– М-гу… – аккуратненько отвечает Тимур.
– Так вот это – киллеры. Убийцы, Один – русский, второй – немец…
И в двух словах рассказываю все, что я про них знаю.
– Спокуха! – Тимур автоматом переходит на блатной русский жаргон, но по-Шелдрейсовски:
– Счас мы этих сук обратаем. Век свободы не видать!..
И говорит мистеру Хьюзу по-английски:
– Сэр, мы не могли бы на секунду отлучиться?
– Конечно! – говорит мистер Хьюз. – Только не надолго.
– Спасибо, сэр.
И мы с Тимурчиком смыливаемся. Тимур прокладывает дорогу сквозь толпу, прилипшую к ограде, а я ни на секунду не выпускаю из вида тех двух жутких Типов. И прошу Тимура пройти мимо них как можно ближе. Что Тимурчик и делает. А я прекрасно чувствую, как от одного из них аж прямо в нос шибает пистолетом!.. Да и от второго, кажется, тоже оружием потягивает…
Подгребаем к здоровенному полицейскому, обвешанному всеми примочками с головы до ног, и просим его отойти в сторонку. А он наклоняется к нам сразу же и говорит без запинки:
– Туалет – за углом Сорок шестой, в Китайской закусочной \"Панда\", в глубине зала, влево от стойки, первая дверь направо.
– Сэр, – негромко говорит Тимур и оглядывается по сторонам, не слушает ли его еще кто-нибудь. – Я Тим Истлейк. Моя мама – сержант полиции Рут Истлейк. Сто двенадцатое отделение в Квинсе. Телефон…
И сходу диктует полицейскому служебный телефон Рут. И, на всякий случай, домашний. И говорит:
– Это для того, чтобы вы могли меня проверить. Но дело в другом. Посмотрите, сэр… Вон туда! Видите тех двух джентльменов? Левее смотрите. Видите?
– Да. Это Ал Каноне и Джо Валлачи? – смеется полицейский.
– Нет. Это убийцы. Один – русский, второй – немец. Они недавно прибыли сюда из Европы…
– О\'кей. Постойте рядом и помолчите.
Полицейский нажал на кнопку своей рации и чтото тихо забормотал. Помолчал, послушал и снова забормотал. Мы расслышали только два его слова \"сержант Истлейк\".
Мы даже и сообразить не успели, как откуда-то, словно с неба, около нас появились трое высоких парней, размалеванных зелеными листиками клевера, и пожилой толстяк в зеленой шляпе и ^куртке с капюшоном.
– Это ты – Тим Истлейк? – спросил толстяк.
– Да, сэр.
– А кота твоего зовут Мартин?
– Да, сэр, – ответил Тимур, не поправив толстяка.
Тот откинул полу куртки, показал нам полицейский жетон у пояса и спросил:
– Откуда у тебя эти сведения? – и Толстяк незаметно повел подбородком в сторону тех двух Типов.
– От одного моего русского друга, сэр.
Толстяк посмотрел на размалеванных парней и спросил у них:
– Ну, что? Возьмем в разработку?..
– Да, надо бы, – сказал один парень.
– А потом опять – мордой об стол!
– Не исключено, – заметил второй.
– Ох, боюсь, что ты нас сильно подводишь, сынок, – сказал Толстяк Тиму.
– Но на всякий случай… – медленно проговорил третий.
– Учтите, сэр. Они оба вооружены, – говорит Тим Толстяку.
У всех пятерых – полицейского, трех парней и Толстяка – сразу ушки топориком!
– Откуда это тебе известно?!.. – спрашивает Толстяк.
– От него, – говорит Тимур и показывает на меня.
– Тебя мама никогда не водила к психиатру? – спрашивает Толстяк и протягивает ко мне руку, чтобы почесать меня за ухом.
Я ка-а-ак разину пасть на него, ка-а-ак покажу ему клыки – он сразу руку отдернул, засранец! Как он смел так разговаривать с Тимуром?!.. Ни хрена не петрит в науке, тупица толсторожий, а еще и хиханьки строит… Жлоб с деревянной мордой!
– Ол райт, ол райт!.. – примирительно говорит Толстяк. – Я потом перезвоню твоей матери. Она попросила тебя не задерживаться в Манхеттене и немедленно возвращаться домой. У нее что-то там для вас есть…
В животе у меня даже екнуло: неужели Рут нашла Шуру?!! Я так засуетился, задергался в своем рюкзаке, так разнервничался, что чуть оттуда не выпал! Толстяк удивился, спросил у Тимура:
– Он что, понимает, о чем мы говорим?..
– Он все понимает, сэр. Он и опознал тех Типов!
– О, ччччерт!.. Идти на задержание без единого доказательства, да еще и по наводке КОТА!.. Большего идиотизма я никогда себе не позволял…
– Вменим незаконное ношение оружия, – говорит один парень.
– А ты убежден, что оно у них есть?!.. – взъярился Толстяк.
– Но Кот же говорит!
– Ты себя слышишь – псих?!.. \"Кот говорит\"!!! Ты в своем уме? Ладно, черт с вами, попробуем. Скорее всего, уже завтра меня вышибут из полиции и я получу вполне пристойную пенсию… А вы, Пинкертоны чертовы, марш отсюда!
Он не позволил нам даже посмотреть, как этих Типов будут задерживать. Он сказал, что по телику мы можем увидеть в любом полицейском сериале типа \"Хантера\" подобную акцию, только намного эффектнее. И приказал здоровенному полицейскому проводить нас до сабвея.
Мы предупредили мистера Хьюза, что уезжаем, и действительно уехали…
* * *
Спустя еще час мы как сумасшедшие уже мчались по Кингс-хайвей в Бруклин на нашем \"Плимуте\".
Коллега Рут из Бруклинского отдела полиции, сержант Барри Грант, кажется, отыскал Шурины следы! Не самого Шуру – его никто не видел уже несколько дней, – а лишь дом и квартиру, где Шура мог, якобы, проживать…
Сейчас сержант Барри Грант и хозяин дома, который сдавал эту квартиру (возможно…) Шуре, ждут нас в Шипсхед-бей на углу Оушен Авеню и Авеню Зет.
