Я выключила свет, и мы остались в полной темноте. Тамсин вынула зубную пластинку, потом засунула обратно и попыталась читать в свете электронных часов. Я снова шикнула и велела убрать книгу. Френчи заворчала во сне. Цифры на часах сменились с 00.45 на 00.46.

— Почему она это делает? — спросил Тодд.

— Потому что слишком меня любит.

Мне казалось, получится саркастично, а вышло жалко, вяло и, что хуже всего, правдиво.

В 00.57 дверь отворилась. Я заранее прикрыла уши волосами, чтобы мама не заметила слуховой аппарат и не поняла, что мы разговаривали. Я затаила дыхание в надежде, что Тамсин не станет щелкать зубной пластинкой и не выдаст нас. Мать приблизилась к кровати и мгновение постояла.

Она не прикасалась ко мне, лишь смотрела и слушала дыхание, как каждую ночь. Когда мать повернулась к окну, я приоткрыла глаза и увидела в свете фонарей ее тайное лицо, известное только мне.

3

— Он… хочет… ребенка.

— Вот козел, — отозвалась Саманта с соседнего коврика для йоги. — Погоди. Кто — он?

Я улыбнулась. В последние несколько месяцев моя лучшая подруга хлебнула горя из-за парней. Апофеозом стало болезненное расставание с последним ухажером. Во время интимной близости, по деликатному выражению Сэм, он схватил с прикроватного столика крем от морщин по пятьсот долларов унция и принялся обильно мазать ее груди и свое хозяйство. Сэм пришла в ярость. Он тоже пришел в ярость — из-за того, что она пришла в ярость. («Что? По-твоему, я этого не стою?!» — крикнул он. И подруга ответила, что ни один мужик не стоит пятисот долларов за ночь. Не говоря уже о листе ожидания на крем.)

— Питер. Мой муж, — пояснила я. — Парень, за которого я вышла замуж. Высокий, с темными волосами, помнишь? Он еще подарил мне робот-пылесос на день рождения.

Я понизила голос. В двух рядах от нас занималась Линда Ларсон — особа с телом девятнадцатилетней старлетки и слухом матерого разведчика.

— Мой муж Питер хочет ребенка.

— О господи!

Саманта встряхнула густыми, блестящими волосами, поправила ободок и еще больше выгнулась в позе голубя.

Я же оставила всякие попытки и повалилась на пол. Тем временем Сэм встала в позу собаки лицом вниз и быстрым движением перекатилась в позу березки. Был вторник, шесть вечера, мы занимались «йогой для тех, кому за сорок» в центре «Дитя йоги» на Южной улице. Я записала нас в сентябре, наивно ожидая увидеть полный зал сутулых старушек с ходунками, остеопорозом и жалобами на приливы. Как же я ошибалась! Наша группа состоит из восьми стройных, крепких девиц в черных трико для йоги. Ни одна из них, включая Сэм и Линду, не выглядит старше тридцати пяти. Я же в безразмерных синих трениках и футболке «Академия Филадельфии» выгляжу на все свои сорок два. Сколько я ни стараюсь угнаться за одногруппницами — ничего не выходит.

— И что ты собираешься делать? — поинтересовалась Сэм.

— Погоди, — пропыхтела я, изображая фантастически неуклюжую собаку.

В комнате пахло апельсинами, восковыми свечами и парфюмерией. Сэм перевернулась на живот, приподнялась в позе полукобры и повернула длинную шею так, чтобы я оказалась в поле ее зрения.

— Питер записал меня к врачу. Я должна выяснить, есть ли у меня жизнеспособные яйцеклетки, — прошептала я. — А потом, наверное, найти суррогатную мать.

Сэм пришла в ужас.

— Кэнни, я люблю тебя как сестру, но надеюсь, ты не собираешься просить меня о том, о чем я думаю? Руки прочь от моей вагины!

— Вообще-то от матки, — заметила я.

— В любом случае ни за что!

Эшли, инструктор, строго посмотрела на нас.

— Теперь примем позу счастливого ребенка. — Произнесла она низким, воркующим голосом.

