и время у него вышло.

Старик пошарил рукой по медвежьей спине, извлек из густой длинной шерсти что-то наподобие уздечки, но дальнейшего Майк увидеть не смог. В мозг вновь острыми иглами впилась жуткая боль, тело затрясло судорогой, и он упал, проваливаясь в грязную вату наполненного страданиями беспамятства.

Он спросил:

Сколько времени он провел без сознания, понять было невозможно. В какой-то миг боль стала уходить, сменяясь безмерной усталостью и разбитостью, и мучительное забытьё перешло в сон. Спал он долго, но жуткие кошмары скованного кровавым льдом, перевернутого вездехода не посещали его. Каждый раз, когда в сознании вспыхивали картины бескрайней заснеженной пустоши, некая невидимая сила словно отметала их прочь, и вместо крови и разорванных тел Майк видел бесконечный заснеженный лес, тянущийся во все стороны. В том лесу отсутствовали кровожадные мутанты, переливчато звучали птичьи трели, было тепло и светло. И ещё там был ветер, легкий, шелестящий и совсем невидимый, словно потревоженные им снежные шапки сами сползали с покрытых ажурными ледяными кристаллами ветвей деревьев. Ветром Майку немного закладывало уши, из-за чего барабанные перепонки тихо гудели, выдавая сознанию замысловатые слуховые галлюцинации. Как будто тихий, ускользающе эфемерный женский голос являлся частью этого странного ветра, нашептывая на непонятном языке понятные слова, смысла в которых Майк не находил.

— А в школе вам хорошо жилось?

«На синем море… на белом камне… сидели… три сестры…» – тихо гудел в ушах порыв ветра.

— Ой, как в раю! — Она еще выше подтянула ноги под простыней и сказала: — Вы бы сели.

«Батюшка Огнебог… ты всем Огням Огонь… ты всем Богам Бог…» – вторил ему шелест осыпающегося с исполинских сосен снега.

Сон вновь окутывал его, и заснеженная тайга неслась дальше, словно под крылом челнока.

— Вам пора спать.

– Дарьяна, как наш гость? – сквозь истончающуюся дремоту пробились слова на чужом языке, но их содержание оказалось для Майка вполне понятным, как тогда, в лесу, со стариком и совершенно жутким медведем. Тяжёлый бас, видимо, принадлежал крупному мужчине.

– Ещё четыре дня надобно, – негромко произнес совсем рядом тот самый женский голос, что витал в его сне внутри ветра. – Непросто басурманина исцелять. Образы Крови чужие, уж больно слабые, откликаются плохо, выздоровление идет медленно. Покуда нельзя его будить, пусть спит.

Он разговаривал с ней, как с ребенком, и не мог иначе. Вместо того чтобы лишить жену невинности, Рикэр раз и навсегда оставил ей ее девство.

Майк почувствовал, что его затылок лежит на чьей-то теплой ладони и кто-то осторожно поднимает его голову. Край деревянной кружки коснулся его губ, и шелест ветра велел ему пить. Он послушно выпил какую-то горячую жидкость и вновь ощутил под головой подушку. По телу растеклось приятное тепло, сознание стало легким, будто собралось унестись в сон вместе с пением лесных птиц, и Майку захотелось посмотреть на источник говорящего ветра. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой женское лицо. Женщина была немолодой и очень доброй, Майк понял это сразу, едва её голубые глаза посмотрели на него. Но в следующий миг у него перехватило дыхание. Соломенные волосы женщины, заплетенные в длинную косу, на уровне лба перехватывала неширокая повязка, голову венчала ажурная диадема, собранная из серебряных кругов, связанных друг с другом ажурным плетеным ободом, и каждый дюйм всего этого содержал свастики. Зловещие символы были везде: выгравированы на диадеме, вышиты на повязке, выдавлены на ушных клипсах, даже ворот и рукава её белых одежд покрывала свастичная вязь. Глаза Майка расширились от ужаса, он дернулся, вжимаясь в подушку, и женщина нахмурилась. Она устало вздохнула и коснулась его лба ладонью, внезапно оказавшейся горячей, словно медицинская грелка.

Она сказала:

«Спи…» – приказал ему ветер, и волны тепла побежали от женской ладони по всему телу.

Его веки потяжелели, тело расслабилось, и Майк погрузился в сон, мгновенно забыв о страхах.

— Что вы будете делать дальше? Когда больницу выстроят?



Все задавали ему этот вопрос, но на сей раз он не стал уклоняться от ответа. Существует теория, что иным надо говорить чистую правду.

Когда он проснулся в следующий раз, вокруг никого не было. Пару минут Майк лежал, всматриваясь в полумрак освещенного масляными лампами помещения, и старые тревоги вновь зашевелились у него в голове. Он находился в дикарском жилище, сложенном из бревен, это точно. Комнат в нем имелось несколько, ему досталась довольно просторная, с парой окон, за которыми сейчас стояла темнота. Деревянные поверхности помещения обильно покрывала искусная резьба, главными элементами которой были свастики всевозможных форм и вариаций: гнутые, ровные, плавные, многолучевые и ещё какие-то, рассматривать времени не оставалось. Он попал в логово фашизма! Необходимо бежать, пока предоставляется возможность. Его арктическое снаряжение лежало на массивном дубовом столе, стоящем неподалеку от его кровати, такой же тяжелой и деревянной, с резными спинками, отмеченными всё той же свастикой. Майк, стараясь двигаться тихо, встал с кровати и обнаружил, что на нем нет никакой одежды. В помещении было настолько тепло, а постель оказалась столь мягкой и приятной на ощупь, что он совершенно не замечал этого, пока лежал. Он завернулся в одеяло и панически заозирался. Фашисты отобрали у него одежду, чтобы не дать совершить побег! К счастью, она тут же нашлась рядом со снаряжением. Майк не сразу узнал выстиранную и выглаженную, аккуратно сложенную стопку своих вещей. Он ещё раз более тщательно огляделся, убеждаясь, что в темных углах не притаились его тюремщики, и схватил со стола одежду.

Он сказал:

И замер, пораженный внезапным открытием. Его мертвая рука ожила! Она слушалась его, как прежде! Это было невероятно, но это было! Он даже поморгал и ущипнул себя, убеждаясь, что не спит. Рука была живой и послушной, мышцы уже начали восстанавливаться от былой атрофии, и на коже отчетливо виднелись полностью затянувшиеся шрамы от пробившей её стрелы. Пальцы сжимались и разжимались, локтевой сустав сгибался и разгибался, кисть поворачивалась! Майк, всё ещё не веря такому счастью, оторопело посмотрел на тихо потрескивающий внутри масляной лампадки животный жир. Это сделали люди, не знающие электричества?! Вылечили мертвую руку, от которой открестились лучшие специалисты Новой Америки, оплота передовых научных технологий?! За несколько дней? Кстати, а сколько дней он тут находится? И почему никого нет? Немного подумав, Майк пришел к выводу, что если бы фашисты хотели его убить, то им не имело смысла лечить ему руку. Эта мысль несколько успокоила его, и он принялся одеваться.

— Я останусь здесь. Назад не поеду.

Вся его одежда оказалась тщательно вычищена и аккуратно заштопана. Даже на арктическом снаряжении он не обнаружил ни малейшего следа крови, зато рваные дыры были закрыты кожаными заплатками и залиты по краям чем-то прозрачным, твердым и одновременно эластичным. Наверное, смолой, но Майк не был уверен, что застывшая смола бывает гибкой. Полностью облачившись, он убедился, что обогрев исправен, а элементы питания заряжены. Оставалось только гадать, как им это удалось. Поразмыслив, Майк пришел к выводу, что это совпадение. Просто, несмотря на множественные разрывы синтетической ткани и внутреннего утеплителя, шина системы индивидуального обогрева нигде не повредилась во время крушения челнока. А элементы питания ему перед стартом установили новые, он просто не включил их во время полета, а думал, что включил. В хорошо натопленном помещении, да ещё и в арктическом снаряжении, Майку быстро стало очень жарко, и он направился к выходу, искать ответы на свои вопросы.

Выйдя из своей комнаты, он оказался в большом помещении, утопающем в полумраке. Язычки пламени, трепещущие внутри одинокой лампадки, висящей на стене в самом центре, создавали замысловатую игру теней, словно костер посреди леса. Приглядевшись, Майк увидел, что под потолком, через всю комнату, в несколько рядов протянулись тонкие веревки, с которых свисали десятки связок высушенных трав, собранных в пучки кореньев, нанизанных на нити звериных клыков, когтей и много чего-то другого, совершенно непонятного и зловещего. Стены помещения покрывали полки, заставленные всевозможными баночками, корзинами и плетенными из бересты коробами, заполненными странными вещами, некоторые из которых очень напоминали сушеные части тел мутантов. Майку стало не по себе, и несколько секунд он пытался решить, в какие из трех дверей, черными провалами зияющих в разных стенах помещения, идти дальше.