Ждут, чтобы в нашем присутствии вскрыть квартиру и…
Тут Рут запнулась. На мгновение она растерянно посмотрела на нас с Тимуром, а потом решительно и жестко продолжала:
– Вы оба достаточно навидались в своей жизни. А я чуть ли не ежедневно сталкиваюсь на работе вообще черт знает с чем. Поэтому я не буду с вами сюсюкать. Вполне вероятно, что мы найдем там уже полуразложившийся труп. К несчастью, одинокие молодые эмигранты в первые же два-три месяца не выдерживают груза рухнувших надежд, потери самого себя, унизительности иждивенчества начального периода, языковую немоту… Эти фудстемпы – талоны на питание, – почти полная изоляция, это крушение всей прошлой жизни… Очень, очень часто, особенно люди интеллигентные, кончают жизнь самоубийством…
– Нет!!! – завопил я в полной панике. – Нет!.. Он ждал меня! ОН МЕНЯ ЖДАЛ!!! ОН ЖДАЛ МЕНЯ ЖИВОЙ, ОН ЖИВ И СЕЙЧАС!.. Я же его недавно слышал… Может быть, он болен… Мне кажется, что он ГДЕ-ТО болен. Или куда-то уехал… Далеко. Потому что его было очень плохо слышно…
Никакого рюкзака, я просто сидел на коленях у Тимура, и мы оба были пристегнуты к сиденью одним ремнем безопасности. Но для верности Тимур сильно прижимал меня к себе руками, и я все время слышал, как стучит его сердце.
– Мамочка! Мамуленька!.. Ну что тебе стоит?!.. – умолял Тимур. – Пожалуйста, поставь на крышу свою полицейскую мигалку, вруби сирену!..
Но Рут ответила категорическим отказом:
– Остановят за превышение скорости – покажу полицейский жетон. Не остановят – слава Богу! А ездить с мигалкой и сиреной, когда все видят, что в машине сидит вполне благополучный ребенок и Кот с мордой гангстера, – элементарное свинство!.. Называется – использование служебного положения в личных целях. А ты, Мартын, немедленно прекрати истерику и возьми себя в лапы. ЕСЛИ ОН ЖИВ, мы его найдем. Это я тебе обещаю!
А потом Рут обозвала нас с Тимурчиком двумя юными русскими форменными идиотами. Потому что мы все время Плоткина называли Шура, Шура, Шура, когда он вовсе никакой не Шура, а Александр! Она, Рут, понимает, что существуют укороченные и ласкательные имена: Роберт может называться Бобби, а Уильям – Билли. И, слава
Господи, Рут догадалась сегодня спросить у мистера Бориса Могилевского, как по-русски могут еще называть Шуру. И ответ был ошеломляющим: ласкательно – Шурик, Саша, Сашенька, Саня, Санек… А настоящее, полное имя – АЛЕКСАНДР!
Но когда объявляется официальный розыск, то человека ищут по его полному ДОКУМЕНТАЛЬНО ЗАРЕГИСТРИРОВАННОМУ имени. Конечно, ни в одной телефонной книге Нью-Йорка нет Шуры Плоткина. Хотя в одном только Бруклине этих Плоткиных – сорок два человека, в Манхеттене – пятьдесят пять, в Квинсе – двадцать один Плоткин, даже в Бронксе есть три Плоткина, а в Стейтэн-Айленде – всего два. На всякий случай проверили Филадельфию. Там Плоткиных оказалось одиннадцать душ… Есть еще парочка семейных бизнесов под именем Плоткиных – фотография и что-то связанное с музыкой.
Но никто из американских Плоткиных не записан под именем Шура! Так что мы сами, Тимурчик и я, затруднили работу по поиску единственного необходимого нам Плоткина.
И тут мы подъехали к этому дому…
* * *
У входа в палисадник нас встретили трое: сержант полиции Барри Грант – высокий, тощий человек, потрясающе не похожий на полицейского, Хозяин этого трехэтажного \"билдинга\" – старый еврей, лет семидесяти пяти, – и его Собак, абсолютно повторивший внешность своего Хозяина. Казалось, что старый еврей и его Собак – близнецы с разницей в возрасте не более трех лет в пользу Собака.
Еврей-Собак тут же потянулся носом ко мне, и хотя мне было не до него, я все-таки принял оборонительную стойку.
– Не задирай хвост, сынок, – сказал мне этот удивительный Собак по-нашему, по-Животному.
– Я не ссорюсь ни с Котами, ни тем более с Кошками. Будет время – объясню почему. А сейчас – к делу. Слушай, что Мой будет говорить…
– …очень, очень милый молодой человек… – уже говорил Хозяин Собака и Дома. – Такой культурный… Из Петрограда. Столько книжек привез!.. Я же беру с него всего триста пятьдесят долларов… Зачем ему столько книжек?..
– Кто-нибудь из вас сможет опознать по вещам интересующего вас Человека? – негромко спросил сержант Грант у Рут.
Рут посмотрела на меня. Я ей кивнул.
– Да, конечно, – с легкостью ответила Рут.
– Мы хотели бы осмотреть квартиру, – сказал Грант старому еврею. – У вас есть запасные ключи?
– Интересный вопрос. А почему у меня не должно быть запасных ключей? Идемте.
И мы все потопали на второй этаж. Собак на своих старческих, подагрических ногах поплелся за нами следом.
\"А мне и в квартиру уже не нужно было заходить! Я уже здесь, на лестнице почувствовал Шурины запахи!..
Ноги у меня подкашивались от волнения и страха, я принюхивался изо всех своих сил, стараясь уловить хотя бы малейший запах самого страшного…
Но нет. Пахло Шурой, пахло НАШИМИ книгами и фотографиями, Шуриной одеждой…
Пахло, в конце концов, МНОЙ!!! Моими запахами, которые не выветрились из Шуриной жизни даже за эти несколько месяцев…
Как только Старик открыл ЭТУ квартиру, то все тончайшие оттенки запахов, которые я почувствовал еще на лестнице, обрушились на меня такой мощной волной, что я, не помня себя, словно в бреду заметался по совершенно незнакомой мне маленькой американской квартирке среди родных и близких мне НАЩИХ ленинградских вещей!..