— Мне только иронии на йоге не хватало, — пробормотала я. Мы перевернулись на спины, взяли себя за ступни и прижали колени к груди.

— Ты хочешь второго ребенка? — спросила Сэм.

— Не уверена.

Дети. Какие дети? Джой уже заводит разговоры о своей бат-мицве, а мне приходится покупать лекарства в бутылочках, которые легко открываются, с этикетками, которые легко читаются.

— Я старая.

— Ничего подобного, — возразила Сэм, выказывая дружескую поддержку.

Еще бы — она на полгода старше меня.

— В сорок два поздновато трижды кормить до полудня.

— Мадонна же кормила.

— Мадонна не человек, — ответила я.

Повинуясь инструкциям Эшли, мы опустили нош на пол, расслабили руки, так что они тяжело упали по бокам, и пять минут дышали в позе трупа. Затем сели, скрестив ноги, для последней медитации.

— Можешь кого-нибудь нанять, — продолжала Сэм. — Вроде кормилицы.

Эшли снова нахмурилась. Слово «кормилица» ни капли не похоже на «ом шанти шанти шанти»[20]. Сэм сложила ладони перед грудью.

— Возможно, скоро это снова войдет в моду. В любом случае, дело не в кормилицах, а в том, хочешь ли ты второго ребенка.

Я села прямо, прижала обе руки к сердцу и кивнула.

— Намаете[21], Эшли. — Затем обратилась к подруге: — Яне прочь это обдумать.

— Ты слишком много общаешься с юристами, — сказала Сэм.

Я покачала головой.

— Только с тобой. Может, зря я забиваю себе голову? Мои яйцеклетки наверняка протухли.

Мы свернули коврики. Эшли встала в дверях, одаривая учениц безмятежным дзен-прощанием. Мы бросили в корзину блоки и ремни и сели на матрас в прихожей, чтобы надеть ботинки и куртки. Я пришла в шерстяной шапке-ушанке, которую сама связала, подходящем шарфе и пухлом ядовито-розовом пуховике. По собственной весьма скромной оценке, я в нем похожа на малолитражку. Сэм была в роскошном красном кашемировом пончо, отделанном красными и оранжевыми помпонами из ангоры. «Я бы в таком напоминала извергающийся вулкан», — подумала я.

Мы пересекли засыпанную снегом Южную улицу и нырнули в кофейню, где обычно после йоги берем по двойному латте. Пока Сэм сдабривала кофе корицей и мускатным орехом, я повесила куртку на спинку стула. «Маленький братик или сестричка для Джой», — размышляла я, представляя малыша с каштановыми волосами и темными глазами Питера, такого же неторопливого и задумчивого. Ничего общего с моим бывшим, Брюсом Губерманом, который в связи с рождением Джой укатил на два года в Амстердам. Полагаю, там он посвятил себя благородной цели: выкурить марихуаны столько, сколько весит сам.

«Я взрослая», — напомнила я себе. Сэм сидела напротив с печеньем в шоколадной глазури и лукавым блеском в глазах.

— Дело в том, что у Джой проблемы, — выпалила я.

— Что? — Саманта явно удивилась.

— Она получила тройку по английскому.

Удивление сменилось замешательством.

— Да, знаю, — кивнула я, — беда невелика. Но Джой избегает любого общения. Цедит слова, словно поклялась молчать, и смотрит так, будто от меня воняет.

— Переходный возраст, — отозвалась Сэм, макая печенье в латте.

— Уже?

Я вспомнила, как учительница Джой спрашивала о мальчиках, а я небрежно от нее отмахнулась.

— Все из-за гормонов в молоке, — рассуждала Сэм. — В «Шестидесяти минутах» был репортаж. Восьмилетние девочки из Техаса уже носят в школу тампоны в коробках с едой.

Я вздрогнула.

— У Джой еще не начались месячные.

По крайней мере, она об этом не говорила. Разумеется, она поделилась бы со мной. Или нет? Мне стало не по себе.

— Не стоит так переживать, — посоветовала Сэм. — Она же не скатилась на двойки. К тому же седьмой класс не так важен, как старшие. Влюбилась, наверное.

