Мистер Шредер вернулся в сопровождении двух мужчин; один явно отличался от остальных — он был одет как выходец из Северной Америки.

— Знакомьтесь, это мистер Брейс, сотрудник вашего правительства.

Я кивнула.

— А имя этого человека мы пока не сообщим. Он немец.

Снова кивок.

Мистер Брейс обратился ко мне:

— Мисс Данн, вы знаете, что по вашей вине закрылся седьмой по величине аэропорт мира?

— Наслышана.

– Сомневаюсь в этом.

— Из-за вас экономика Германии понесла убытки в десятки миллионов долларов.

– Нет-нет, правда. Честное слово. Но хватит обо мне. Поговорим о тебе. Ты-то как? Все в порядке?

— И что дальше?

– Угу.

— Говоря начистоту, немцы вами страшно недовольны.

– Правда? У тебя все нормально?

— Взаимно. Я сидела, преспокойно жевала бутерброд с ветчиной и подумывала о том, чтобы почитать бесплатный выпуск «Экономиста», как вдруг на меня напали и повязали, будто хряка на празднике папуасов. — Пришло в голову, что я использовала в одном предложении слова «ветчина» и «хряк». Интересно, не нарушила ли я правил политкорректности, так муссируя «мясную» тему?

– У меня все замечательно, – заверил ее я.

— Позвольте поинтересоваться, мисс Данн: неделю назад, в прошлый четверг, когда вы были еще в Ванкувере, вы выходили прогуляться часиков, скажем, около пяти сорока пополудни?

«Что такое? Мой метеорит?»

– Что ж, очень хорошо. Рада это слышать. Слушай, я должна перед тобой извиниться. Мне нужно было бы поддерживать с тобой связь. Я чувствую себя дерьмово, что фактически порвала с тобой. И дело не в том, что мне было все равно. Я хочу сказать, да, мне правда было немного не по себе, но на самом деле я просто была очень занята. У нас не хватало людей, и я училась, за какие концы хвататься. Ну а потом – даже не знаю. Я не знала, будет ли тебе приятно общаться со мной.

— Да это самый обычный метеорит, пустячный булыжник, который я положила в чемодан. С чего вдруг из-за него закрывать аэропорт? Боже правый. Простой камень.

– Все в порядке, Тай. Не бери в голову.

Двое мужчин как-то недобро переглянулись. Я сказала:

– Что ты делаешь в центре? – спросила Тай. – Ищешь работу? Я хочу сказать, я бы помогла, если могла. Честное слово. Я бы взяла тебя к себе, но гостиница не позволит. Если хочешь, я могу кое-кому позвонить, но, по-моему, управляющие всех гостиниц в городе знают о том, что произошло.

— Что, перевозить метеориты противозаконно? Да их каждый день падает на землю миллионы! Я специально в Интернете поинтересовалась.

– Я не ищу работу.

Мистер Брейс проговорил:

– Ну хорошо. Что ж, мне правда было приятно снова увидеть тебя. Наверное, ты не хочешь об этом говорить, но тебе пришлось несладко? Черт возьми, о чем я говорю! Конечно, несладко. Но, может быть, так оно получилось и к лучшему, согласен?

— Мисс Данн, то, что вы нашли, не является метеоритом.

– Возможно, – уклончиво ответил я.

— Ох.

– Впрочем, наверное, я сказала глупость. – Ее золотистая кожа залилась краской. – Тюрьма не может быть к лучшему.

— Ваш метеорит — обломок топливного ядра тепловыделяющего элемента РТГ — радиоизотопного термоэлектрического генератора. Он питал энергией советский космический спутник. Блок распался в воздухе; мы вычислили траекторию падения его составных частей — через Тихий океан между Алеутскими островами и побережьем Британской Колумбии. Приблизительно в 5.39-5.40. Полагаю, мы несколько приуменьшили радиус.

– Тюрьма! – не сдержавшись, воскликнул я.

— Понятно.

– Но ты ведь нормально ее перенес, правда?