Уйма картонных коробок с книгами повсюду стояли почти до потолка. Какие-то были уже распакованы. Валялись и уже висели на стенах масса НАШИХ любимых фотографий, рисунков, карикатур на Шуру, на меня с Шурой и пара картинок масляными красками… Все это в разные времена было подарено нам с Шурой нашими знакомыми и Шуриными собутыльниками-художниками…
Над каким-то чужим диванчиком висела самая лучшая моя фотография величиною с кухонный поднос. Года три тому назад Шура снимал меня на нашем пустыре. Истратил целую пленку, а потом мы вместе с ним отбирали лучший снимок из контрольных отпечатков, которые ему сделали в лаборатории одной газеты. Там же потом отпечатали и этот здоровенный портрет.
– Елки-палки! – вскричал в восторге Тимур. – Это же ты, Кыся! Ты, ты, ты!.. Ну, отпад!!!
Все тут же посмотрели на меня. Еврей-Собак даже зашел сзади и понюхал у меня под хвостом, словно хотел убедиться, что на фотографиях изображен именно я. Но почему таким способом?..
– По-моему, это то, что мы ищем, – сказал Рут сержанту Гранту, показывая на другие мои фотографии вместе с Шурой. Эти фото делал наш польский приятель, журналист, с которым мы по пьянке были в Эрмитаже. – Мне кажется, здесь никаких сомнений!.. Это то, что нам нужно…
И несмотря на свое собственное смятение души, граничащее с помешательством от тревоги и радости, я вдруг заметил, что Рут Истлейк, сержант американской полиции тридцати трех лет от роду, мать русского мальчика Тимура, одна из самых красивых Женщин светло-шоколадного цвета, которые когда-либо встречались мне в жизни, с очень пристальным вниманием и совершенно не полицейским интересом.разглядывает Шурины фотографии, висящие на стенах и валяющиеся на письменном столе рядом с НАШЕЙ пишущей машинкой…
Надеюсь, что заметил это только я!.. Рут проявляла к Шуриным фото такое поистине Женское любопытство, что в моей башке неожиданно вдруг что-то сместилось, будто я перешел в некое совершенно иное состояние, словно заглянул туда, куда, кроме меня, никто не имел права вторгаться. И тогда во всю стену рядом с моей фотографией вдруг повисло совсем уж гигантское фото! А на нем…
ПУСТЫННЫЙ ЖЕЛТЫЙ ПЛЯЖ, БЕСКРАЙНИЙ ОКЕАН… И НА ТЕПЛОМ ПЕСКЕ, ОБНЯВШИСЬ, СИДИМ МЫ ВСЕ ЧЕТВЕРО – РУТ, ШУРА, ТИМУРЧИК И Я… А НЕПОДАЛЕКУ, В СТОРОНКЕ, СКРОМНЕНЬКО ЛЕЖИТ ТА – ПУШИСТАЯ, БЕЛЕНЬКАЯ ИЗ КВИНСА. А ВОКРУГ НЕЕ ПРЫГАЮТ НЕСКОЛЬКО МАЛЕНЬКИХ КОТЯТ МОЕЙ МАСТИ, РОЖДЕННЫЕ С УЖЕ ЗАРАНЕЕ РАЗОРВАННЫМИ ЛЕВЫМИ УШКАМИ. НУ СОВСЕМ КАК У МЕНЯ!..
Уже в следующую секунду эта прекрасная, фантастическая картина исчезла, и я услышал всего лишь вторую половину фразы, сказанную старым евреем, хозяином этого дома:
– С тех пор как мистер Плоткин несколько дней тому назад уехал кого-то там встречать, мы его больше не видели.
– Абсолютно точно, – подтвердил мне его Собак по-Животному.
– Слушайте, Барри! – обратился старик к сержанту Гранту. – Может быть, он уехал в Вашингтон? В Конгресс?..
– Вполне может быть, – по-Животному сказал мне его Собак.
– Верно, – согласился с ним сержант Грант. – Месяц тому назад мы получали запрос из Вашингтон на мистера Плоткина. Конгресс Соединенных Штатов интересовался его адресом…
\"Не Конгресс, дубина! А конгрессмен… Как его?!.. Совсем из головы вылетело!..
– Приятель Фридриха фон Тифенбаха… – подумал я. – Нет, нужно ехать в Вашингтон!.. Хотя не будешь же бегать по Конгрессу Соединенных Штатов и ко всем привязываться, кто, дескать, из вас друг-приятель интеллигентнейшего миллионера из Германии Фридриха фон Тифенбаха?..\"
– Я таки вспомнил! – сказал старик. – Мистер Плоткин при мне звонил туда к одному конгрессмену и обещал приехать, как только он встретит кого-то из Петрограда…
– Из Петербурга, – поправил его Тимур. – На худой конец – из Ленинграда.
– Для меня \"худой конец\" начался в Петрограде, детка. С тех пор я и живу здесь,
– и старик погладил Тимура по голове.
Я будто знал, что Вашингтона мне не миновать!.. Недаром еще на первой Котово-Кошачьей сходке я упомянул об этом. Заявление слегка отдавало пижонством, но я уже тогда предчувствовал этот \"вояж\", как говорил Шура, когда куда-нибудь уезжал.
– Мам! Оставь, пожалуйста, наши координаты мистеру… – Тимур запнулся, вопросительно посмотрел на старика.
– Меня зовут Дэвид Блум, детка.
– Мистеру Дэвиду Блуму, мам. Если мистер Плоткин вернется, он сможет нам позвонить и… – сказал Тимур и посмотрел на меня.
– Умница! – сказал я ему по-Шелдрейсовски.
– Обязательно, сыночек, – пообещала Рут. – Но мне кажется, этого недостаточно. Хотелось бы выстроить дополнительный план поиска мистера Плоткина, а не ждать, когда он сам объявится…
Но все это мне было уже неинтересно. Я знал одно – впереди у меня Вашингтон, конгрессмен… Как же его звали?!.. Черт бы его побрал… И там искать Шуру. Или настоять на том, чтобы этим занялось правительство Америки!