— Просто возраст такой? — не унималась я. — Я ненавидела свою мать, ты ненавидела свою.

— До сих пор ненавижу, — бодро подтвердила Сэм. — Кстати, о приключениях последней недели.

Она залезла в спортивную сумку из крокодиловой кожи и достала коричневато-желтую папку.

— Вот, — Сэм положила передо мной верхний лист.

Я уставилась на лицо немолодого мужчины в толстых очках, с редеющими волосами и водянисто-голубыми глазами. Улыбка больше походила на тревожную гримасу. В биографии было написано, что ему сорок семь лет, разведен, исповедует прогрессивный иудаизм и посещает синагогу на Йом-Кипур и Рош Ха-Шана. Имеет степень магистра по градостроительству. Отец пятнадцатилетнего подростка, который живет с матерью. Обожает суши и закаты. Интернет-ник — Молодец Марк.

— Молодец Марк? — Я старалась быть спокойной, но лицо меня явно подводило. — Он выглядит…

Я изучила фотоснимок, биографию, свидание его мечты.

— Не знаю. Может, он не слишком тебе подходит?

— Я не ищу идеального мужчину, — возразила Сэм, передавая мне очередную стопку бумаг. — Хотя бы мало-мальски приличного. — Она вздохнула. — Вообще-то сойдет любой живой еврей.

— Свадьба? — уточнила я.

— А что же еще?

Брат Сэм, урожденный Алан, ныне называющий себя Аврамом, в августе собирается жениться на Ханне, бывшей Хезер. Ортодоксальная церемония пройдет в Питтсбурге. («Август в Питтсбурге, — заметила Сэм. — Примерно как апрель в Париже, только ничего общего».) Узнав новость, Саманта, которая вынесла столько кошмарных свиданий вслепую, первых свиданий, групповых свиданий и быстрых свиданий, что в конце концов купила себе новейший вибратор и поклялась навек забыть о мужчинах, бросилась к компьютеру. Она заплатила пять сотен за уровень «Звезда Давида» на AJew4U.com и стала часами просматривать профили еще никем не избранных членов избранного народа. Я напомнила ей, что на ортодоксальной свадьбе мужчины и женщины даже танцевать вместе не будут. Скорее всего, они проведут церемонию и большую часть приема в разных комнатах. Но Сэм было все равно. «Мне не нужна любовь или отношения, — объясняла она. — Мне нужен один-единственный мужчина на один-единственный вечер — и мать от меня отвяжется. Неужели это так сложно?»

Оказалось, сложно. По крайней мере, от AJew4U.com было мало толку, но Сэм не сдавалась.

— А как тебе этот парень? — Я отложила Марка ради следующего претендента.

Подруга едва удостоила его взглядом.

— Забудь, — бросила Сэм. — Он канадец.

Я изучила профиль.

— Он живет в Коллингсвуде, Нью-Джерси.

— А родился в Манитобе. — Сэм ткнула пальцем в биографию. — Кто родился канадцем, навеки канадец.

— Саманта, послушай, — начала я. — Помнишь, я ездила в Канаду с книжным туром? Замечательная страна, и люди очень дружелюбные. Ничего страшного в том, что…

— Фальшивая страна, — перебила Сэм. — Фальшивая страна с фальшивыми праздниками. Ты действительно хочешь, чтобы я отмечала День благодарения на три недели позже всех?

— А разве не на шесть недель раньше?

— Канадский День благодарения, — фыркнула Саманта. — У них нет даже пилигримов с индейцами. Нет уж, спасибо. — Она перегнулась через стол так, что чуть не макнула помпон в мой кофе. — Вот, взгляни на этого.

Мужчина на фотографии был лысым, сияющим и…

— Семьдесят? — Я сощурилась на мелкий шрифт, полагая, что ошиблась, затем посмотрела на Сэм.

— Семьдесят — это как прежде шестьдесят. — Подруга пожала плечами. — А шестьдесят — сорок пять. Я читала статью в «Таймс».

— Ха!

— Геронтофобка! — выпалила Сэм.

— Этот мужчина годится тебе в отцы!