— Иногда-то надо будет ездить — например, в отпуск.

Что-то маленькое и светящееся стремительно и бесшумно мелькнуло в погруженном во мрак дальнем углу, и Майк похолодел от страха. К нему медленно приближались два желтых глаза с узкими звериными зрачками. Мутант!!! В квартиру к дикарям забрался мутант!!! Вот почему никого нет, он всех загрыз!!! Майк в ужасе попятился назад и уперся спиной в дверной косяк, не попадая обратно в комнату. Приближающиеся горящие глаза поравнялись с пятном света от лампы, и он увидел монстра. Здоровенная, почти метр в холке, хищная пятнистая кошка внимательно смотрела на него, навострив уши, увенчанные длинными пушистыми кисточками, и медленно, словно раздумывая, шевелила обрубком хвоста. Майк пошарил вокруг в поисках какого-нибудь оружия, но рядом не было ничего, кроме склянок. Он вспомнил о своем ледорубе и дернулся, стремясь снять его с поясного крепления, и в тот же миг рысь громко и предостерегающе зашипела, оскалив усеянную клыками пасть. Майк застыл. Если не спровоцировать монстра, он может уйти. Он ведь не бросился сразу, значит, не голоден, уже наелся местными дикарями…

— Предоставляю это другим.

Из-за дверей слева приглушенно донеслось далекое и мощное медвежье рычание, и рысь неуловимым движением исчезла в темноте. Это был шанс. Майк рванулся к дверям и выскочил из них, затворяя за собой дверные створы. Не найдя на них никаких замков, он огляделся и понял, что находится, скорее всего, в холле или прихожей, в противоположной стороне которой в темноте слабо виднелись гораздо более крупные и массивные двери. Это наверняка выход, главное, чтобы он не оказался заперт! Ему повезло. Двери оказались не заперты, и Майк вырвался на улицу. Снаружи стояли вечерние сумерки, но видно ещё было достаточно хорошо, и он торопливо огляделся, опасаясь нападения новых монстров.

— Заболеете с тоски, если будете жить безвыездно.

В первую секунду ему показалось, что он находится посреди множества высоких ледяных холмов, покрытых снегом, но присмотревшись, Майк понял, что так выглядят строения дикарей. Если внутри всё было изготовлено из дерева, то снаружи он видел купольные сооружения из сплошного льда, между которыми в глубоком снегу были прочищены широкие дороги. Похоже, поселение дикарей представляло собой круг, в центре которого находилось особенно крупное строение, и от него в разные стороны, подобно солнечным лучам, уходили улицы, с обеих сторон которых стояли другие ледяные холмы. Майк сейчас находился у самого центра, но при этом поселение казалось пустым, словно вымершим.

Лицо защипало холодом, и он машинально бросил взгляд на термометр. Минус пятьдесят два по Цельсию. Майк торопливо включил систему обогрева, чтобы не допустить переохлаждения пальцев ног и рук, постоянно замерзающих у него самыми первыми. Далекий медвежий рев раздался вновь, и он прижался к ледяной стене, судорожно оглядываясь. Медведь обнаружился в глубине одной из улиц-лучей. Он лежал у порога ледяного дома и что-то неторопливо пожирал, изредка издавая рев. Тут же выяснилось, что монстр не один. Второй медведь оказался на соседней улице, он также лежал возле дома и что-то грыз, отвечая первому своим рычанием. Майк понял, что, пока он спал, поселение подверглось атаке монстров и сейчас кровожадные мутанты-убийцы пожирают трупы убитых ими дикарей. Рано или поздно они найдут и его, ему не скрыться в окружающей поселение заснеженной тайге, да и куда идти?! Он в отчаянии опустился на снег, как вдруг услышал далекий шум, словно одновременно кричало большое количество людей. Майк осторожно прокрался к ещё одной радиальной улице и увидел вдали зарево огромного костра. Дикари отступили, бросив поселение под натиском мутантов, но закрепились там, у большого огня! Он должен добраться до них, пока его не сожрали!

— Я закаленный. А потом, не все ли равно? Рано или поздно всем нам суждена одна и та же болезнь — старость. Видите коричневые пятнышки у меня на руках? Моя мать говорила, что это печать могилы.

К счастью, на этой улице монстров не оказалось, и Майк, крадучись, побежал к окраине поселения. Достигнув последнего дома, он установился, недоуменно взирая на открывшуюся ему картину. Он стоял на обрыве, полого уходящем к берегу широкой реки, скованной вечным льдом. Внизу, в полусотне метров дальше, на побережье собралась огромная толпа полураздетых дикарей, не имеющих даже верхней одежды. Взявшись за руки, они образовали три широких концентрических кольца, в центре которых – о, ужас! – пылал гигантским костром почти десятиметровый деревянный крест. Время от времени толпа дружно орала какие-то жуткие обрядовые заклятья, явно радуясь, что сжигает святой крест. Никакого боя с мутантами не было, зато совершенно громадный медведь был, он здоровенной бурой горой лежал у берега в каких-то шагах от бредущих вокруг святотатственного костра людей, держащихся за руки. На дикарей монстр внимания почти не обращал, он обхватил лапами деревянное ведро и увлеченно выцарапывал оттуда куски чего-то полупрозрачно-желтого.

— Самые обыкновенные веснушки, — сказала она.

«Гори-гори ясно, чтобы не погасло!» – отпечаталась в мозгу фраза, и Майк вздрогнул, узнавая того самого старца, что встретился ему в лесу после крушения. Он стоял возле горящего креста, в непосредственной близости от ревущего пламени, как ни в чем не бывало. В одной руке старец сжимал свой посох, другую воздел вверх и выкрикивал какие-то фразы, управляя бесчинствующей толпой. Дикари взревели, дружно повторяя за стариком кощунственные слова, но их речи Майк уже не понимал. Особенно ужасало то, что ближайший к горящему кресту круг полностью состоял из детей, таких же едва одетых, как все остальные. Не зная, что делать, Майк в нерешительности попятился назад и внезапно уперся во что-то широкое, твердое и меховое.

– Торопишься куда-то? – раздалось прямо над головой, и слова на незнакомом языке всё тем же необъяснимым образом зазвучали в голове точным переводом.

— Э-э, нет. Веснушки бывают от яркого солнца. А эти — от непроглядной тьмы.

Майк подпрыгнул от неожиданности, отскакивая назад, и развернулся. Перед ним стояла настоящая груда мышц в виде двухметрового, длинноволосого усато-бородатого дикаря, увешанного примитивным оружием. Длинные волосы соломенного цвета были схвачены на голове такой же повязкой, проходящей выше бровей, что была на женщине с голубыми глазами из того дома, где сейчас хозяйничал кровожадный монстр. И вдоль всей его повязки тоже шел узор из переплетенных друг с другом в бесконечную вязь свастик. Дикарь был одет в легкие штаны из звериных шкур, такие же сапоги и рубашку без рукавов, из которой торчали абсолютно голые руки, больше похожие на бревна, перевитые толстыми канатами. При каждом движении дикаря мышцы на его руках вздувались мощными буграми, и тонкая меховая рубашка шевелилась на широченных плечах. За спиной у бородатого громилы был укреплен целый арсенал: лук, колчан, меч и какой-то длинный сверток из шкур, вероятно, набор копий. В ножнах на поясе висел нож, рукоять ещё одного выглядывала из-за голенища сапога, и абсолютно на всем оружии имелась гравировка в виде различной свастичной символики. Лишь на груди у дикаря висел ажурный и не лишенный изящества амулет в виде круга с переплетенными внутри геометрическими рисунками, но, вглядевшись, Майк и там заметил подобие свастики.

— Что за мрачные мысли, — сказала она тоном школьной директрисы. — Просто не понимаю вас. Мне-то приходится здесь жить, но, Господи Боже, если бы я была свободна, как вы!

Дикарь смотрел на Майка в упор серыми, почти серебряными глазами, и этот взгляд окончательно лишил его остатков мужества. Майк, словно загнанный зверь, рыскал взглядом по сторонам в поисках спасения и вдруг понял, что всё это время поселение дикарей не было безлюдным. На каждой улице, сливаясь с вечерними тенями, стоял вооруженный бородатый громила, увешанный дикарским оружием. Значит, он крался на свет костра мимо них! Они могут подумать, что им движут враждебные намерения, а жестокость фашистов всем известна! Если он сейчас же не убедит их в своем дружелюбии, то… Об этом лучше не думать.