Собак ткнул меня носом в бок и, не то по-Животному, не то по-Шелдрейсовски – я так и не понял, сказал мне:
– Тебе нужно ехать в Вашингтон.
– Без тебя знаю!.. – огрызнулся я, и тут же об этом пожалел: – Прости меня, старина. Я сейчас не в своей тарелке…
– Он мне будет рассказывать! Или я не вижу? Идем в коридор. Пока они будут вырабатывать план поиска, я тебе расскажу, – почему я не ссорюсь с Котами и Кошками… Это очень странная история, и до сих пор мне ее некому было рассказать. Наверное, скоро я умру, и никто не узнает, что такое может быть на свете…
Мне его история была, как говорил Водила, \"до лампочки\". Особенно сейчас. Но после его заключительной фразы о скорой смерти, я не мог отказаться ее выслушать.
Мы вышли с этим старым Собаком в коридор, и он сказал:
– Я прилягу… Не возражаешь? Ноги – ни к черту!.. Старость, сынок… Ну, слушай. В молодости у меня с одной Кошкой, не будем называть имен, клянусь тебе, чем хочешь, был такой длительный и бурный роман, что не передать словами!!! Чтоб я так жил!.. Ах, что это был за роман!.. Потом, с возрастом, он, конечно, перерос в вялотекущие приятельские отношения. Нормальная нежная дружба двух пожилых Животных… Недавно я ее похоронил. Теперь я хожу на ее могилку в нашем палисаднике, за домом моего Додика Блума, и плачу… И жду не дождусь, когда снова увижу ее уже ТАМ. Семь лет… Семь долгих лет мы были вынуждены скрывать наши отношения!
– Почему?!.. – возмутился я. – Когда такое – это же прекрасно!
Я тут же вспомнил свои достаточно откровенные отношения с Мюнхенской собачкой Дженни, принадлежавшей к аристократическому роду \"карликовых пинчеров\".
– Потому что мир состоит из идиотов, – сказал старый Собак. – Это моя точка зрения. Ты можешь не согласиться… Твое дело. Но с точки зрения большинства, любовная связь Собаки и Кошки – такой же скандал, как если бы добропорядочная еврейская девочка из набожной еврейской семьи, посещающей синагогу и чтящей Талмуд, привела бы в дом своих родителей РУССКОГО ГОЯ… Или я знаю? Все равно, как если бы черный парень из Алабамы женился бы на белой потаскушке! Тебе хватит примеров?..
– Хватит. Дальше…
– Дальше было раньше, – вздохнул старый Собак. – Мне с этой Кошечкой было лучше всего на свете!.. Я с ней был таки половой Гигант! Боже мой, чего мы только с ней ни вытворяли!.. Я потом как-то пробовал делать это с разными Собаками-сучками… Не то. Ну таки совершеннейшее не то! А как она была хороша в оральном сексе!.. Как она ЭТО божественно исполняла! Судя по твоим боевым шрамам на морде и огромным яйцам между задних лап, которые даже хвостом не прикроешь, ты меня должен понять. Кстати, меня зовут Арни.
– Мартын, – представился я. – Но можно просто Кыся…
– Я тоже не очень-то Арни. Вообще-то, меня зовут Арон. Но… С волками жить – по волчьи выть. На американский манер я – Арни. Понял?
Я действительно понял все, за исключением \"ОРАЛЬНОГО СЕКСА\". При помощи логических умозаключений я решил, что это от слова \"орать\". То есть орать от удовольствия, что со мной довольно часто бывало. В завершающий момент траха я невольно разражался таким громким и хриплым мявом, так вдруг начинал вопить и орать от жгучего наслаждения, что на всем нашем ленинградском пустыре ни у кого не оставалось сомнений по поводу того, чем я там сейчас занимаюсь…
Но в то же время мне показалось, что с этим словом я что-то путаю. Надо будет потом у Рут спросить… А пока меня очень заинтересовало произношение и акцент Арни-Арона.
– О\'кей, Арни! Я рад, что познакомился с тобой. Можешь на меня рассчитывать… Но у меня такое ощущение, что ты говоришь не по-английски, а по-немецки. Мне-то это, как говорится, без разницы, но я как-то бывал в Германии и узнаю в твоей речи многие немецкие слова…
– Шурли! Конечно!.. Я же говорю с тобой на идиш! У нас тут, в Брайтоне, очень многие говорят на нем. А \"идиш\" – это же международный еврейский жаргон…
– Постой, постой, Арни!.. Значит, я сейчас с тобой говорил тоже на этом идиш?!..
– А как же?!.. – Арни-Арон даже приподнялся на передние лапы.
\"Все-таки Шура был прав: Я ЖУТКО ТАЛАНТЛИВЫЙ ТИП! – подумал я про себя. – Нет, нужно немедленно ехать в Вашингтон, найти этого конгрессмена и постараться поставить там всех на уши, но найти Шуру!.. Уж если я, оказывается, могу разговаривать даже на этом идиш, то уж в ихнем Вашингтоне я тоже не дам маху!..\"
От окончательно принятого решения мне сразу стало легко и спокойно, и я не удержался и пошутил над стариком Арни-Ароном:
– А ты, Арончик, считаешь, что говорить в НьюЙорке на идиш – это тоже \"с волками жить – по волчьи выть\"?
– А ты думал?!.. Ты знаешь, что такое НьюЙорк?!.. Шлемазл! Нью-Йорк – это двести народов и этнических групп!.. В Нью-Йорке итальянцев больше, чем в Риме, ирландцев больше, чем в Дублине, негров больше, чем в Найроби, пуэрториканцов больше, чем в Сан-Хуане! А нас больше, чем в Иерусалиме!!! Это чтобы ты знал!..
– Кого это \"нас\"? – не понял я. – Животных?
– \"Нас\" – это евреев! – сказал Собак Арон, он же Арни. – А Животные это или Люди, или Собаки, или, я знаю, Коты, – все это не имеет ни малейшего значения. Важно, кем ты сам себя чувствуешь. Именно этим Америка и хороша! Понял?..