— Немецкие власти обнаружили высокорадиоактивное ядро в вашей сумке во время стандартного рентгеновского осмотра багажа. Они приняли его за составляющую «грязной бомбы». Думаю, вы согласитесь, что у немцев были достаточные основания для тревоги.

– Все замечательно, – повторил я.

— Хорошо. — Все молчали. — Теперь можно идти?

– Вот и хорошо. – Тай взглянула на часы, ища удобный предлог. Ей было неуютно, словно она хотела побыстрее расстаться со мной. – Ладно, мне пора бежать. Сегодня вечером большое событие, восемнадцать миллионов всяких деталей. Ты сам знаешь, что это такое.

— Не спешите. Нам еще нужно дождаться результатов из лаборатории: они проводят полный спектральный анализ топлива. Обыкновенная формальность. Мы хотим убедиться, что это часть партии, изготовленной в 1954 году в закрытом советском городе Арзамас-16.

– Знаю.

— Совершенно справедливо. — Я решила перейти на светский разговор, поскольку мужчины всегда удирают, стоит мне только проявить словоохотливость. — Думаю, теперь вы можете вздохнуть с облегчением, раз это не «грязная бомба». А ведь всего-то нужно было спросить, что у меня в чемодане. И не обязательно сразу сажать за решетку.

– Разумеется, знаешь.

— Стандартная процедура, мисс Данн.

Тай собралась было уходить, но затем, собравшись с духом, снова повернулась ко мне:

Мы пару минут поговорили о формальностях, и я снова поинтересовалась, не пора ли возвращаться в камеру.

– Дилан, я тебе искренне сочувствую, – схватив меня за руку, пробормотала она.

– Ты тут ни при чем.

— И да, и нет. Думаю, сначала вам будет интересно побеседовать с доктором Фогелем. — Он представил меня немцу, который зашел вместе с ним. — Доктор Фогель — онколог.

– Знаю, но мне всегда казалось, что я тогда должна была бы достучаться до тебя. Постараться на тебя повлиять. Помочь тебе измениться. Наверное, мне не следовало бы тебе это говорить, но я всегда была к тебе неравнодушна. Я никогда ничего тебе не говорила. А может быть, нужно было бы сказать. Меня все время не покидала мысль, что, если бы мы были вместе, это помогло бы тебе стать лучше. Понимаю, это звучит очень самоуверенно. Извини.

— Кто-кто? — Я прекрасно знаю, что такое онколог; просто не ожидала услышать это слово при данных обстоятельствах.

– Все в порядке. Я ценю твои чувства, Тай, но у тебя все равно ничего бы не получилось. Ты не смогла бы меня изменить.

— Доктор Фогель специализируется на радиационном поражении.

– Наверное. Сейчас тебе легче? Ты всегда так жестко относился ко всему миру, и в первую очередь к себе самому. Знаешь, я надеялась, что ты смягчился. Обрел покой.

Я вскочила:

– На пути к этому.

— А какое отношение это имеет?…

– Рада это слышать. – Тай неловко обвила меня руками, затем смущенно потупилась: – Береги себя.

Онколог сделал знак садиться.

– И ты тоже.

— Пожалуйста, присядьте, мисс Данн.

Загорелся зеленый свет. Тай двинулась через Мичиган-авеню к «Хилтону». Я проводил ее взглядом, затем посмотрел на толпу на тротуаре напротив.

Я повиновалась.

Там стоял он.

Доктор Фогель спросил:

Мой Дилан. Дилан в кожаной куртке. Дилан, ради которого я прибыл сюда, чтобы его убить.

— Мисс Данн, как вы подняли экземпляр с земли?

— Ну… рукой.

Он стоял на углу, со стальной решимостью глядя на меня. Должно быть, Тай также увидела его, потому что остановилась посреди улицы. Она оглянулась назад. Убедившись в том, что я по-прежнему там, где и должен быть, она снова обернулась, чтобы убедиться в невозможности того, что видели ее глаза.

— Понятно. А впоследствии вы долго его держали?

— Вообще-то да. У него удивительная структура. Он упал с неба почти мне в руки. Я даже продукты бросила, чтобы взглянуть на него.