– Вам не холодно, сэр? – Майк выдавил из себя первое, что пришло в голову.

— Хотите, я расскажу вам кое-что?

– Лето на дворе, – неподдельно удивился бородач. – Конечно, не холодно! Но ты ведь не об этом хотел спросить, ведь так? Спрашивай. И попытайся не бояться настолько сильно. От тебя страхом веет за четыре версты! Эдак ты сюда всех мутантов Сибири приманишь! А то и кое-кого пострашнее… – Судя по странному полувосхищенному прищуру, последнее обстоятельство явно не пугало дикаря, но, наоборот, воодушевляло.

Он налил себе второй раз тройную порцию виски.

– Мутантов притягивает страх?!! – ошарашенно воскликнул Майк, невольно оглядываясь на громадного медведя, увлеченно чавкающего чем-то на берегу замерзшей реки.

Как же быть?! Монстры вызывают у него страх, страх притягивает монстров, чтобы избежать монстров, надо подавить страх, но один лишь вид, да что там вид, один лишь звук их рычания заставляет Майка сжиматься от ужаса! Это какой-то замкнутый круг, из которого нет выхода!

— Ой, как много! Вы что, сильно пьете? Мой муж пьет.

– Привыкнешь со временем. – Увешанный оружием громила будто уловил его мысли. – Если, конечно, ты не бесхребетный истеричный слизняк. На вот, возьми! – Он достал из висящей на боку небольшой кожаной сумы нечто вроде шерстяного шарфа. – Лицо замотай, не то щеки обморозишь. Хлипкий ты какой-то.

— Не столько сильно, сколько регулярно. А этот стакан должен помочь мне, потому что я рассказчик неопытный. С чего же начать?

Майк взял шерстяную тряпицу, снял капюшон и укутал ею лицо и лоб на манер маски. К его удивлению, дикарская ткань грела просто великолепно, и, снова надев капюшон, он почувствовал, как становится жарко. Пожалуй, обогрев на какое-то время можно отключить и сэкономить заряд энергоэлементов. Как он сказал?! Лето на дворе? Майк невольно скосил глаза на термометр. Тот по-прежнему показывал минус пятьдесят два по Цельсию. Хорошенькое же у них лето!

Он не спеша отхлебнул виски.

– Спасибо! – Он поблагодарил дикаря и, немного помявшись, спросил: – Сэр, прошу прощения, но… – Майк собрался с духом и выпалил: – Скажите, сэр, вы – фашисты?

— В некотором царстве, в некотором государстве…

– А то как же! – выпучил глаза бородач, поигрывая огромными мускулами. – Как ты догадался?

— Ну, знаете! — сказала она. — Мы с вами люди взрослые — и вдруг сказки!

– У вас везде свастики! – признался Майк. – А свастику используют фашисты. Это всем известно ещё со школьной скамьи! Это символ нацизма, фашизма и холокоста!

— Да, верно. Но сказка-то как раз об этом. В некотором царстве, в некотором государстве, в деревенской глуши жил-был мальчик…

– А ты сообразительный прям-таки не по годам! – Дикарь наморщил лоб. – Но я тоже не промах! Я тоже сразу понял, кто ты! Ты – недоразвитый дебил из Африки! Потому что у тебя рожа черная. А люди с черными физиономиями жили в джунглях Африки, ещё в двадцать первом веке ходили с копьями, в набедренных повязках и с проткнутыми носами, в которые вставлялись звериные клыки! Так что если рожа черная, то человек однозначно дебил, это всем известно!

— Это вы про себя?

– Вы ошибаетесь! – воскликнул Майк. – У вас очень однобокая информация! На первобытном уровне до климатической катастрофы находились единицы! Несколько африканских племен, не более того! Это ничтожное исключение из общей мировой ситуации!

— Нет. Зачем же проводить такие тесные параллели? Романисты, как говорят, опираются в своих описаниях не на отдельные факты, а на общий жизненный опыт. А я до сих пор, кроме городов, нигде не бывал подолгу.

– Нет, погоди! – остановил его дикарь. – Но ты же подтверждаешь, что они были примитивными? И рожи у них были черными, как у тебя. Значит – ты такой же недоразвитый дебил, как они! Так?

— Ну, дальше.

— Этот мальчик жил-поживал со своими родителями на ферме — не так чтобы большой, но им там места хватало, а с ними еще жили двое слуг, шестеро работников, кошка, собака, корова… Кажется, и свинья была. Я деревенскую жизнь плохо знаю.

– Нет! – От возмущения Майк даже забыл о рыскающих в тайге вокруг поселения мутантах. – Цвет кожи сам по себе ещё ничего не значит! По нему нельзя судить об интеллектуальных способностях человека! Вы просто ничего не знаете, сэр! Так нельзя! Это неправильно!

— Ой, сколько действующих лиц! Уснешь, пока всех запомнишь.

– Но ты же судишь, ничего не зная, и ничего! Почему мне нельзя? – парировал бородач. – Объявил нас фашистами только потому, что увидел свастику. Что ты о ней вообще знаешь, интеллектуал?

— Вот этого я и добиваюсь. Родители часто рассказывали мальчику разные истории о Царе, который жил в городе, за сто миль от них — на расстоянии самой далекой звезды…

– Но… – Майк неуверенно замялся. – Свастика – это символ фашизма… разве нет?

— Чепуха какая! До звезд биллионы и триллионы…

– Для недоразвитых дебилов – именно так, не сомневаюсь! – весело хохотнул громила. – Но люди поумнее знают, что свастика – древнейший солярный символ, ему многие тысячи лет! Это символ нашего народа. Символ движения жизни, символ солнца, любви, радости, света. Он приносит удачу. Его даровали нам наши Предки, которые суть наши Боги. Знаешь, почему форма свастики именно такая, какая есть? Она повторяет форму нашей Галактики, если смотреть на неё сверху. Ты когда-нибудь смотрел сверху на нашу Галактику?

— Да, но мальчик-то думал, что до той звезды сто миль. Он и понятия не имел о световых годах. Не знал, что звезда, на которую он смотрел, может быть, погасла и умерла еще до сотворения мира. Ему говорили, что хотя Царь живет далеко-далеко, он все равно следит за тем, что делается. Опоросилась свинья, мотылек сгорел над лампой — Царю все известно. Поженились мужчина и женщина — ему и это известно. И он доволен ими, потому что, когда они дадут приплод, количество его подданных увеличится. Он вознаграждал их по заслугам — какая это была награда, никто не видел, потому что женщина часто умирала в родах, а ребенок иногда рождался глухим или слепым, но в конце концов воздуха тоже никто не видит, а он существует, если верить знающим людям. Когда какой-нибудь работник или работница любились в стоге сена, Царь наказывал их. Наказание не всегда было видно — мужчина, случалось, находил себе работу получше, девушка расцветала, став женщиной, и потом выходила замуж за десятника, но это все только потому, что наказание откладывалось. Иной раз оно откладывалось до самой их смерти, но и это не имело никакого значения, ибо мертвыми Царь тоже правил, и кто знает, какие ужасы он мог уготовить им в могиле.

– Э… – Один только факт того, что бородатому дикарю в шкурах известны такие термины, как «джунгли», «Африка», «Галактика» и «солярный символ», напрочь обескуражил Майка. Растерявшись, он вяло пробубнил: – Нет, сэр…

– А наши предки видели, – пожал плечами косматый громила. – И передали нам это знание в виде свастики. Поэтому для нас этот символ священен, и мы применяем его везде.