* * *
Проснулся я только к Филадельфии…
Кевин Стивене, водитель международного туристического автобуса с тридцатью шведскими туристами из Швеции и одной американской шведкой из Америки, гидом-переводчиком, совершал свой обычный рейс по маршруту Нью-Йорк-ФиладельфияВашингтон, и дальше, в теплые Флоридские края, до Майями. А потом обратно в Нью-Йорк. Срок поездки – двенадцать дней.
– Тебе хватит? – спросил меня Тимур.
– За глаза и за уши! – нахально ответил я.
Кевин Стивене и был тот самый пожилой толстый шоферюга, в чей автобус, когда-то стоявший у отеля \"Рамада Милфорд Плаза\", ткнулась полицейская машина с уже мертвым сержантом Фредом Истлейком.
Так Кевин познакомился с Рут. А потом подружился и с Тимуром.
Вот ему-то Тимур и позвонил на следующий день после посещения Шуриной сиротской квартиры в Бруклине. Позвонил с улицы, из автомата, и попросил Кевина ничего не говорить матери. Тот обещал…
Он согласился завтра же взять меня с собой до Вашингтона, а через двенадцать дней забрать меня оттуда в Нью-Йорк. Именно с того места, где он меня оставит – у Конгресса ли, у Капитолия, у Белого Дома… Где я сочту нужным вылезти. И чтобы, находясь в Вашингтоне, я как можно точнее считал бы дни и ни хрена не напутал!
Тимурчик ну прямо убивался, что не может поехать со мной – так ему хотелось в Вашингтон, в музей Аэронавтики!.. Но я ему сказал, что, если не будет в доме меня, – полбеды. Всегда можно сказать, что я загулял. А если исчезнет Тимур – мать сойдет с ума! И чтобы он даже об этом не мыслил!.. Подозреваю, что Кевин Стивене и не взял бы Тимура без разрешения Рут.
Счастьем оказалось, что Кевин вообще был дома, а не в рейсе. Удача нам сопутствовала во всем: как раз через день после моего открытия языка \"идиш\" на Оушен-авеню Кевин должен был укатывать из НьюЙорка. У меня оставались еще почти сутки…
За это время я решил, ни на секунду не забывая о личном – поиски Шуры, отношения с Рут и Тимурчиком, четко намечавшееся приятельское расположение ко мне мистера Могилевского, – не оставлять на произвол судьбы и дела ОБЩЕСТВЕННЫЕ: трудоустройство Котово-Кошачьей компахи, сотрудничество с Крысами и поддержание деловых и мирных инициатив в обоих кланах.
Я вообще заметил, что в некоторых случаях мир и дружбу необходимо поддерживать и укреплять всеми дозволенными и недозволенными способами! Вплоть до применения грубой силы в самых жестоких формах…
В тот вечер мы вернулись из Брайтона и потихоньку сговорились с Тимуром о моей поездке в Вашингтон. Я решил дождаться момента, когда все залягут спать, а потом смылиться во двор. Тем более что я уже ЧУВСТВОВАЛ там какую-то напряженку и нездоровую возню.
Тимурчик быстро скапустился. Принял душ, захватил с собой письмо от Маши Хотимской, которое он сегодня получил из Израиля, и отправился к себе.
Рут, наоборот, была еще полна сил, чем-то странно возбуждена и засыпала меня вопросами о Шуре Плоткине. Что он пишет, где печатался, почему не женат, есть лиу него дети, ходили ли к нам девки и, как говорят немцы, \"унд зо вайтер\". По-нашему – \"и так далее\". Вплоть до того, какого он роста…
А хрен его знает, какого он роста!.. Мне и в голову не приходило его мерить… Я сказал ей, что Шура приблизительно выше ее на полголовы. И тут же заметил, что Рут это очень понравилось!..
– Я решила еще поискать его по больницам, – сказала она.
Я сразу вспомнил неутомимого Шуру и его упражнения с ежедневно и еженощно меняющимися девицами и усомнился:
– Вряд ли… Шура всегда был такой здоровый!
– А по фотографиям не скажешь. Худенький, стройный, нездоровья я в нем особого не заметила…
Ну, мог я объяснить Рут, что я имел в виду, когда говорил о Шурином здоровье?!.. Сказать, что он был здоров трахаться? Что мог любую, самую выносливую девку загонять до обморока?!.. Это я мог ей сказать?
Нет, не мог. И поэтому решил кардинально изменить тему:
– Рут, скажи мне, пожалуйста, что такое \"оральный секс\"? Я в Бруклине от одного еврейского Собака услышал, а переспросить постеснялся…
Тут Рут так захохотала, что чуть не свалилась на пол! Я думал, ей даже дурно станет – так она развеселилась!.. А потом отдышалась, вытерла слезы и сказала:
– Ты, Мартын, постеснялся спросить Собака, а я стесняюсь тебе это объяснить. Отыщем твоего Шуру, он тебе про это все подробно расскажет. Судя по его физиономии на всех фотографиях, которые я сегодня видела, он в этом очень неплохо разбирается.
Я почувствовал, что нарвался на темочку, которая не всегда годится для светской болтовни с Женщинами. Но и Рут просекла мое смущение и тут же легко перевела разговор в другую плоскость:
– Да! С этой поездкой в Бруклин я же совсем забыла вам сказать!.. Завтра все передашь Тиму: из Манхеттена звонил детектив Алан Уэлч, ну, которому вы \"сдали\" тех двух русских на Пятой авеню. Оба оказались совершенно официальными представителями какой-то русско-американской фирмы с офисом на Бродвее. Единственная зацепочка – оба были вооружены. Так что есть надежда их \"раскрутить\". Все! Я пошла в душ…
Первый же Кот, с которым я столкнулся во дворе, был Хемфри, бывший сотрудник Нью-Йоркской Публичной библиотеки.
Полученная от него информация в основе своей была вполне утешительной. Всего две-три драки между Котами и Крысами, к счастью, закончившиеся вполне бескровно и с обоюдным перепугом.
Причем все споры и драки были не из-за дележа добычи, чего я, не скрою, боялся, не по Видовым соображениям националистического характера, а в процессе взаимных упреков в отсутствии или недостатке \"актерского мастерства и ощущения партнера\"…
То есть предметом распрей и ссор было ИСКУССТВО! И это меня очень порадовало.