В этот момент экскурсионный автобус заслонил «Хилтон». Когда он проехал, другой Дилан уже успел исчезнуть. Я был уверен в том, что он затерялся в толпе прохожих, однако, с точки зрения Тай, он был лишь мимолетной игрой воображения. Покачав головой, она пересекла улицу и направилась на юг, в сторону «Ласаль плаза».

— Так сколько времени? Предположительно.

Я и не подумал бросаться вдогонку за своим двойником. Пока что для этого еще не настало время.

— Ну, несколько часов я его вертела и рассматривала, а потом…

Я знал, что в нужный момент он сам меня найдет.

— Что вы сделали потом?

∞

— Положила его под подушку и заснула.

Похоже, Дилан Моран, живущий в этом мире, совершил ошибки еще почище моих.

— Ясно.

Я хотел выяснить, кто он такой, что такого он совершил, что отправился в тюрьму, и была ли Карли частью его жизни. Существовал один человек, который всегда мог дать ответы на мои вопросы. Роско. Правда, это было бы справедливо только в том случае, если в этом мире не произошла авария, отобравшая его у меня.

— Кажется, мне тоже.

Я направился в церковь Роско в Саут-Сайде. Зайдя внутрь, я увидел доску с фотографиями сотрудников церкви. У меня в груди все оборвалось: Роско среди них не было. У меня мелькнула мысль, что он умер, как это случилось в моем мире, но, спросив у одного из священников, я с облегчением узнал, что человек по имени Роско Тейт никогда не был связан с этой церковью.

Все молчали.

Так где же он находится?

— Как вы думаете, доктор, это серьезно?

Я вернулся к медицинской клинике на Ирвинг-Парк, где работала мать Роско. К счастью, эта часть мира не изменилась. Подойдя к клинике, я увидел выходящую из здания Алисию Тейт, и при виде меня ее лицо растянулось в широкой улыбке.

— Боюсь, да. Очень.

– Дилан, какая приятная неожиданность!

Несмотря на причиненный ущерб, немцы приняли меня дружелюбно. Позволили лечь в настоящую больницу, а не довольствоваться тюремным лазаретом.

В отличие от Тай, Алисия, похоже, была искренне рада меня видеть.

Историю о «грязной бомбе» так и не пропустили в газеты (подозреваю, в мире происходит масса случаев, о ко торых мы остаемся в полном неведении). Больничный персонал и без того прекрасно знал, кто я такая и что произошло в терминале — а заодно почему я теперь гощу в больнице. Я чувствовала себя городской легендой, возродившейся к жизни: «Знаете, это та сама сумасшедшая, которая приняла кусок космического мусора за метеорит. Сунула в свой чемодан и закрыла седьмой по величине аэропорт мира».

– Ты хочешь поговорить со мной? – продолжала она. – Я сейчас как раз направляюсь в больницу на обход, но если что-то стряслось, я выкрою для тебя время.

Из-за особой предосторожности меня поместили в изолятор — в пластиковый «пузырь». Возможно, у меня снижен иммунитет, и люди могли легко передать мне свои микробы. Доктор Фогель объяснил, что единственный надежный способ, каким можно оценить тяжесть радиационного поражения, — это наблюдение за скоростью проявления симптомов. Результаты анализа крови готовы не были, но если у меня имеется нехватка лейкоцитов, то я подвержена условно-патогенным инфекциям. По счастью, прямые симптомы — ожоги кожи, тошнота и лихорадка — так и не проявились. Помню, в одной передаче показывали несчастных вертолетчиков, которые поливали цементом расплавленный чернобыльский реактор. Через несколько дней их уже не было в живых. Проблема в том, что доктор Фогель не мог сказать наверняка, чего мне ждать. Медицина не в силах дать четкий прогноз. Бывает, что симптомы проявляются через несколько месяцев, а то и лет.

– Нет, на самом деле я искал…

Я остановился, не произнеся имя своего друга. Если Роско нет в живых, я не хотел выставить себя дураком. Однако Алисия догадалась, кого я имел в виду.

И вот я снова в изоляции, в «пузыре» — ни больше ни меньше. Что пытается сообщить мне природа?