– Извините, сэр, я не хотел никого оскорбить, – попытался оправдаться Майк. – Меня всегда учили, что свастика – это атрибут фашизма и нацизма, и потому её надо запретить…

Мальчик подрастал. Он женился, честь честью, и получил награду от Царя, хотя единственный его ребенок умер и с работой ему не везло, а он мечтал создавать статуи, такие же большие и величественные, как сфинксы. После смерти ребенка он поссорился с женой, и Царь наказал его за это. Наказания, разумеется, тоже не было видно, как и награды, то и другое надлежало принимать на веру. С течением времени он стал знаменитым золотых дел мастером, ибо одна женщина, которой он сумел угодить, дала ему денег на учение, и он создал много прекрасных драгоценных украшений в честь своей любовницы и, разумеется, в честь Царя тоже. Награда за наградой начали сыпаться на него. А также деньги. От Царя. Все говорили в один голос, что деньги эти от Царя. Он бросил жену и любовницу, бросал и много других женщин, но, прежде чем бросить, развлекался с каждой как только мог. Они называли это любовью, и он тоже так называл. Не было такого правила, какого он не нарушил бы, и за это, конечно, ему следовало наказание, но поскольку все наказания были незримы, он своего тоже не мог узреть. Он богател и богател, и драгоценные изделия получались у него все красивее и красивее, а женщины любили его все больше и больше. Все в один голос говорили, что живется ему просто замечательно. Плохо было только одно: он начал скучать, день ото дня все сильнее и сильнее. Ему никто никогда не говорил «нет». Никто не заставлял его страдать — страдали всегда другие. Иной раз он даже был не прочь испытать боль — от наказаний, которые Царь все время налагал на него. Путешествовал он всюду, где только захочется, и вот ему стало казаться, что странствия уводили его гораздо дальше, чем за сто миль, что отделяют от Царя, гораздо дальше, чем самая далекая звезда, и тем не менее возвращался он всегда на то же самое место, где было все то же самое: в газетах по-прежнему восхваляли его изделия, женщины по-прежнему обманывали мужей и спали с ним, а царские слуги по-прежнему провозглашали его преданнейшим и вернейшим из подданных Царя.

– Тебя точно учили законченные идиоты, – пожалел его дикарь. – Не повезло тебе, дружище. Если какой-то дебил желает запретить тысячелетний символ только потому, что им пользовалось некоторое количество преступников, пусть даже большое, я предлагаю не останавливаться на достигнутом! До климатической катастрофы в прибрежных водах Африки процветало пиратство, которым занимались некоторые негры. А ещё некоторые негры занимались в США, была такая страна, ты, наверное, в курсе, торговлей наркотиками и разными преступлениями, отчего погибло множество людей. Поэтому надо запретить всех негров! И всех мусульман, потому что была когда-то очень злобная террористическая организация, Аль-Каидой называлась, так вот в ней состояли одни мусульмане. Так что надо срочно запретить ислам! А заодно надо запретить всех евреев, потому что едва ли не все ученые, создавшие ядерную бомбу, были этническими евреями. А ядерные бомбы и атомные электростанции уничтожили сотни тысяч жизней! И, кстати, продолжают уничтожать.

И так как люди видели только дарованные ему награды, а наказания оставались для них незримыми, за ним утвердилась слава хорошего человека. Иной раз, правда, удивлялись: как же так? Человек хороший, а женщин меняет одну за другой? Нет ли тут измены Царю, издавшему совсем иные законы? Но со временем и этому подыскали объяснение: стали говорить, что любвеобилие его велико, а любовь всегда считалась в той стране славнейшей из добродетелей. И поистине, даже Царь не мог измыслить большей награды, потому что любовь незримее, чем какие-то там мелкие материальные блага — деньги, успех и членство в Академии художеств. Наконец этот человек и сам уверовал, что он умеет любить много-много лучше всех так называемых хороших людей, которые не так уж хороши на самом-то деле (посмотрите хотя бы, какие наказания им назначаются — бедность, смерть детей, а кто лишится обеих ног во время железнодорожной катастрофы, да мало ли чего еще). И для него было ударом, когда в один прекрасный день он открыл, что никого и ничего не любит.

В четырехстах верстах к югу от нас есть развалины одной такой электростанции, их ледником притащило откуда-то. В те края лучше не ходить, там радиация похлеще, чем внутри Пятна, из которого тебя вытащил Остромысл.

— Как же он это открыл?

– Простите, сэр, откуда меня вытащил Острый… эээ… – Майк понял, что не сможет сразу выговорить имя старца, – тот почтенный джентльмен?

— Это было первое важное открытие, которое он сделал в те дни, а дальше последовали другие. Говорил я вам, что человек он был очень умный, гораздо умнее тех, кто его окружал? Еще мальчиком он без посторонней помощи открыл для себя Царя. Правда, родители рассказывали ему разные истории о нем, но эти истории ничего не могли доказать. Скорее всего, его тешили небылицами. Мы любим Царя, говорили родители, но он пошел дальше них. Он доказывал его существование с помощью исторического, логического, философского и этимологического методов. Родители говорили, что это потеря времени, что они знают про Царя все и без доказательств, они его видели. «Где?!» — «У нас в сердце, конечно». Как он потешался тогда над их простодушием и суеверием! Разве Царь может быть у них в сердце, если он, их сын, способен доказать, что Царь и шагу не сделал из города, который отстоит за сотню миль от их фермы? Его Царь существует объективно, и нет другого Царя, кроме его собственного.

– Остромыслом его кличут, – подсказал дикарь. – Это наш волхв. Верховный жрец, по-вашему. Из Радиоактивного Пятна он тебя вытащил. Это область, над которой высоко в небе располагается озоновая дыра. С тех пор как двести лет назад мир превратился в один большой сугроб, таких Пятен стало не счесть. Солнечная радиация вместе с изменившейся ионосферой творят там страшные вещи. Туда лучше не соваться. Радиация, токсичные испарения, мутанты, каннибалы – ничего хорошего там не найдешь.

– Каннибалы?! – Майк машинально схватился за левую руку, вспоминая торчавшую из неё стрелу. – Они напали на меня, когда я пришел в себя после крушения! Я едва скрылся от них в заледенелых развалинах!

— Я не очень-то люблю притчи, а ваш герой мне вовсе не нравится.

– Это были рыбоеды, – едва заметно улыбнулся воин. – Обычно они смирные, но иногда объединяются с каннибалами и нападают на наших охотников. Они приняли тебя за злого духа, ты упал с неба, поломал лес, и физиономия у тебя черная – ты их напугал, они пытались спасти от тебя своё стойбище. От каннибалов бы ты так просто не ушел. Эти и в Пятно за тобой полезут, лишь бы сожрать. У них с мозгами не всё в порядке, прямо как у твоих учителей. Повезло тебе, что смог из Пятна выйти. Так бы умер от облучения. Пятно коварное, не любит отпускать свою жертву. Оно теплом заманивает и ядовитым воздухом обездвиживает. Как это ты смог выход отыскать…

Громила с сомнением покачал головой и замолк. С берега донесся дружный хор дикарей, и Майк обернулся. Толпа продолжала ходить вокруг горящего креста кругами, держась за руки, и громко кричала что-то нараспев. Майк покосился на увешанного оружием дикаря. Он бросал внимательные взгляды по сторонам и время от времени смотрел на толпу. Было заметно, что происходящее ему нравится и дикарь не прочь присоединиться к своему племени. В целом он не выказывал явной агрессии, и Майк, немного осмелев, решился задать ему главный вопрос.

— Мой герой сам себе не очень нравится, и поэтому он не любит распространяться на свой счет, разве только вот в такой форме.

– Сэр… – Он секунду помялся, но всё же продолжил: – Скажите, зачем они сжигают святой крест?

– Что? – вновь искренне удивился громила. – Какой ещё крест?! Ты на него вообще смотрел? Или Дарьяна не успела исцелить твои черные глаза? Это меч, вонзенный в землю! На рукоять и гарду посмотри! На форму клинка! Над ним искусные мастера полмесяца трудились!

— Вы сказали: «Нет другого Царя, кроме его собственного» — это совсем как у моего мужа.

– Простите, сэр… – стушевался Майк, понимая, что слишком частые ошибки никак не облегчат ему достижение цели – заключение договора о помощи. Он ещё не думал, как будет связываться с Коэном, не имея радиостанции, но можно уговорить дикарей вернуться на место крушения и поискать передатчик. А вдруг он уцелел? Хотя, конечно, тут много вопросов. И дикари какие-то странные, слишком много умных слов знают для людей, ведущих обмен элитных мехов на зеркала и бусы. Ему стоит разобраться в этом племени получше. – Мне отсюда не видно… Но зачем жечь меч?

– Это праздник, – просто ответил дикарь. – Сегодня мы празднуем летний день Перуна, одного из наших Богов. Когда-то давно он освободил множество людей Расы Великой и потомков Рода Небесного из вражеского плена. После того как он разбил силы противника, Вышний Бог Перун вонзил в землю пылающий меч свой в знак победы. И заодно порекомендовал спасенным людям очистить себя огнем и водой от отпечатков вражьих сущностей. С тех пор в честь той победы мы чтим этот праздник, водим хороводы вокруг пылающего меча Перунова и проводим обряды очищения… – Он мгновение молчал и с ноткой мечтательности добавил: – Сейчас Расичи станут через костер прыгать, в прорубь нырять, босыми по углям ходить… А хочешь – айда с нами, когда очередь подойдет!

— Не вините рассказчика в том, что он вводит в свой рассказ подлинных людей.