Прошли времена, о которых мне как-то рассказывал Шура, когда за малейшее отклонение от какой-то там Генеральной линии в этом самом ИСКУССТВЕ могли запросто поставить к стенке и шлепнуть…
А разные выяснения отношений, мелкие драчки и неглубокие укусы, – они и по сей день имеют место быть в ИСКУССТВЕ всего мира. Так что ничего страшного.
Хемфри перечислил мне все магазины и рестораны, где Котов и Кошек взяли на службу. Сработала таки наша Ленинградская метода по внедрению в хлебные, я бы сказал, места. Не зазорно и Америке у нас поучиться!..
Сам же Хемфри сейчас отирается у китайцев среди книг, газет и журналов. То есть практически устроился по профессии. Китайцы содержат ларек типа нашей бывшей русской \"Союзпечати\".
Мою Беленькую и Пушистенькую взял к себе жить… Кто бы вы подумали?.. Мистер Борис Могилевский!!! Не знаю, насколько он будет обрадован, когда Беленькая и Пушистенькая выдаст мистеру Могилевскому минимум семь-восемь Котят (от меня меньше еще ни разу не было!), но это уже другой вопрос… А пока все идет как надо.
Молодой черный Кот со своим партнером, одним бойцовским Крысом, притащили мне в подарок здоровенный шмат свежайшей сырой мерлузы. Они \"работали\" в Корейской рыбной лавке. А вот откуда они узнали, что я обожаю именно мерлузу, – одному Богу известно.
Но тут я сделал классный дипломатический ход. Я не стал жрать эту мерлузу, а вызвал старого Крыса и попросил немедленной аудиенции (тоже словечко будь здоров, да?!..) у Королевы Крыс нашего района Мадам. И уже через несколько минут получил официальное приглашение пройти к Мадам самым коротким путем для особо почетных гостей.
Я торжественно преподнес Мадам этот кусище мерлузы и толкнул небольшую речугу по поводу несравненной мудрости Мадам и ее поистине государственном мышлении.
Старуха была в восторге и от моей речи, и от мерлузы и, глядя на меня откровенно блядским глазом, пожалела, что молодость ее промелькнула так быстро…
– Хотя чем черт не шутит! – плотоядно ухмыльнулась она и даже попыталась потрогать меня ТАМ, между задних лап.
Я тут же с перепуга сослался на кучу предотъездных дел, дескать, поездка в правительственные круги Вашингтона требует от меня невероятной подготовки, наплел чего-то там еще с три короба и поспешил откланяться…
Утром Тимурчик нахально промотал школу и отвез меня опять-таки в Манхеттен, но уже на Седьмую авеню рядом с Пятьдесят шестой улицей, к отелю \"Веллингтон\".
Там уже стоял огромный, фантастически красивый автобус, к сожалению, обезображенный эмблемой с изображением мчащейся тощей Собаки.
Я как-то в Ленинграде такую Собаку видел на улице – думал, что со смеху сдохну! Морда длинная, у-у-узенькая, сама вся такая тощатина, спина колесом, а под спиной даже живота нету. Худющая – спасу нет! Какая-то карикатура, а не Собака.
Хотя Шура сказал, что это знаменитая \"Русская гончая\", которая стоит баснословно дорого. Хотел бы я знать – за что?!..
И на кой хрен нужно было такой классный автобус разрисовывать этой дефективной Псиной – ума не приложу…
Автобус назывался \"Америка\", а по его бортам, под этой скачущей дурой было написано: \"Нью-Йорк – Майями\". Это Тимурчик мне прочитал.
Около автобуса аккуратными рядами стояли самые различные чемоданы. На тротуар их подвозили из глубины отеля на больших тележках два типа в лиловой униформе и с генеральскими фуражками на головах. Один – черный, второй – смуглый. Оба – с радиотелефонами. Ну надо же! У нас в России это признак значительности, а тут швейцары и подносчики багажа с такими телефонами шастают…
В багажное отделение автобуса чемоданы загружал как-то одному ему известным способом сам водитель этого автобуса, толстый Человек средних лет, Кевин Стивене, друг-приятель семьи Истлейк.
Я вообще заметил, что в Нью-Йорке очень много толстых Людей. Особенно среди черных Женщин и Белых мужчин.
Кевин Стивене так обрадовался, когда увидел нас с Тимуром, что бросил, к чертям собачьим, погрузку чемоданов, затащил нас в автобус и заставил нас немедленно съесть по огромному куску яблочного пирога с кленовым сиропом! Приговаривая, что, если его жена, миссис Дороти Стивене, узнает, что Тим недоел хотя бы маленький кусочек этого пирога, который она делала специально для него, – обида будет на всю жизнь!..
Мы смолотили пирог за милую душу, и только после этого Кевин снова пошел загружать чемоданы.
Тут же из отеля \"Веллингтон\" под красно-золотой навес у главного входа стали кучковаться и шведские хозяева этих чемоданов, пожилые, степенные, ухоженные старушки с тщательно завитыми серебряными головками и старики в легкомысленных туристских шляпченках с мордами старых дровосеков и строительных рабочих.
Я попросил Тимурчика не говорить мистеру Стивенсу о моей способности вступать в КОНТАКТ. Безумно хотелось спать, а не трепаться всю дорогу с милым, но все-таки посторонним мне Человеком. Ночь у меня была тяжелая, с визитом к Мадам, с небольшими Кото-Крысиными разборками, с назначением Хемфри временно исполняющим обязанности Старшего Кота на время моего отсутствия, с коротким, но бурным трахом с парочкой малознакомых Кошек, ибо моя Беленькая и Пушистенькая никак не могла вырваться из-под крова мистера Могилевского. Он обычно рано ложится спать… Ну, и так далее. Короче, мой недосып прямо валил меня с ног!
Потом Тимур поцеловал меня в мою мохнатую щеку и пожал мне лапу, а я облизал всю его физиономию, носившую следы остатков кленового сиропа. И мы распрощались. Тим еще надеялся успеть к третьему уроку. Наврет что-нибудь мистеру Хьюзу или, наоборот, скажет чистейшую правду – и будет прощен.