– А, тебе нужен Роско. Ну конечно. Он в клинике. Ты же его знаешь, этот мальчик не может жить без работы.

Доктор Фогель принес англоязычную книгу по медицине, однако раздел о радиации слишком гнетущий. Очень много общего с рассеянным склерозом, разница лишь в интенсивности симптомов. Похожее ощущение: никогда не знаешь, пронесет в этот раз или уже конец. В «пузыре» воспринять свое состояние еще труднее: люди заглядывают, улыбаются и машут тебе рукой, будто щенку или котенку. Пройдя мимо, скорее всего смотрят на встречных с печальной физиономией: «Бедняжка в „пузыре“, она обречена».

– Тут он весь в свою мать, – заметил я.

Ближе к закату в комнатушку, примыкающую к моей «одиночке», зашел Уильям в помятом костюме. На лацкане пиджака красовалось пятнышко томатного сока.

— Боже, Лиззи, ты что тут устроила?

Алисия с любовью потрепала меня по плечу:

— Тебе разве не рассказали?

– Ты просто прелесть. Заходи, Роско будет рад тебя видеть.

— Кое-что, но не все. Ох, ты в этом кошмарном «пузыре»…

— Ага.

— Ты больна?

Я вошел в клинику. В коридоре в очереди на прием сидели больные. Не успел я спросить у секретарши о Роско, как открылась дверь кабинета и появился мой друг, поддерживающий пожилую чернокожую женщину с палочкой. Он сменил очки на более стильные и дорогие, чем те, которые носил, когда был священником, и сбрил бородку, но в остальном нисколько не изменился. Как и его мать, Роско был в белом халате, отчего я улыбнулся. Похоже, в этом мире мечта Алисии Тейт осуществилась и сын пошел по ее стопам.

— Я? Нет.

— Так почему же тебя так запрятали?

Обернувшись, Роско увидел меня. У него было то же строгое выражение лица, которое я помнил еще по школьным годам.

— Гипотетически — чтобы защитить от посетителей. Меня не выпустят, пока не придут результаты анализов на лейкоциты. Пододвинь кресло, присядь.

– Привет, Дилан, какими судьбами? Все в порядке?

Брат внял моему совету.

– Все замечательно, но ты не мог бы уделить мне минутку?

— Проезжал мимо твоей квартиры — все здание пленкой укутано. Люди какие-то ходят в скафандрах, как пришельцы. Ну и всыпят тебе соседи по первое число, когда домой попадешь.

Роско обвел взглядом очередь, затем взглянул на часы.

— Вероятно. А у тебя усталый вид.

– Вообще-то я зашиваюсь, но, так и быть, пойдем.

— Двадцать восемь часов на ногах, глаз не сомкнул. Да ладно, мне не привыкать.

Я прошел следом за ним по коридору. Мы зашли в маленький кабинет, и Роско сел за видавший виды письменный стол, за которым на стене висел в рамке его диплом Притцкер-колледжа Университета Чикаго. Алисия тоже училась там. На столе стояли фотографии Роско с его родителями, а также маленькое фото, на котором мы вдвоем, еще подростки, играем в футбол в Хорнер-Парке.

— Спасибо, что заехал.

Роско перехватил мой взгляд:

— Давай рассказывай, что стряслось.

– Давненько это было, а?

Я поведала ему свою историю, умолчав обо всем, что касалось герра Байера и Клауса Кертеца. Уильям усмехнулся:

– Да уж. А теперь посмотри на себя – этот мальчишка стал врачом.

— Узнаю нашу Лиззи: то трансвестита порубленного найдет, то кусок плутония.

– Согласен. Я сам до сих пор верю в это с трудом.

— Не плутония, а обогащенного урана, насколько я поняла.

– Я всегда полагал, что ты станешь священником.

Он расслабился и со свистом выдохнул. Огляделся.

– Точно, – усмехнулся Роско. – Решение далось мне с огромным трудом, но я не жалею о нем. К тому же я работаю вместе с матерью. По большей части это благословенное счастье. Правда, бывают дни, когда… ну, ты ее знаешь.