– Нет, нет! Спасибо! – спешно поблагодарил дикаря Майк. Вот только заживо сгореть ему сейчас как раз и не хватало. – Мне нельзя, я ещё болен и не совсем хорошо себя чувствую! – Пора было срочно переводить разговор на другую тему, пока увешанный оружием громила не стал настаивать. – Не затруднит вас повторить ещё раз, как вы называете свой народ?

– Заветы Предков гласят, что мы – Свята Раса, есть Дети Расы Великой и Потомки Рода Небесного, что прибыли сюда со звезд и избрали землю эту своим домом, – выдал дикарь витиеватую фразу. Майк, пытаясь понять смысл сказанного, невольно наморщил лоб. Небесный род, звезды – похоже, этот странный феномен, позволяющий ему понимать смысл непонятного языка, на этот раз его подвел, потому что дикарь несет какую-то несусветную чушь.

— Когда же будет самое интересное? А конец счастливый? Если нет, тогда я сейчас же засну. И хоть бы женщин его описали!

– А вообще мы зовем себя Расичами, – закончил громила. – Так короче и вполне понятно… – Он улыбнулся кому-то находящемуся за спиной Майка: – Здравия тебе, Дарьянушка!

– И тебе здравия, Святогор! – Майк обернулся на голос и увидел ту самую женщину, что давала ему горячее питьё. Видимо, она пришла сюда с берега, но когда? Он был готов поклясться, что не слышал ни шагов, ни скрипа снега, и вообще, четверть минуты назад он смотрел на пылающий крест, тьфу ты, на этот чертов дикарский меч, и никто сюда не шел!

— Вы не лучше литературных критиков. Хотите, чтобы я сочинял по вашему вкусу.

– Я вижу, ты познакомился с нашим гостем, – продолжила женщина. Она внимательно посмотрела на Майка и произнесла: – Рано тебе по улице ходить, не отлежал ещё своё. Пойдем-ка в дом, ужинать. Тебе сейчас поесть в самый раз будет, небось голодный, как дикий павиан, или кто там у вас в лесу живет…

– В Новой Америке нет мутантов, – принялся объяснять Майк и тут же вспомнил про монстра, бесчинствующего внутри дома: – В вашем доме мутант! Я едва сумел спастись от него! Туда нельзя возвращаться без оружия!

— Вы читали «Манон Леско»[51]?

– Тимофей Котофеич не мутант, – негромко засмеялась женщина. – Он вполне нормальная рысь, очень даже воспитанная и умная. Приглядывает за домом иногда, пока домовой спит. Не бойся!

– Но там, на улицах, там медведи! – Перед глазами Майка всплыли образы жутких монстров, пожирающих добычу прямо возле ледяных домов. – Я видел их! Они недалеко от дома!

— Сто лет назад.

– Они тебя не тронут, – успокоила его женщина. – Пока ты с кем-нибудь из Расичей, они будут реагировать на тебя спокойно. Это медведи витязей. Когда воин Расичей становится витязем, он берет себе медвежонка и выращивает из него боевого друга, надежного и БЕЗстрашного. Пойдем! – Она взяла его за руку и повела обратно: – Как рука твоя?

— В монастыре мы этим романом зачитывались. Он, конечно, был под строжайшим запретом и ходил у нас по рукам, а я наклеила на него обложку с «Истории религиозных войн» мосье Лежена. Эта книга до сих пор у меня.

– Отлично, мэм! Как вам это удалось?! – Он посмотрел на женщину и понял, что ростом она лишь немногим ниже его.

— Дайте мне досказать мою сказку.

— Ну, ладно, — покорилась она, откидываясь на подушки. — Досказывайте, если вам так уж хочется.

– На то я и целительница, – едва заметно улыбнулась та. – Таков удел мой. И мать моя, и бабка, и прабабка с прапрабабкой – все были целительницами и спасали Расичей от хвори всякой и ран бранных.

– Но как? – не унимался Майк. – Лучшие хирурги Новой Америки ничего не смогли сделать, а вы вернули мне руку за несколько дней! И я даже не нашел следов операции! Как такое возможно?

— Я говорил о первом открытии моего героя. Второе было сделано гораздо позже, когда ему стало ясно, что он не художник, а всего лишь искусный умелец, золотых дел мастер. Однажды он отлил из золота яйцо величиной со страусовое и покрыл его финифтью, а когда его откроешь, внутри за столиком сидит маленький золотой человечек, а на столике перед ним лежит маленькое золотое с финифтью яичко, а если открыть это яичко, там внутри за маленьким столиком тоже сидит маленький человечек, и на столике тоже лежит золотое с финифтью яичко, если открыть и это… Дальше можно не продолжать. Его назвали великим мастером своего дела, но многие пели ему хвалы и за высокую идею этого произведения искусства, ибо каждое яйцо было украшено в честь Царя золотым крестом, обложенным алмазной крошкой. Но изощренность этого замысла вымотала у него все силы, и вдруг, когда он трудился над последним яичком с помощью оптического стекла — так называли лупу в те древние времена, к которым относится наша сказка, ибо, конечно же, в ней нет и намека на современность и на кого-либо из ныне живущих…

Он надолго приложился к стакану. С незапамятных времен не было у него такой странной душевной приподнятости. Он сказал:

– Предки помогли, – туманно ответила женщина. – Да и не в руке твоей основная беда крылась. В Пятне ты пробыл долго, радиацией тебя поразило сильно. Кабы Остромысл тебя загодя встречать не пошел, не жилец бы ты был. С лучевой хворью пришлось тяжко… злобная она и липкая, исцеляться не желает, человека пораженного отдавать ой как не любит. Но тебе думать о том не надобно, хвори твои позади, сейчас потрапезничаем, и пойдешь спать да сил набираться. А завтра Коловрату о деле своем расскажешь, утро вечера мудреней!

— О чем это я? Я, кажется, немножко пьян. Виски никогда на меня так не действовало.

— О золотом яйце, — ответил из-под простыни сонный голос.

— Ах да, второе открытие.

Сказка получалась печальная, и ему было непонятно, откуда в нем это чувство раскрепощения и свободы, точно у заключенного, который наконец-то «раскололся» и во всем признается своему инквизитору. Может быть, это то самое воздаяние, которое получает кое-когда сочинитель? «Я сказал все, теперь можете меня казнить».

— Что вы говорите?

— О последнем яичке.

— Ах да, правильно. Так вот, наш герой вдруг понял, как ему все надоело. О том, чтобы снова приниматься за оправу драгоценных камней, и думать не хотелось. С ремеслом надо было расставаться — он истратил себя в нем до конца. Ничего более искусного или более бесполезного, чем то, что уже сделано, он не создаст, более высоких похвал, чем те, которыми его до сих пор осыпали, не услышит. И вообще это дурачье могло провалиться со своими восхвалениями ко всем чертям.

— Ну, а дальше?

— Он пошел к дому номер 49 на Рю-де-Рампар, где его любовница снимала квартиру, с тех пор как ушла от мужа. Ее звали Мари. Ваша тезка. Около дома собралась толпа. А наверху он застал врача и полицию, потому что час назад она убила себя.

— Какой ужас!

Она остановилась перед одним из ледяных конусов-жилищ, и Майк только сейчас заметил, что они уже пришли. Странно, но путь от берега до дома этой дикарки занял гораздо меньше времени, что он потратил, когда убегал от монстра. Наверное, в процессе разговора он не заметил, как она провела его короткой дорогой.

— Его это не ужаснуло. В наслаждениях он давным-давно истратил себя до конца, так же как теперь — в работе. Правда, он все еще предавался им, подобно ушедшему со сцены танцовщику, который по привычке начинает день с упражнений у станка и не догадывается, что эти занятия можно прекратить. Да, наш герой почувствовал только облегчение; станок сломался, а заводить другой, решил он, не стоит труда. И месяца через два, конечно, завел. Но, увы, поздно! Многолетняя привычка была нарушена, и он никогда больше не занимался этим с прежним рвением.

— Какая противная сказка, — проговорил голос из-под простыни. Ее лица ему не было видно, потому что она накрылась с головой. Он оставил критику без внимания.