Я скомкала страницу, краем глаза заметив, что интернет-псевдоним дедули — Сексуальный Старикан.

— Ха! — повторила я.

— Знаешь, что было бы странно? — произнесла Сэм. — Если бы твой отец отыскался на одном из подобных сайтов.

— Ха! — в третий раз выдала я, но уже с ужасом. — Между прочим, он женат.

— Ну да, — откликнулась Сэм, — а эти парни, по-твоему, нет?

Я покачала головой. За последние четырнадцать лет я встречалась с отцом лишь дважды. Насколько мне известно, он по-прежнему живет в Лос-Анджелесе со своей женой — стоматологом-гигиенистом, она его намного младше, у них двое детей. В первый и последний раз я видела его новую семью на выпускном в колледже. Их горячее желание познакомиться со мной объяснялось близостью Принстона к «Сезам-плейс»[22]. Я стараюсь не думать об отце, и мне это почти всегда удается.

— Считаешь, мой отец на таком сайте — это более странно, чем встречаться со стариком?

— Да иди ты! Тебе легко говорить, ты замужем! К тому же я его не интересую.

— Погоди, погоди, это уж слишком. Ты предложила себя старику?

— Уолтеру, — уточнила Сэм.

— И Уолтер отказался?

Саманта вздохнула, кивнула и опустила голову. Когда она снова подняла глаза, они сверкали, но не от оживления, а от ярости.

— Может, попробуем закоротить ему кардиостимулятор?

— Так что он сказал?

— Что встречается только с восьмерками и выше, а я, судя по фотографии, семерка.

— О боже. Ты серьезно? Какой снимок ты поставила?

— Брук, — ответила Сэм.

Я застонала. Сэм прекрасна, но меня тревожит, что на сайтах знакомств она потеряла уверенность в себе. После первой недели на AJew4U.com, когда на нее никто не клюнул, подруга нашла на сайте usmagazine.com фото Брук Шилдс, на котором актриса была в своем естественном виде — ее засняли папарацци, когда она выходила с вечеринки от беременной подруги. Затем, используя фотошоп (я и не ожидала, что Сэм им владеет), она приделала Брук собственные брови («Получилось не совсем вранье») и опубликовала без малейшего стыда и опасений под своим интернет-ником Стервочка Сэм.

— Ничего себе! — Я покачала головой. — Бедная Брук.

— Никакая Брук не бедная, — возразила Саманта. — Она замужем, забыла? Второй раз. Черт бы побрал этих охотниц за мужиками. Ненавижу их еще сильнее, чем канадцев!

— Можно задать вопрос? — Я дождалась, пока Сэм кивнет. — Что ты собираешься делать, когда один из них с тобой встретится и заметит, что ты, гм… не Брук Шилдс?

— Объясню, что фотография старая, — произнесла Сэм.

— Но…

Волосы Сэм темнее, чем у Брук, глаза карие, а не голубые, другой овал лица. К тому же Брук Шилдс дюйма на три выше, фунтов на пятнадцать легче и ни капли не похожа на еврейку.

— Может, просто возьмешь Питера на свадьбу?

Сэм отломила кусочек печенья.

— Очень мило, что ты предложила, но моя мать его знает.

— Да, точно.

Пару лет назад мама Саманты заявилась к нам на День благодарения. Она ворвалась в дом в норковой шубе до пола, грозно посмотрела на индейку, словно та ее оскорбила, съела ровно одну ложку клюквенного соуса и осыпала Джой дорогущими «Маленькими американками»[23] с наборами аксессуаров. Предварительно она громко заявила в пространство, что портит чужих деток при любой возможности, поскольку от Сэм внуков не дождешься.

— Тогда кого-нибудь с работы?

— Список сотрудников есть в Интернете, — отозвалась Сэм. — Мать посмотрит, кого я привела, и тут же меня разоблачит.

— Мать станет искать твоего кавалера в Интернете?

Сэм пожала плечами.

— Честно говоря, я страдаю манией преследования.

— А если пригласить сотрудника из другой фирмы? Наверняка ты с кем-нибудь познакомилась на курсах повышения юридической квалификации.

Саманта покачала головой.