— Знаешь что? Я в этой больнице уже у кого-то кровь покупал.

Я улыбнулся.

— Какое совпадение.

В моем мире Роско после окончания школы пошел в противоположном направлении. Он решил, что сан священнослужителя больше, чем медицина, позволит ему делать добро людям, помогая им находить смысл в потерях и неудачах на жизненном пути. И еще он в отчаянии закатывал глаза при мысли о том, чтобы работать вместе со своей матерью.

— Некоторые фрицы кому хочешь фору дадут. Одна дамочка помнит изобретение парового автомобиля.

– Так что стряслось? – спросил Роско.

— Представляешь, сколько у нее всего в голове?

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

— У бабки ДНК, как у резиновой игрушки для собак. Она до четвертой мировой войны доживет.

– Что?

— Уильям, а когда ты встречаешься с долгожителями и платишь за кровь, ты им какие-нибудь вопросы задаешь?

– Это трудно объяснить и еще труднее в это поверить.

— Только медицинские: как относятся к выпивке, сигаретам, что едят, кем работали, были ли в роду долгожители.

– А ты попробуй.

— Есть у них что-нибудь общее?

Вздохнув, я задумался над тем, что сказать. Можно было бы попытаться вытянуть из Роско историю моей жизни, ничего ему не объяснив, но он был моим лучшим другом, и мы дали слово никогда не лгать друг другу. С другой стороны, я не был уверен в том, что врач поверит в невидимые миры с такой же готовностью, как и священник. Мне нужно было каким-то способом доказать ему то, что происходящее со мной было правдой.

— Все как один утверждают, что не волнуются по пустякам — и, как ни странно, недолюбливают овощи. Правда.

– Где я должен был быть прямо сейчас? – наконец спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

— Нет, я вот о чем: кто-нибудь рассказывал, как удается жить со всеми этими воспоминаниями?

– Если бы я не был здесь, в клинике, вместе с тобой, где бы ты ожидал меня найти?

— Никогда. Как правило, это или земледельцы, или жители маленьких деревушек, где не бывает особых событий. В городах до 105 не доживают, а до 110 — тем более.

– Не знаю. Наверное, у себя на работе.

— А ты обнаружил что-нибудь, что их всех объединяет?

Перегнувшись через стол, я взял телефон и протянул его Роско:

— Мы подозреваем, что у них есть определенные гены-маркеры. Только знаешь, будущее за… э-э… другими типами клеток — но я тебе ничего не рассказывал. В общем, теперь мы не только кровь собираем. — Брат потер глаза, моргнул и сказал: — Мне надо поспать. Тебя сюда надолго упекли?

— Если дела пойдут хорошо, утром выпишут. У меня одежды нет — багаж захоронили как токсические отходы; придется все новое покупать.

– Позвони мне.

Уильям оставил телефон своего отеля, и мы договорились встретиться, когда меня выпустят. Уходя, он оглянулся.

— Похоже на то, что было с Джереми, да?

– Что?

Я согласилась. Он сказал:

— Утром увидимся, Лиззи.

– Позвони мне на работу. Попроси, чтобы меня позвали.

Я намеревалась как можно скорее вылететь в Вену. Поскольку Уильям не подозревал об истинной цели моей поездки, такая решимость привела его в недоумение.

– Зачем?

— Зачем тебе Вена? Возвращайся домой, Лиззи. С тебя достаточно острых впечатлений.

– Пожалуйста, Роско, сделай, как я говорю.

С недоуменным выражением Роско нажал кнопки, набирая номер, и переключил телефон на громкоговорящую связь. Раздались гудки, затем ответил женский голос:

— Нет. Я хочу увидеть Вену. — Я свободная женщина, и анализы отличные. Мы сидели в столовой отеля и перед блюдами, которые я могу охарактеризовать только как «привет мясу»: телятина, фаршированная креветками, свинина с говяжьей начинкой. Правда, теперь я стала воспринимать мясо как-то иначе: как плоть, возможно, радиоактивную. Немецкое «фляйш»11 в меню тоже не способствовало аппетиту. В итоге я ограничилась салатом.