Я забрался на последнее сиденье – Кевин сказал, что оно будет свободно, – и улегся. Рядом был вход в автобусный туалет, а неподалеку стоял здоровенный пластмассовый ящик, весь набитый колотым льдом. А уже во льду было напихано невероятное количество банок с пивом, кока-колой и маленьких бутылочек с минеральной водой.
Я еще слышал, как Кевин запирал багажные отделения, как без всякой суетни рассаживались по своим местам старенькие шведы, как Кевин подошел ко мне и спросил:
– Ну, как? Устроился?
И я, кретин, чуть не ответил ему: \"Да, большое спасибо…\" Но, слава Богу, вовремя спохватился и промолчал. Только хрипловато муркнул в ответ. И Кевин пошел садиться за свой руль.
А вот когда мы уже тронулись, и американская шведка-гид залопотала по-шведски монотонно и без продыху, я закрыл глаза и отрубился в первые же три секунды…
И стал мне сниться совершенно реалистический сон – никаких кошмарных наваждений, никакой обычной фантастики. Все предельно бытово и заземлено.
Всколыхнулись в моем спящем мозгу все запахи той Шуриной малюсенькой квартирки в Бруклине. И снова увидел я наши книги, наши вещи, наши картинки на стенках и по углам на полу, ибо стенок было меньше, чем наших любимых картинок и фотографий…
И наша замечательная, старая и раздолбанная, но очень заслуженная пишущая машинка, которая так удивила Рут Истлейк.
– Как?!.. – поразилась она. – Он до сих пор пишет на машинке?!.. А почему не на компьютере? Это же намного удобнее!..
Не хотелось мне при всех объяснять Рут, что сегодня в России интеллигентный Человек, который не нашел в себе сил и способностей уйти в какой-нибудь прибыльный бизнес, а тупо продолжает тянуть свою профессиональную гуманитарную лямку, не в состоянии купить себе компьютер или даже пишущую машинку. Как сказал бы Шура, \"никаких штанов не хватит\"…
Всплыли в памяти слова Рут о фотографиях Шуры, и только сейчас, во сне, я понял, что Шура ей очень понравился!
Вот когда я вдруг на какой-то чужой очень белой стене неожиданно увидел огромную фотографию Шуры в натуральную величину в тяжелой выпуклой раме, словно Шура в окне сидит. Причем фотография вся цветная, а Шура ужасно бледный – ну, простотаки черно-белый!..
И вдруг замечаю – ШУРИНА ФОТОГРАФИЯ ДЫШИТ!!!
Вроде бы даже как-то виновато мне улыбается и пытается что-то сказать…
– Громче, Шурик! – кричу я ему. – Здесь плохо слышно…
Сплю ведь, а понимаю, что шум автобусного мотора, около которого я лежу в кресле последнего ряда, заглушает Шуру и меня…
– Я за тобой еду, Шура!.. – кричу я ему. – Я тебя обязательно найду! Не боись,
Шурик, я их всех там подниму на ноги и поставлю на уши! (ужасно мне нравится это выражение!) Ты мне только скажи, что такое ОРАЛЬНЫЙ СЕКС?
А сам вдруг замечаю, что на фотографии Шура розовеет, удивленно высовывается из рамы, опирается на нее локтями, словно в окне на подоконник, и так смущенно меня спрашивает:
– Боже мой, Мартышка… Где это ты так нахватался?..
– Мы сегодня были в твоей квартире на Оушенавеню в Бруклине, и мне об этом говорил Арни-Арон, Собака Хозяина твоего дома.
И замечаю, что вдруг стало очень хорошо слышно!.. Мотор, что ли, выключили? И трясти перестало…
Шура еще больше краснеет на фотографии и так сбивчиво, неуверенно отвечает мне:
– Видишь ли, Мартын… Дело в том, ну, в общем, оральный секс – это одна из форм…
Но тут чувствую, кто-то меня за ухом чешет и голосом Кевина Стивенса говорит:
– Филадельфия! Стоим час. Писать, какать, кушать будешь?
Я перевернулся на спину, потянулся весь до стона, до хруста, весь врастопырку, зевнул и снова свернулся клубочком в кресле.
Вот как проснулся в Филадельфии, так и заснул до самого Вашингтона. Так что про Филадельфию ничего путного сказать не могу. \"Америка глазами Кота\" не получится…
– Дорогие леди и джентльмены! Мы с вами прибыли в столицу Соединенных Штатов Америки Вашингтон. Потом я вам подробнее расскажу об этом замечательном городе. Здесь мы пробудем до послезавтрашнего утра, и у нас очень обширная программа. Однако, прежде чем мы поедем в отель, я хотела бы на пять минут задержаться у самого сердца Америки, у Белого Дома, резиденции всех Президентов Соединенных Штатов, начиная с Джорджа Вашингтона, именем которого и назван этот город.
Впереди у нас поездка в. \"Маунт Верной\", загородное поместье Джорджа Вашингтона, Арлингтонское кладбище с пантеоном Джону Кеннеди, прогулки вокруг Капитолия, музей Аэронавтики (бедненький Тимурчик!..) и посещение Джордж-тауна – старого Вашинтона, и Линкольн-мемориал, и многое другое… А пока оставим наш автобус… Вещи можно не брать. Не забудьте фотоаппараты и видеокамеры. Дамам рекомендую набросить на плечи теплые куртки, – пропела американская шведка-гид по-шведски.
\"А Конгресс где?!! Едрена вошь!!! Мне Конгресс нужен!.. Я только ради Конгресса и ехал сюда, черт бы вас всех побрал!.. – возмутился я. – Даешь Конгресс, мать вашу в душу!!! \"
Возмутился я так сильно, так мощно взъярился, что шведская группа стала вдруг странно переглядываться и полубессознательно чуть ли не в один голос заквакала:
– А Конгресс?!.. Почему нет Конгресса?.. Хотим Конгресс!
Наверное, выброс моей возмущенной энергии был настолько силен, что я вздрючил сразу же чуть ли не половину группы поразительно тихих и спокойных пожилых шведов!
Вот уж никогда не думал, что обладаю еще и массовым гипнотическим воздействием!.. Знал ведь, что НЕЗАУРЯДЕН, но что до такой степени?!..