— С женатыми. С голубыми. С несколькими женатыми голубыми.

— Гм. Можно нанять актера.

— Только в крайнем случае, — возразила она. — Я уже сделала пару звонков. Якобы ищу актеров для низкобюджетной рекламы. Знаешь, сколько получают в день члены Гильдии киноактеров?

— Откуда мне знать?

— И то верно. К тому же в выходные — двойная ставка, за поездки — доплата, так что дешевле не связываться. — Сэм доела печенье. — Тебе невероятно повезло. Даже не представляешь насколько.

«Тогда почему Питер хочет перемен? И что происходит с Джой?» — подумала я, но не стала озвучивать эту мысль.

— Ну, с богом! — Я обняла Саманту на прощание, взяла куртку и посмотрела на часы. Сходить на Уолнат-стрит полюбоваться витринами? Но уже почти восемь, Джой может понадобиться помощь с домашним заданием по английскому. Я потуже обмоталась шарфом, натянула шапку на уши и отправилась в путь величиной в десять кварталов — к дому.

Я живу в этом районе достаточно долго и уже могу докучать друзьям и знакомым рассказами о том, как тут было раньше. «Старбакс» — бывшая пиццерия, там продавались чесночные плетенки, три штуки за доллар. Мексиканское бистро — бывший видеомагазин. Обувной — бывший книжный.

На двери, за которой торгуют сырными сэндвичами, еще мерцала рождественская гирлянда. Ярко освещенные окна магазина здоровой пищи уже были украшены красными и розовыми «валентинками». Погода снова испортилась. Промозглый ветер нес по Южной улице гравий, газеты и чье-то брошенное вязанье. Голые ветви деревьев дрожали в темноте. Я пристроилась за группой девчонок в закатанных черных джинсах и на шпильках. Они снимали друг друга на мобильные телефоны. Сквозь резиновые подошвы моих ботинок проникал холод тротуара. «Интересно, сколько им лет? — попыталась я прикинуть, когда одна из девочек просунула язык между разведенными пальцами, а ее подружка щелкнула камерой. — Их матери знают, что они шатаются по улицам?»

«Тебе невероятно повезло», — сказала Сэм. Но если наша жизнь так хороша, почему Питер хочет перевернуть ее с ног на голову? Я задумалась. Ребенок все изменит. Может, это к лучшему? Может, я вовсе не нашла ту тихую гавань, о которой мечтала в своем несчастном детстве? Может, только лень — или, того хуже, страх — заставляла меня сидеть на месте, жить в одном и том же доме, отдыхать непременно в Джерси и не надеяться на большее?

Конечно, когда-то я мечтала. Давным-давно, когда мне еще не было тридцати и я ничего не боялась. Я продала сценарий, опубликовала роман и очень, очень ненадолго приобрела весьма сомнительную популярность. Ни к чему хорошему это не привело. Я отогнала прочь воспоминания, еще сильнее натянула шапку и перешла улицу. Изо рта выходили клубы белого пара. Я очень спешила домой, со стороны, должно быть, казалось, что за мной кто-то гонится.

4

В День святого Валентина ученики Академии Филадельфии дарят друг другу сахарные печенья с розовой и красной глазурью в форме сердечек, к каждому прикреплена маленькая открытка. Одно печенье стоит доллар; все деньги идут в школьный строительный фонд.

Сразу после детского сада я начала ходить в Академию Филадельфии. И каждый год четырнадцатого февраля нахожу на парте одно и то же: по печенью от Тамсин и Тодда и печенье от Джереми Албина — его, как и меня, мать заставляет покупать печенье всем одноклассникам.

Я уже заранее знаю, что в начале февраля мы с мамой поссоримся. («Разойдемся во мнениях», как она говорит, но на самом деле поссоримся.) Я скажу, что должна покупать печенье на карманные деньги и дарить своим настоящим друзьям, а она возразит, что в течение жизни круг общения постепенно сужается, но начинать в седьмом классе (или шестом, или еще каком) слишком рано.