– Жилищное управление Чикаго.

На следующее утро Уильям должен был возвращаться домой, и перед отлетом он решил дать мне «ценные указания».

– Дана, это Роско Тейт, – произнес Роско тем же самым грудным голосом.

— Вена — большой старый город, в котором живут в основном пожилые люди. Поверь мне, уж в стариках я разбираюсь — ими весь город набит; впрочем, у них точно ни один до 105 не дожил. Ты о деньгах волнуешься? Тебе не возместят убытки?

– О, здравствуйте, доктор Тейт. Вы хотите поговорить с Диланом?

— Деньги ни при чем. Я из принципа хочу побывать там. — Я взъерошила волосы — вернее, то, что от них осталось. (Решила попробовать новый имидж а-ля «хаус фрау» и перед вылазкой в магазин одежды заскочила в салон, где меня накоротко остригли.)

– Да. Вы не знаете, где он?

– Конечно, он говорит по другому телефону. Передать ему, что вы звоните?

— И зачем, скажи на милость, тебе понадобилась такая прическа? Волосы тебя украшали.

Роско долго не говорил ни слова. Он пристально смотрел на меня, наморщив лоб, словно математик, столкнувшийся с неразрешимой задачей. Роско молчал так долго, что женщина на противоположном конце наконец заговорила снова:

– Доктор Тейт, вы меня слышите? Вы хотите, чтобы я позвала Дилана?

— Лучше уж самой, чем дожидаться, пока выпадут от химиотерапии.

Роско не отрывал взгляда от меня.

— Кто тут болтает про химиотерапию? Лейкоциты у тебя в норме.

– Дана, вы хотите сказать, что Дилан в кабинете вместе с вами? Вы в этом уверены?

– Я вижу его прямо перед собой, – ответила женщина. – Он только что закончил говорить по телефону. Передать ему трубку?

Брат говорил истинную правду. Просто мне не хотелось объяснять, что я устала быть собой и хочу перевоплотиться в кого-нибудь другого. Хотя бы на время. Думаю, большинство из тех, кто кардинально меняет прическу, руководствуются именно такими соображениями.

– Да, пожалуйста.

Прошло несколько секунд. Затем мы оба услышали на том конце мой голос. Ошибиться было невозможно.

Уильям расправился со своей порцией телятины.

– Роско, дружище, привет!

– Здравствуй, Дилан, – побормотал Роско. Он открыл было рот, но остановился, не зная, что сказать.

— Давай договоримся, что по возвращении ты встретишься с матерью в моем присутствии. Так когда отбываешь, сестрица?

– В чем дело, док? Я могу тебе чем-то помочь?

— Завтра. Поеду поездом.

Роско поставил локти на стол и опустил подбородок на сплетенные руки. Наши лица оказались меньше чем в футе друг от друга. По лицу Роско было понятно, что он не считает происходящее розыгрышем или первоапрельской шуткой. Его взгляд был совершенно серьезный, как и мой. Он заговорил в телефон, при этом глядя мне в лицо.

— Не полетишь?

Я понял, что он обращается к нам обоим.

— Не хочу.

— Город Франкфурт выражает вам искреннюю признательность. Да, кстати, я хотел спросить, тебе вернули метеорит?

– Слушай, у меня к тебе странный вопрос, – сказал Роско. – Это всплыло в связи с одной пациенткой, которая была у меня сегодня, и я подумал, что ты, может быть, вспомнишь. В кондитерской Лутца одно время работала пожилая женщина. Потом выяснилось, что муж у нее был фашистом. И мы тогда стали издеваться над ней, когда покупали булочки. Помнишь, что мы ей говорили?

— Нет, конечно.

— Знаешь, если бы ты попыталась его отсудить, процесс оказался бы занимательным.

По телефону Дилан тотчас же ответил нараспев.

— Будь реалистом, Уильям. Меня бы пристрелили, и дело с концом.

Как и я, беззвучно произнося слова сидящему напротив Роско.