– И Конгресс, разумеется, тоже!.. – поспешила ответить гид.
Кевин Стивене запер все двери автобуса и пошел размяться вместе с группой. Я, естественно, помчался за ним.
Как всегда после долгого сна, мне дико хотелось писать и жрать! С первой потребностью я справился довольно легко: обоссал какой-то кустик по дороге, пока наша шведская группа дисциплинированно стояла перед красным светофором.
— Значит, у нас есть что-то общее.
Облегчившись, я огляделся. Бог мой, как этот город похож на наш! Ни тебе небоскребов, ни столпотворения людей и машин, и дома все такие красивые, так напоминающие центр Ленинграда, что просто сердце сжалось!..
И улицы такие широкие. А через улицу вдруг живая Белка с Бельчатами идет! И все автомобили остановились – пропускали Белку. А эта стерва идет себе и ухом не ведет. А за нею – четверо Бельчат.
— Надеюсь.
Хотел я их было пугнуть, а потом пожалел. Спрятался за ноги Кевина, чтобы они меня не увидели и не обгадились бы сами со страху. Раз Белка может со своим потомством ходить вот так по городу, переполненному всякими опасностями для маленьких Существ, значит, это прекрасный город! И правильно, что Президенты именно здесь живут. Здесь-то поспокойнее, чем в Нью-Йорке. А в спокойствии всегда лучше думается. И добрее.
На другой стороне улицы меня чуть с ног не сбил невероятной силы сосисочный дух! Шел он от небольшой тележки, на ней сосиски и жарились. Жарил их длинный черный парень в белой и грязной куртке, запихивал в длинную булочку, поливал чем-то красным или чем-то желтым и продавал. Около него стояли еще трое черных парней: все в коже, черных очках, золото повсюду и изо всех мест торчит, по нескольку цепей на шеях, кольца на всех пальцах у каждого, в ноздрях, в ушах, в губах – повсюду кольца!..
Мы помолчали с минуту. Кофе давно остыл, но мне было все равно.
Жрут, гады, эти сосиски, чавкают, звякают своим золотом и треплются с продавцом.
А тот тоже, видать, из их компахи: одна половина головы выкрашена в желтый цвет, другая – в сиреневый.
— Полковник, не могли бы вы сегодня устроить нам встречу с миссис Кемпбелл?
Все четверо были так увлечены трепотней и жареными сосисками, да еще и что-то алкогольное, судя по запаху, хлебали из бумажных пакетов… То есть не из пакетов, конечно, а из бутылок, спрятанных в пакеты.
Вот, кстати, моя первая претензия к Америке!
— Постараюсь.
Ну какого хрена нужно прятать бутылку с алкоголем в бумажный пакет? А то непонятно, чего он делает?!.. Ну что за вонючее ханжество? Из \"горла\", как говорят у нас, видишь ли, нельзя, а запихни бутылку в пакет и будь здоров – лакай хоть до усрачки.
По-моему, это их слабая сторона.
— Если она настоящая боевая подруга, то поймет, что это необходимо. И сегодня же хотелось бы повидать генерала Кемпбелла.
Так вот, эти черненькие ребятишки так самозабвенно \"задвигались\" из пакетов и жрали сосиски, что я совершенно беспрепятственно, и даже не особенно таясь, слямзил из картонной коробки, стоявшей под тележкой, еще не жареную, но уже готовую к употреблению огромную сосисищу! Они все четверо даже не рюхнулись…
— Хорошо, устрою. Где вас искать?
И побежал за Кевином Стивенсом. Тот посмотрел на меня, на сосиску, осторожно оглянулся и негромко сказал:
– М-да… Если я поначалу немного волновался – как ты тут будешь один целых десять дней, то теперь понял, что делал это напрасно. Ты – паренек самостоятельный.
— Боюсь, мы весь день будем в разъездах. Просто оставьте сообщение в военной полиции. А где будете вы?
Тут мы наконец подошли к ограде Белого Дома. Я схватил полсосиски и огляделся.
Мамочки мои!.. Картинка маслом, как говорил Шура. Вся ограда облеплена зеваками!.. В сторонке от спокойных, как слоны, полицейских в касках ходит какая-то шобла по кругу – человек пятнадцать, чтото орут дурными голосами и вздымают над головами плакаты. Демонстрируют и протестуют. Протестуют, наверное, против незначительной хреновины, так как ни полиция, ни зеваки внимания на них не обращают…
— У себя, в штабе.
Тут же мужичишко в цилиндре и длиннополом лапсердаке продавал \"Библию\" для военнослужащих. Это мне Кевин сказал.
— Приготовления к похоронам закончены?
Несколько человек хипового вида приковали себя наручниками к ограде и мирно переговаривались с полицией, время от времени стреляя у прохожих сигареты. Тоже чем-то возмущались. Но настолько мирно и незлобиво, что все это было похоже на какую-то клоунаду…
— Да. Гроб с телом покойной после отбоя будет установлен в церкви. Желающие проститься могут сделать это сегодня вечером и завтра утром. В одиннадцать часов в церкви состоится панихида, затем гроб перевезут на Джордан-Филдз для траурной церемонии. После нее гроб с телом самолетом будет доставлен в Мичиган для погребения в семейном склепе Кемпбеллов.
Неподалеку раскинула палатку остроносая бабешка – тощая, лет пятидесяти, маленькая, с очень настырным выражением лица. Стоял плакат – что-то против атомной бомбы. Это я из разговоров наших шведов понял. Вокруг бабешки – куча пластиковых мешков для мусора, набитых ее имуществом. Дело у нее было поставлено на широкую ногу: сначала она спрашивала, откуда группа, и когда ей отвечали откуда, она раздавала листовки на языке той страны, откуда эта группа прибыла. Все было так деловито, что жалеть тетку не было сил. Хотя она провела здесь уже около пяти тысяч дней и ночей! Однако, если бы спросили меня, я ответил бы, что она тут гораздо больше пяти тысяч ночей. Сужу просто по запаху…
В личных делах кадровых офицеров обычно имеется завещание, часто содержащее пожелания по захоронению, поэтому я спросил:
Она охотно фотографировалась и с удовольствием давала объяснения. А я слушал и жрал свою сосиску.