— Уверяю вас, бросить ремесло так же трудно, как мужа. И в том и в другом случае вам без конца твердят о долге. К нему приходили и требовали яиц с крестами (в этом заключался его долг по отношению к Царю и к царским приверженцам). По тому, какой шум вокруг всего этого подняли, можно было подумать, будто, кроме него, никто не умеет делать ни яиц, ни крестов. Для того чтобы отвадить всю эту публику и показать ей, что прежних воззрений в нем не осталось, он отделал еще несколько драгоценных камней, придав им самую фривольную форму, какую только мог выдумать. Это были прелестные маленькие яблочки, которые вставлялись в пупки, — украшения для женских пупков сразу же вошли тогда в моду. Потом он стал мастерить мягкие золотые кольчуги с просверленным вверху камнем наподобие всевидящего ока, которые мужчины надевали на свои причинные места. Их почему-то прозвали каперскими свидетельствами, и некоторое время они тоже были в большом ходу, как подарки. (Вы сами знаете, как трудно женщине подобрать подходящий рождественский подарок мужчине.) И вот на нашего героя снова посыпались деньги и хвалы, а он злился, что к этой чепухе относятся не менее серьезно, чем в свое время к яйцам и крестам. Но он был придворный золотых дел мастер, и ничто не могло изменить это. Его провозгласили моралистом, и в этих изделиях увидели едкую сатиру на современность, что, как вы сами догадываетесь, неблагоприятно отразилось на торговле каперскими свидетельствами. Какой мужчина захочет носить сатиру на таком месте? Да и женщины, которым раньше так нравились податливые мягкие кольчуги с драгоценным камнем, теперь касались этих сатирических произведений искусства с большой опаской.

Наутро Майк проснулся от пробивающегося через окно громкого шума. Он открыл глаза и понял, что на улице раздается трубный многоголосый рев мутантов, находящихся где-то совсем рядом. Майк рванулся с кровати к окну и вжался в стену рядом с ним, осторожно выглядывая наружу. По улице, оглушительно ревя, мчался десяток огромных медведей с яростно оскаленными пастями. Верхом на них восседали мускулистые дикари с мечами и луками в руках, такие же волосатые и усато-бородатые, как все остальные, сверкающие жаждущими крови взглядами. Следом за всадниками на медведях плотными стройными рядами бежало с полсотни человек с дикарским оружием в руках, все, как на подбор, двухметровые, здоровенные и беловолосые. Их тут всех клонируют где-то, что ли? Майк, привыкший едва ли не всегда быть выше всех, недовольно скривился. Эти дикари, среди которых он чувствовал себя карликом, вызывали у него раздражение. У них даже женщины были ростом в шесть футов. Если такая встанет на дамские шпильки, она будет выше него! Это унизительно и противно! Правильно сказал тогда Джеймс – эти дикари есть порождение Холода. Да они мутанты, вот и всё! Просто в человеческом обличье. И они что-то скрывают от него, что-то очень важное! Он сжал и разжал кулак некогда парализованной руки. Эта дикарка так и не рассказала ему, как вылечила омертвевший нерв! Хотя за ужином он спросил её об этом раз, наверное, десять. А она твердила одно и то же: мол, пошептала на руку денек-другой, хворь и отступила, Предки подсобили. Конечно! Может, ещё и духи из параллельной вселенной поучаствовали?! Она просто не желает рассказывать ему правду. А ещё они постоянно называют его «ниггером», думают, что он не понимает! Не надо знать их дикарского языка, чтобы понять оскорбление, даже если оно искорежено варварским произношением!

Впрочем, то обстоятельство, что его ювелирные изделия уже не пользовались успехом у широкой публики, принесло ему еще больший успех у знатоков, ибо знатоки презирают все, имеющее широкий спрос. О его творениях начали писать книги, и писали их главным образом те, кто претендовал на особую близость и любовь к Царю. Книги эти были написаны все на один лад, и, прочитав какую-то одну, наш герой получил представление и обо всех прочих. Почти в каждой была глава, называвшаяся «Яблоко в тесте — творчество падшего человека», или «От пасхального яичка до каперских свидетельств. Золотых дел мастер на службе у первородного греха».

Он простоял возле окна некоторое время, но больше шума не услышал. После того как отряд дикарей скрылся меж ледяных жилищ, на улице стало относительно тихо, и Майк решил, что пора одеться и осмотреть жилище дикарки. Хотя бы ту его часть, что окажется доступной, там же где-то бродит этот жуткий монстр… Держать в доме рысь! Они тут все точно ОЧЕНЬ странные. Нормальные люди не ездят на мутантах и не зарастают белым волосом, словно пещерные дикари! Впрочем, они и есть дикари, так что им простительно. Он оделся и вышел из своей комнаты. Монстр конечно же оказался прямо за порогом, словно поджидая его. Узкие кошачьи зрачки, не мигая, вперились в Майка, и он спиной почувствовал, что мерзкая тварь его невзлюбила.

— Почему вы все говорите: золотых дел мастер? — послышалось из-под простыни. — Будто не знаете, что он был архитектор.

— Я вас предупреждал: не ищите прототипов моей сказки. Чего доброго, узнаете себя в той Мари. С вас станет! Хотя вы, слава создателю, не из тех, кто кончает жизнь самоубийством.

– Котофеич, не пугай гостя, – мягко произнесла целительница, появляясь в дверях соседнего помещения. – Поди-ка в горницу, я тебе сметанки налила. Только что сделала, отведай, хорошо ли получилось.

— Вы еще не знаете, на что я способна, — сказала она. — Ваша сказка совсем не похожа на «Манон Леско», но тоже очень жалостная.

Разговаривать с диким зверем, словно с разумным существом, – это полный бред. Майк спрятал вздох. Неужели она действительно не понимает, что зверьё не обладает разумом? Или это она таким образом пытается усыпить его бдительность? Откуда, кстати, она взяла сметану? У них тут что, коровы живут при минус пятидесяти с лишним или он опять неправильно понял смысл её рыкающего варварского языка?..

— Никто из этих людей не подозревал, что в один прекрасный день наш герой сделал очередное поразительное открытие — у него больше не было веры во все те доводы исторического, философского, логического и этимологического порядка, с помощью которых он установил существование Царя. Осталась лишь память о том, кто жил не в каком-то определенном городе, а в сердце его родителей. К несчастью, у него самого сердце было устроено несколько по-другому, чем то единственное, которое поделили между собой его родители. Оно зачерствело от гордости и успехов, и теперь только гордость могла заставить его сердце биться учащенно, когда, завершив работу, он видел здание…

Однако, к удивлению Майка, рысь оставила его в покое и скрылась в указанном дикаркой направлении. В этот момент за стеной хлопнули входные двери, в холле, который, как вчера выяснил Майк, дикари называют «сени», раздался шум, и в комнату ввалились двое косматых дикарей, увешанных оружием и свастиками, ну, конечно, куда же без этого! Под руки они держали третьего, у него из ноги торчала знакомая короткая стрела рыбоедов. Майк невольно посторонился, пропуская двухметровых громил, следом за которыми вошел ещё один, с волевым лицом и жестким взглядом голубых глаз. Сразу ясно, что вошедший был давно не молод и привык командовать, но вот сколько ему лет, определить оказалось нереально. С одинаковым успехом могло быть и пятьдесят, и шестьдесят, и даже, наверное, семьдесят. Хотя нет, уж слишком легко двигается, в таком возрасте это конечно же невозможно.

– Несите его в светлицу! – не задавая вопросов, велела целительница. – Укладывайте на центральное ложе и оставьте нас!

— Вы сказали: здание.

Громилы увели раненого вслед за дикаркой, и Майк хотел было пройти следом, чтобы посмотреть на хирургический кабинет дикарей или что там у них его заменяет, но буквально наткнулся на взгляд того, что заходил в дом последним. Суровый бородач разглядывал его сверху вниз, словно букашку под микроскопом, и на какую-то секунду Майку показалось, что этот немолодой дикарь видит его насквозь и знает, что все они ему противны… По спине пробежал легкий холодок испуга, и Майк неуверенно промямлил:

— …когда, завершив работу, он видел у себя на верстаке готовую драгоценность или когда женщина в последний миг стонала: «Да, да, да, да!»

– Здравствуйте…

– И ты здрав будь, – неторопливым басом ответил ему тот. – Ладно ли чувствуешь себя, гость?

Он посмотрел на бутылку — виски там было на самом дне, стоило ли оставлять? Он вылил все в стакан, и воды туда не добавил.

– Что? А! Да, да, спасибо! – заторопился Майк. Он может понимать словесную абракадабру и этого дикаря, это упрощает дело. Не хочется стоять перед ним и тупо молчать, не менее тупо улыбаясь. – Я прекрасно себя чувствую! Ваша медицина творит чудеса! Даже не думал, что когда-нибудь снова буду владеть рукой. Мое имя Майк, сэр! Майк Батлер! Я…

Из соседнего помещения вернулись двое громил, что заносили раненого. Они обменялись со своим лидером несколькими непонятными фразами и вышли, аккуратно затворив за собой двери.