Я отвечу, что если дарить печенье всем и каждому, то потеряется значимость подарка. Мама вздохнет, отчего ее сиськи мерзко заколышутся, и произнесет: «Нет, он будет значить: „Поздравляю с Днем святого Валентина. Джой“». Вдруг кто-нибудь вообще не получит ни одного печенья? Каково ему будет? А каково мне будет сознавать, что я могла предотвратить чью-то обиду и разочарование, потратив мамины деньги — даже не свои, а мамины — и подарив всем по печенью?

Отчасти она права. В нашем классе есть ребята, которые, если бы не мы с Джереми Албином, могли бы остаться без печенья. Джек Кореи, например. У него жуткая перхоть. В темном свитере он выглядит так, словно только что попал под снегопад. А может, даже Тамсин. Порой она слишком увлекается, рассуждая о фантастике.

Проблема в том, что некоторые люди не заслуживают лишнего печенья. Например, Эмбер Гросс. Она ни разу в жизни со мной не разговаривала, хотя и в обычную школу, и в еврейскую мы поступили одновременно. Даже «Музыкой для самых маленьких» мы занимались вместе. Нам тогда было по два годика. У мамы сохранились фотографии, и на них мы с Эмбер всегда в разных углах. Наверное, Эмбер презирала меня еще до того, как научилась говорить. Она получает горы печенья. И мое ей совершенно ни к чему.

Но в пятницу накануне Дня святого Валентина, когда я указала на это матери, она скривилась и выдала очередную бесполезную фразочку:

— Джой, жизнь слишком коротка.

Мне хотелось спросить: «Слишком коротка для чего?», но раздался школьный звонок. Его было слышно даже сквозь закрытые окна машины. Мама сунула мне в руку двадцать долларов. «Просто подари всем немного счастья», — попросила она и попыталась меня обнять, но я отодвинулась на край сиденья. Сунув деньги в карман джинсов, я опустила голову и под трели звонка пошла через игровую площадку.

— Удачного дня! — крикнула вслед мать.

Четырнадцатого февраля, как и в каждый учебный день, будильник зазвонил без пятнадцати шесть. В ванной я потерла ноги и локти «Энергетическим сахарным апельсиновым скрабом», подаренным тетей Элль, затем побрила ноги и подмышки, вымыла волосы выпрямляющим шампунем «Секретный агент» от Джона Карама, нанесла кондиционер из той же серии, включила холодную воду и, дрожа, досчитала до тридцати, чтобы приостановить рост кутикул.

К шести пятнадцати я уже завернулась в полотенце, почистила зубы пастой и нитью, спрыснула волосы выпрямляющим спреем и смазала выпрямляющим кремом. Еще сорок пять минут ушло на возню со щеткой для волос и диффузором. Я бы справилась и быстрее, если бы поменьше оглядывалась на дверь. Мать считает, что мне незачем выпрямлять волосы. По ее мнению, я должна наслаждаться своей природной красотой. В результате я единственная девочка на свете, которая прячет выпрямляющий утюжок под кроватью, словно это непристойный журнал или пистолет.

В семь прическа была готова. Я повесила мокрое полотенце, повторно сполоснула рот и приклеила ежедневную прокладку. До месячных еще неделя, но рисковать не стоит.

Со мной и так не все ладно. Еще не хватало прибежать в медкабинет с чужим свитером вокруг талии. Все будут пялиться, прекрасно понимая, в чем дело.

Я вытерла раковину туалетной бумагой, снова натянула ночную рубашку и забралась в постель. Через пять минут постучалась мать.

— Проснись и пой! — воскликнула она.

Ее волосы были убраны в узел, из которого торчал жидкий хвост. В вырезе папиного банного халата виднелись ее очки.

— Что будешь, яичницу или овсянку?

Я уже год не прикасаюсь к яичнице и овсянке. Мой завтрак — три четверти чашки отрубей с высоким содержанием клетчатки и белка, полчашки обезжиренного органического молока и шесть сырых миндальных орехов. Но мать все равно каждое утро спрашивает, что я буду: яичницу или овсянку.

— Нет, спасибо. Предпочитаю хлопья.