Мы помешивали в чашечках крепкий кофе. Я размышляла о прогнозе доктора Фогеля. Все не так мрачно, но и радоваться особенно нечему. Мне теперь до конца жизни суждено видеть в каждом синяке предвестник чего-то более страшного и подозревать в малейшем упадке сил начало беды.

– Фрау Фридегроссе, рожа кирпича просит!

Я спросила доктора:

— А нельзя просто сделать анализ крови?

Роско закрыл глаза, не в силах поверить. Мы оба прошли испытание, и, кроме нас, никто не смог бы этого сделать. После долгой паузы он наконец тихо произнес:

— Мисс Данн, можно до конца жизни сдавать кровь на анализ — вероятнее всего, на лейкоциты, но что вы будете делать с результатами?

– Да, совершенно верно. Теперь я вспомнил.

— Объясните.

– Мы тогда были теми еще сорванцами, а? – рассмеялся Дилан.

— Вы просто доведете себя до ипохондрии, а это, на мой взгляд, опаснее для вашего организма, чем большинство заболеваний.

– Ну, нам тогда было по девять лет, – ответил Роско, открывая глаза и глядя на меня как на инопланетянина. Что в каком-то смысле соответствовало истине.

— Значит, предлагаете мне просто взять и забыть?

– Так почему ты вдруг вспомнил про старуху Фридегроссе? – спросил другой Дилан.

— Попросту говоря, да. Хотя окончательно все выкидывать из памяти не спешите.

Приложив палец к губам, я покачал головой.

У лифта я пожелала Уильяму доброй ночи и счастливого пути. Вот и весь мой дневник на сегодняшний день. Я только что проглотила большую немецкую таблетку снотворного. Завтра — Вена.

– Объясню как-нибудь потом, дружище, – сказал Роско в телефон. – Не буду больше отнимать у тебя время.

Разболевшись, Джереми уже не пошел на поправку. Самочувствие его все ухудшалось, иногда парню становилось невыносимо. После гриппа с осложнениями он почти не мог самостоятельно передвигаться, а двумя месяцами позже, когда сын переболел простудой, лицо лишилось мимики.

– Ладно, пока, – ответил Дилан.

Порой я заходила в комнату и слышала его шепот. Я садилась поближе, пытаясь разобрать слова — всегда cуществительные, которые складывались в пугающие смысловые ряды: «…черная ткань… лимонные рощи… тьма… уксус… сломанные кости… молочно-белые кони… нагота». Когда Джереми перестал делать заметки, я временами записывала эти разрозненные слова. Бывало, ему становилось легче, и тогда я спрашивала, что они значат, но он и сам не мог объяснить.

Роско ткнул кнопку на телефоне, заканчивая разговор.

Я ни в коем случае не утверждаю, будто успела хорошо разобраться в сыне. Джереми был больным парнем, сложным и запутавшимся — это, пожалуй, то немногое, что можно узнать о человеке за время, которое нам было отведено. Многое в жизни удается заменить иллюзией, но только не двадцать лет биографии, которой не было.

– Ну хорошо, – ледяным голосом обратился он ко мне. – Кто ты такой, черт побери?

У меня есть собственная теория о жизни и ее скоротечности. Думаю, что человеческим существам, населяющим нашу планету, требуется 750 лет, чтобы узнать все, что надлежит. Не спрашивайте, как у меня получилась именно эта цифра; я назвала ее по наитию. Поскольку большинству из нас удается протянуть лишь до семидесяти, мы уходим из этого мира с 680-летним дефицитом жизненного опыта. Можно быть чуткими и отзывчивыми, прочитать все существующие на свете биографии и круглосуточно смотреть канал «История»; можно лобызать язвы прокаженных — и тем не менее опыта непрожитых 680 лет не наверстать никогда. Наверное, поэтому мы верим в нечто более великое, чем каждый из нас: короткая продолжительность жизни лишает нас познания абсолюта.