— Видите, что получилось? — сказал он. — Наш герой обманул не только других, но и самого себя. Он искренне верил, что, любя свою работу, он любил и Царя, что, лаская женщину, он хоть и весьма несовершенным образом, но подражал Царю, любящему свой народ. Ведь Царь так возлюбил мир, что послал в него и быка, и золотой дождь, и сына своего…

– Меня зовут Коловрат, – представился важный дикарь. – Я военный князь. Остромысл поведал мне о твоем деле. Если ты более не нуждаешься в исцелении, сегодня мы соберем совет и ты расскажешь нам, зачем пришел. Ты согласен?

– Я готов! – заявил Майк. – Но, боюсь, ваш верховный жрец не знает, что привело меня сюда!

— Какая у вас каша в голове, — сказала она.

– Возможно, – туманно изрёк дикарский князёк, окидывая его странным взглядом. – Вот ты и поведаешь обо всём добрым людям, когда они соберутся. Я уже послал за всеми.

Входная дверь вновь отворилась, и в комнату вошла ослепительно красивая девушка в легкой, расстёгнутой, коротенькой шубке из белого песца. Длинное белое платье до пола, сидящее на идеальной фигуре, словно влитое, оттеняло глубину её огромных синих глаз и сексуальную припухлость коралловых губ. Образ несколько портил высокий рост и уродливо длинная и толстая коса соломенного цвета, уложенная на высокую грудь и достающая до поясницы, но и без этого у девицы было чем полюбоваться. Майк даже подумал, что, возможно, ему стоит задержаться у дикарей подольше. Тем более что про шпильки дикаркам ничего не известно. Цивилизованному и образованному человеку заполучить в постель неотесанную дикарку труда не составит, тем более что такое точеное тело сулит определенные удовольствия. Конечно, спасение Новой Америки прежде всего, но кто знает, сколько ещё ему придется здесь пробыть! Для начала Майк широко улыбнулся и поприветствовал юную дикарку. Девица на неуловимо короткий миг задержала на нем взгляд, в её глазах словно что-то изменилось, и она осуждающе посмотрела на князька.

— Но, открыв, что нет такого Царя, в какого он верил, мой герой понял также, что все, им содеянное, было содеяно во имя любви к самому себе. Так стоит ли делать драгоценные украшения и ласкать женщин ради собственного удовольствия? Может, он истратил себя до конца и в любви и в творчестве еще до своего последнего открытия о Царе, а может, само это открытие послужило концом всему? Я-то не знаю, но говорят, бывали минуты, когда он думал: «А может быть, мое неверие — это и есть последнее, окончательное доказательство существования Царя?» Кромешная пустота, видимо, была его карой за самовольное нарушение законов. А может статься, это было то самое, что люди называют болью. Все запуталось до нелепости, и он уже начинал завидовать простому, ничем не обремененному сердцу своих родителей, где, согласно их вере, жил Царь — жил в сердце, а не где-то за сто миль, во дворце, огромном и холодном, как собор Святого Петра.

– Папа! – недоуменно произнесла синеглазая красавица. – А что у нас горело?

– Веснина! – холодно одернул её князек, и лицо девицы мгновенно приняло кроткое выражение. – Накорми гостя и помоги матери, она исцеляет раненого. Скоро в горнице соберется совет, присмотрите с сестрами за младшими детишками.

— Ну, а дальше что?

– Хорошо, папа, – ответила дикарка и посмотрела на Майка: – Прошу в трапезную, дорогой гость, отведать нашего угощения! – Она странно улыбнулась ему и повела в столовую. Майк последовал за ней, гадая, что означает эта её улыбка: он уже на верном пути или она пытается соблюдать правила приличия? Они тут все реально странные, это однозначно!

В отличие от вчерашнего вечера в столовой оказалось многолюдно. Майк даже не ожидал увидеть за огромным длинным дубовым столом столько народу. Они тут что, всем племенем едят, что ли? Пока его усаживали за стол и подавали дикарскую еду, он присмотрелся к присутствующим. Большинство сидящих вокруг были детьми в возрасте от пяти до двенадцати лет, он насчитал их одиннадцать, и все они были чем-то похожи между собой, как могут быть похожи только родственники. Четверо других оказались постарше, также похожие на остальных, причем девочка-подросток обладала сходными чертами лица с юной дикарской красавицей. Майк скептично нахмурился от посетившей его мысли. Это что, всё дети дикарского князька и целительницы? Пятнадцать штук? Эти дикари настолько плодовиты или они просто кажутся ему все на одно лицо? Он хотел уточнить свою догадку у сексапильной красотки, тем более что это был отличный предлог для первого разговора, но юная дикарка за стол не садилась. Она то выходила из столовой, то возвращалась и ухаживала за младшими детьми, то снова выходила – короче, к досаде Майка, поговорить с ней на этот раз так и не удалось. А негромкой детской болтовни, иногда звучавшей в столовой, он не понимал.

— Я же вам сказал, бросать ремесло — все равно что бросать мужа, одинаково трудно. Если б вы своего бросили, перед вами протянулись бы бесконечные дали дневного света, которые неизвестно как и где пересечь, и бесконечные дали ночной темноты, не говоря уж о телефонных звонках и участливых расспросах друзей и о какой-нибудь заметке в газетной хронике. Но эта часть сказки уже не интересна.

Вскоре юная дикарка вернулась и сообщила ему, что совет собрался и будет слушать рассказ гостя. Она провела Майка в довольно просторное и светлое помещение, в котором ему бывать ещё не приходилось. Похоже, у местного князька довольно большое жилище, в разы больше, чем его с Хилари квартира в Нью-Вашингтоне. Комната оказалась наполовину заполнена дикарями, рассевшимися на стоящих вдоль стен лавках. На одной из них Майк увидел самого князька и целительницу. Единственное солидно выглядящее резное кресло выделили ему, и он с удовольствием в него уселся. Так он оказывался выше этих двухметровых человеко-мутантов, и это позволяло ему не чувствовать себя ущербным. Все собравшиеся здесь были немолоды, и Майк с удивлением отметил, что сексапильная дикарка не покинула помещение, а присела на лавку между двух суровых бородачей, что сидели в дальнем углу. Негромко переговаривающиеся меж собой присутствующие затихли, и князек встал.

— И вот он взял свою самолетную книжку… — сказала она.

– Расичи! – заявил он. – К нам пришел человек из Новой Америки с просьбой о помощи. Все уже знают, что Остромысл советовал выслушать его, ибо это важно. Сам он остался в капище и к нам не присоединится, потому как рёк мне поутру, что дело сие должен решать совет, а не волхв. Давайте послушаем гостя. – Он посмотрел на Майка: – Говори. Здесь тебя поймут.

– Дамы и господа! – Майк старательно собрал в памяти все отрывки речи, которую готовил половину ночи. – Моя страна, Новая Америка, – это замечательное демократическое государство, свято соблюдающее права человека! Мы всегда готовы протянуть руку помощи любому, кто в ней нуждается! Мы уважаем любую религию и ценим мнение каждого человека на планете! Долгое время мы жили счастливо и оказывали поддержку тем народам, кому приходилось тяжело в борьбе с жестоким Холодом! Мы посылали им еду, теплые вещи, медикаменты – всё, что только могли! Мы были счастливы вести торговлю с вашим народом! И с удовольствием предложили бы не только зеркала и бусы, но и другие плоды нашей высокоразвитой науки!

Виски было допито, и экваториальный день вспыхнул за окном, будто что-то вдруг разбилось о край неба, и бледно-зеленые, бледно-желтые и розовые, как фламинго, струйки потекли оттуда по горизонту и вскоре пожухли и перешли в обычную серость будничного дня. Он сказал:

К сожалению, языковой барьер и отсутствие схожей письменности в то время сделало это невозможным. Но даже не имея возможности общаться с вами, мы изо всех сил старались помочь вам хоть чем-то, что в наших силах. К сожалению, теперь мы сами оказались в беде и нуждаемся в вашей помощи. Нас постигла жуткая трагедия – машина, дающая тепло нашей стране, сломалась. Нас захлестнул Холод! Мы всю жизнь прожили при плюсовой температуре, у нас на улице всегда было так же тепло, как внутри ваших домов. Мы не приспособлены к Холоду и не смогли выдержать жестокого удара ураганов. Ужасные торнадо разрушили нашу прекрасную страну до основания, множество людей замерзли заживо и продолжают замерзать. Если ничего не предпринять, с наступлением зимы все мы умрем. Погибнут миллионы людей!

— Я до утра вас проморил.