Я отбросила покрывало и направилась в ванную, как будто не провела в ней до этого целый час. Я снова почистила зубы, натянула джинсы, ботинки и розовый свитер, сунула в карман тушь для ресниц и блеск для губ и спустилась на кухню. Мать застыла, держа в руках красный чайник, словно неведомый волшебный артефакт. Я отсчитала миндаль. Она не пошевелилась.

— Мама! — наконец произнесла я.

Она поставила чайник на плиту и включила газ.

— Извини, милая.

Мать села напротив, вздохнула и пригладила растрепанные волосы, однако лучше не стало.

— Я просто задумалась.

— О чем?

Она еще немного потеребила волосы и довольно печально улыбнулась.

— Ерунда. Всякие взрослые заморочки.

Полагаю, именно так нужно беседовать с дочерью. Если дочери четыре года.

Как обычно, мать высадила меня у сетчатого забора, отделяющего игровую площадку от тротуара. На втором этаже я завернула в пустой туалет для девочек и нанесла на губы блеск. Затем расстегнула рюкзак и достала школьный обед в розовом пакете с молнией и моим именем. Я переложила еду из этого кошмарного розового пакета в обычный пластиковый, как у всех.

В завершение я вытащила из ушей слуховой аппарат и сунула его в карман. Конечно, обмануть никого не получится. Почти все одноклассники помнят, как я ходила в детский сад с огромными кошмарными штуковинами за ушами. До третьего класса учителя надевали беспроводные микрофоны, а я — наушники, вроде айподовских. Я старалась сильнее распушить непослушное гнездо на голове, чтобы никто не увидел слуховой аппарат или наушники. Но все равно о них знали, и однажды это даже пригодилось. Миссис Миэрс забыла снять микрофон и ушла в учительскую. Весь класс столпился у моих наушников и слушал. (На следующий день вместо обсуждения фотосинтеза миссис Миэрс прочла лекцию «Синдром раздраженной кишки — это не смешно».)

В шестом классе я доросла до внутриушного слухового аппарата с ним нужно сидеть только в первом ряду. Но прошлым летом тетя Элль провела с нами неделю на море. С собой она взяла самое крошечное на свете черное бикини и холщовую сумку, битком набитую «Элль», «Вог», «Ин тач» и «Инстайл». Мама покачала головой, когда тетя Элль положила глянцевые журналы рядом с шезлонгом и стала намазывать плечи маслом. У нас в доме таких изданий не бывает — мать опасается дурного влияния.

Мама нахмурилась, глядя на красивых длинноногих моделей на обложках, и сообщила, что их фото обработаны, что все дело в специальном освещении, ретуши и редактировании. Позднее она загрузила снимки в компьютер и показала, как дизайнеры разглаживают морщинки и подтягивают руки, ноги и зады. Одной модели даже сделали руку длиннее.

— Да ладно тебе, Кэнни, это всего лишь журналы, — возразила Элль и подсунула мне парочку, когда мать отвернулась.

Через семь дней внимательного чтения «Вог» и наблюдений за тетей я решила, что настала пора меняться. К черту слуховой аппарат и первый ряд! Я буду выпрямлять волосы, краситься и заправлять блузку. Все увидят меня с новой стороны. Поймут, что я не какая-нибудь чудачка с жалкими двумя друзьями, гнездом на голове и матерью, которая обращается со мной как с ребенком.

Мне казалось, что получается не очень. Но когда я вошла в класс тем утром, у меня забрезжила надежда на лучшее. Сначала я увидела, что Тамсин и Тодд шепчутся в углу. А через секунду — предмет их обсуждения: двенадцать сахарных сердечек на моей парте. Невероятно! Даже Эмбер Гросс не получила больше.

Я проверила, в тот ли класс попала. Затем пересчитала парты — все правильно, третья. Взяла печенье и подождала, ожидая, что кто-нибудь хлопнет меня по плечу и скажет: «Гм, извини, но это вообще-то мое».


Кому: Джой.
От: Мартина.
Поздравление: Поздравляю с Днем святого Валентина.