Глава 29

Однажды, когда Джереми лежал в полудреме, я поделилась своими соображениями с Уильямом. Брат ответил:

Только я начал рассказывать Роско свою историю, как он заставил меня остановиться. При первом же упоминании о Множественных мирах он поднял руку, не желая слушать дальше. К нему на прием сидели пациенты, и они были на первом месте. На самом деле это означало то, что ему требовалось время осмыслить услышанное. Роско никогда не принимал поспешных решений. Он всегда тщательно все продумывал. Оценивал все факторы и составлял четкие планы. Он был осторожен. Другими словами, он был полной моей противоположностью.

— Лиззи, ты бесишься, потому что у тебя нет возможности хорошенько узнать собственного ребенка. Брось думать об этом. Возьми хотя бы меня: я никогда до конца не пойму своих близняшек. Я знаю все, что полагается знать отцу, но… Сильно ли мне это пригодилось?

Роско предложил мне встретиться в шесть часов вечера в баре на пересечении Кеннеди и Монтроуз. Выбранное им место также являлось своеобразным тестом. Именно в этом баре я напился и в конечном счете подрался с типом, издевавшимся над своей подругой. Роско приехал, чтобы забрать меня из полицейского участка, и домой живым он уже не вернулся.

Наш разговор услышал Джереми.

То обстоятельство, что Роско был жив, означало, что в этом мире тот вечер прошел иначе. И все-таки то, что он выбрал для встречи со мной именно этот бар, говорило, что это место тем не менее имело какое-то особое значение для Дилана Морана.

— По твоим сорванцам зверинец плачет. Совсем распустились. И таких монстров еще детьми называют.

Я одернула сына:

Войдя в бар, я не узнал официантку, что, вероятно, было и к лучшему. Я сомневался в том, что меня обслужили бы в этом заведении, если бы узнали. Я сел в дальнем углу, стараясь сдержать поток нахлынувших воспоминаний о том вечере. Я делаю замечание типу за соседним столиком, его подруга советует мне не лезть не в свое дело, он выплескивает виски мне в лицо. Это был караоке-бар, и у меня в голове болезненно звучало неумелое исполнение песни «Кома» одним из посетителей, ставшее аккомпанементом драки.

— Джереми!

– Желаете что-нибудь выпить? – угрюмо спросила официантка, азиатка с вишнево-красными волосами.

— Лиз, мои дети действительно монстры. Да и мы с тобой такими же были.

– Водку со льдом, – сказал я. Но когда официантка уже направилась к стойке, я остановил ее: – Подождите! Не надо водки. Просто содовой.

— Всегда считала себя приличной девочкой.

– Как скажете, – пожала плечами она.

— Как же, взломщица ты наша.

Уильям застиг меня врасплох.

После того как официантка принесла заказ, я с ясной головой выпил содовую и заказал еще. Чаевые я дал такие, словно она принесла мне восемнадцатилетнее виски. Бар постепенно заполнялся: люди заходили, чтобы расслабиться после работы. К четверти седьмого Роско так и не появился, и я уже начинал гадать, не собирается ли он сделать вид, будто я был игрой его воображения.

— Взломщица?

— Все знают, что ты лазила по домам.

Однако в половине седьмого Роско подсел ко мне за столик. Заметив стакан содовой передо мной, он не пожелал присоединиться к моей трезвости. Даже став священником, Роско остался ценителем виски со льдом, и таким же он был и сейчас. Он заказал коктейль и не сказал ни слова до тех пор, пока стакан не оказался у него в руке и он не отпил глоток.

Тут и Джереми приподнял голову.

– Я заезжал к тебе на работу, – сказал Роско. – Хотя, я так понимаю, на самом деле это не твоя работа, так?

— Что делала?

– Да, ты прав.

– Дилан был там. Я его видел. После чего я поехал прямиком сюда, нигде не останавливаясь, и здесь ты. Я должен был увидеть это своими собственными глазами, понимаешь, что я хочу сказать?

У меня уши горели.

– Понимаю.

— Летом твоя мамочка любила заходить в дома, когда там не было хозяев.

Роско покачал головой:

— И чем она занималась?

– Множественные миры, Множественные сознания. Я посмотрел, что это такое. Весь этот бред кажется мне полным безумием.

— Ничем. Просто забиралась в чужие дома и сидела в них.