Он на секунду замешкался, соображая, а знакомо ли дикарям числительное «миллион», и на всякий случай решил уточнить:

– Представьте сто раз по сто таких поселений, как ваше! Вот сколько людей ожидает жуткая гибель, если вы не протянете нам руку помощи! Дело в том, что шанс ещё есть! Незадолго до чудовищного удара десятков торнадо, превратившего нашу цветущую страну в руины, нам удалось починить чудесную машину, дающую тепло! Но мы не успели её включить. А теперь там, где она расположена, в заснеженных пустошах Австралии…

— Если бы хоть что-нибудь романтичное. Но и то ладно, по крайней мере те мысли отогнали.

Майк подумал, что если они знают, что такое Африка, то должны, по идее, знать и про Австралию. Если что, то лучше не стоит уточнять, как далеко она находится, чтобы лишний раз не пугать дикарей шаттлами и воздушными перелетами.

Она хихикнула под простыней:

– …так вот, в этих пустошах свирепствует Холод! Для нас там слишком холодно, мы не можем приблизиться к чудесной машине и включить её. Поэтому мы просим вас о помощи! Надо добраться до неё, прокопать к ней доступ через снег и открыть дверь внутрь! Это всё! Дальше мы зайдем в машину и остальное сделаем сами! Сначала мы думали, что справимся, но жуткий Холод, бураны и мутанты оказались для нас неразрешимой проблемой. Мы не умеем жить при нереально низких температурах и не знаем, как управляться с мутантами. Поэтому просим вас помочь нам! Взамен мы готовы дать вам любое количество бус и зеркал! Если у вас есть другие пожелания – только скажите, мы реализуем всё, что в наших силах!

Майк подумал, что таких обещаний может оказаться недостаточно. Дикарей необходимо убедить во что бы то ни стало, значит, нужно обещать хоть Луну с небес, лишь бы они проглотили приманку. Главное – восстановить Полярный Круг и тепло, а там армия разберется.

— А ведь я могла бы сказать ему, что мы провели ночь вместе. Почти так и есть. Как вы думаете, он подал бы на развод? Нет, вряд ли. Церковь разводов не разрешает. Церковь то, церковь се…

– Мы даже можем сделать ваши земли теплыми! – выложил он козырного туза. – Как наши! Только представьте себе: вы выходите на улицу, а там тепло, как в хорошо натопленном жилище! Вы – наша последняя надежда! От вас зависят судьбы миллионов американцев – самых добрых и мягких людей на планете! Помогите нам! Пожалуйста!

— А вам действительно так тоскливо живется?

Он замолчал, спешно обдумывая, что ещё можно сказать. Заготовленная речь закончилась, а дикари сидят, молчат и тупо пялятся ему в глаза. Пауза затягивалась, и Майк начал нервничать. Надо срочно сказать им что-нибудь ещё более убедительное, но что для этих примитивных косматых мутантов есть убедительное?!! К его огромному облегчению, их царек решил заговорить:

– Расичи! Гость изрёк то, что изрёк. Ведающий да услышит. Что делать будем?

Кто-то из дикарей поднялся и принялся неторопливо разглагольствовать:

Ответа не последовало. К молодым сон приходит так же внезапно, как наступает городской день в тропиках. Он тихонько отворил дверь и вышел в полутемный коридор, где все еще горела бледная, оставленная на ночь лампочка. Кто-то вставший ни свет ни заря или, наоборот, полуночник притворил дверь — пятую по коридору, в тишине заклокотала, захлебнулась спущенная вода. Он сел на кровать, день вокруг него разгорался — это был час прохлады. Он подумал: Царь почил в бозе, да здравствует Царь. Может быть, именно здесь он обрел родину и какую-то жизнь.

– Негоже сидеть сложа руки, когда есть возможность вернуть былое тепло Земле-Матушке!

При этих словах Майк внутренне восторжествовал. Дикари заглотили наживку! Он не ошибся с выбором приманки – все хотят иметь у себя вечное лето! Теперь надо их дожать!

Ораторствующий дикарь вдруг бросил на него внимательный взгляд и продолжил:

Глава вторая

– Но летательный аппарат гостя разбился, и вместе с ним разбился его радиопередатчик. Штурмвои ходили на место крушения. Там теперь хозяйничают каннибалы и рыбоеды, у них меж собой вновь союз. Произошло сражение, и вороги обратились в бегство, к сожалению, Мстислав получил рану. Дарьяна, как его нога? – Он перевел взгляд на целительницу.

– Поправляется с помощью Богов и Предков. – Та слегка улыбнулась: – Через четыре дня Мстислав вернется в рать.

– Разбитый передатчик штурмвои нашли. – Дикарь опять уставился на Майка. – От него осталось очень немного, как и от всего летательного аппарата. Признаюсь, мне неведомо, как наш гость выжил. Попросить своих соплеменников, чтобы они выслали сюда другой летательный аппарат, он не сможет. Это означает, что если мы отправим с ним штурмвоев, им придется добираться пешком, а до его страны восемь тысяч верст по поверхности ледника. Не погубим ли мы людей?

Дикарь уселся, и остальные принялись тихо обсуждать между собой его спич. Майк не мог понять их варварское лопотание, и это разожгло его подозрения с новой силой. Царек-то общался вместе со всеми! И Майк не понимал его бормотания, а ведь ещё недавно понимал! Наверняка они специально скрывают от него нечто важное. Например, свои истинные намерения. Он хорошо помнил историю Гуманитарной Миссии. Все попытки помощи сидящим посреди Холода людишкам всегда заканчивались черной неблагодарностью – они желали переселиться в Новую Америку, и плевать им было на то, что об этом думают исконные жители страны – американцы! Этим дикарям не удастся его обмануть, как бы они ни пытались. Интеллект всегда побеждает двухметровую гору мышц, видимо, они об этом ещё не знают. Тем хуже для них!

1

– Что думают об этом ведьмы? – вдруг вопросил кто-то из седых бородачей, и все разом посмотрели на сексапильную девицу. – Веснина?

Та невесело вздохнула, словно до последнего надеялась избежать этого вопроса, и ответила:

Куэрри постарался выйти в город пораньше, чтобы выполнить до жары хотя бы часть докторских поручений. К завтраку Мари Рикэр не появилась, по ту сторону перегородки стояла полная тишина. В соборе Куэрри забрал почту, дожидавшуюся следующего парохода, обрадовался, что ему писем не было. Toute a toi, видимо, ограничилась одним-единственным жестом по направлению к этим неведомым местам, и он надеялся, в ее же интересах, что этот жест был продиктован не любовью, а чувством долга и традициями, и, следовательно, его молчание будет воспринято безболезненно.

– Я бы попросила помощи у Огнеслава.

Судя по гробовому молчанию, повисшему в помещении, юная дикарка произнесла нечто из ряда вон выходящее. Царек нахмурился и вперил в неё тяжелый взгляд.

К полудню жара его иссушила, и, находясь в это время недалеко от реки, он свернул к пристани и поднялся по сходням на епископскую баржу посмотреть, нет ли капитана на борту. У трапа он остановился, сам себе удивляясь. Впервые после большого перерыва его вдруг потянуло с кем-то повидаться. Ему вспомнилось, как было страшно в тот вечер, когда он в последний раз поднялся на эту баржу и увидел огонек в каюте. Готовясь к очередному рейсу, команда уже погрузила топливо на понтоны, какая-то женщина развешивала выстиранное белье между трапом и котлом. Поднимаясь наверх, он крикнул: «Капитан!», но миссионер, сидевший в салоне за проверкой фрахтовых документов, был ему незнаком.

– Ведьма – суть ВЕДающая МАть – весьма мудрая и знающая женщина рода, а то и всей общины! И вижу я, что кто-то ещё не дорос до сего удела. Поди-ка, доченька, в детскую, да погляди, всё ли ладно с младшенькими. Мы тут с помощью Богов и Предков управимся и без тебя.

Девица едва заметно пожала плечами, мол, се ля ви, отвесила всем присутствующим низкий поклон и невозмутимо покинула собрание. Взгляды присутствующих немедленно переключились на целительницу. Та увлеченно рассматривала кружочки со свастиками, из которых состоял браслет на её запястье.

— Можно войти?

– Дарьяна! – негромко окликнул её царек. – Время дорого. Говори.

— Я догадываюсь, кто вы. Мосье Куэрри? Не откупорить ли нам бутылочку пива?

– А что я? – обреченно вздохнула та. – Я бы тоже попросила помощи у Огнеслава. – Она встрепенулась под грозно сверкнувшим взглядом царька, бодро поднялась и скромно сообщила: – Ухожу-ухожу! В детскую! – И плывущей походкой вышла из помещения.