Единственный Мартин в нашей школе — Мартин Бейкер, парень Эмбер. Он всегда ходит в бутсах, чтобы мы не забывали о его футбольных успехах. Я осторожно взяла печенье. В детском саду мы по очереди приносили из дома игрушки и делились ими с другими детьми. Во время упражнения «покажи и расскажи» воспитательница предупреждала: «Держим аккуратно!», и это напоминало, что играть можно, но вещь чужая.

Я посмотрела на другое печенье.


Кому: Джой.
От: Тайного поклонника.
Поздравление: Ты милая.


Я покраснела. У меня есть тайный поклонник! Я взглянула на печенье, потом — быстро — на Дункана Бродки и так же быстро отвела глаза.

Я медленно перебирала остальное печенье, пока не обнаружила то, от которого сердце на мгновение остановилось.


Кому: Джой.
От: Эмбер Гросс.
Поздравление: С Валентиновым днем!


Эмбер Гросс. Эмбер Гросс прислала мне печенье. Эмбер Гросс поздравила меня с праздником. Определенно солнце взошло на западе, реки потекли вспять, а рак на горе свистнул прямо в мой слуховой аппарат.

Дальше некуда. Наверное, я сплю, но скоро пробужусь в своей комнате под теплым одеялом в цветочек и звездами на потолке. В дверях вырастет мать и спросит об овсянке. Тут Эмбер Гросс собственной персоной продефилировала ко мне, засунув большие пальцы в карманы джинсов с очень низкой талией. («Нет, не куплю», — отрезала мать, когда я выбрала себе такие в торговом центре. У меня хватило ума поинтересоваться: «Почему?» «Потому что они непристойны, — пояснила мать. — К тому же под них нужно новое белье».)

— Привет, Джой, — начала Эмбер.

«Привет, Джой»! Словно мы и вправду подружки, вечерами треплемся в «аське», а утром вместе садимся в автобус.

— Спасибо за печенье! — пробормотала я.

Надеюсь, получилось не слишком ужасно. Поверить не могу, что она назвала меня по имени. Я сомневалась, что она вообще его знает.

— Не за что, — откликнулась Эмбер и улыбнулась. Сверкнули скобки. — Может, сядешь с нами за обедом?

— Ой. Гм. Да, конечно, — кивнула я.

Даже если мой голос звучит странно, слова, надеюсь, правильные, и манера достаточно небрежна.

— Круто! — ответила Эмбер и пошла к своей парте.

Тамсин обернулась с широко распахнутыми глазами.

— Что происходит? — прошептала она по слогам и в дополнение выразительно пожала плечами, чтобы я точно ее поняла.

Я открыла рот, хотя не знала, что сказать. Тут мистер Шауп бросил портфель на стол.

— Успокоились, — велел он.

По крайней мере, так мне показалось. Мистер Шауп носит усы, и чем они пышнее, тем сложнее моя жизнь.

Он повернулся к доске, и я склонилась над партой, надеясь, что никто не услышит, как колотится мое сердце.

Через четыре бесконечных урока, когда я забирала обед из своего шкафчика, Тамсин крикнула мне в правое ухо:

— Ты ведь не собираешься с ними сидеть?!

Я опустила голову.

— Не знаю.

— Она просто тебя использует! — возмутилась Тамсин.

Чтобы до меня быстрее дошло, подруга закатала рукава серого свитера, встала передо мной и знаками показала: «Использует тебя!» (В Академии Филадельфии, кроме испанского, французского и латыни, преподают американский язык жестов. Тамсин учит все четыре языка.)

— Использует для чего? — Тодд догнал нас в коридоре.

На нем была его обычная школьная одежда — собственноручно отглаженные брюки хаки и рубашка. Симпатичное лицо и рост выделяют его среди одноклассников. Но поскольку он предпочитает петь, а не гонять мячик, толку от его красивой внешности немного. В октябре мальчишки из команды по лакроссу написали на его шкафчике слово «ГОМИК». В результате всем пришлось провести целый день на семинаре. Психолог рассказывал о важности терпимости и понимания. «Бывает и хуже, — заметил Тодд. — К тому же нас сняли с алгебры».

— Может, попросит списать домашнее задание? — предположила я. Догадка так себе, но за четыре урока ничего лучше не придумалось. Хотя я так запустила учебу, что только полная идиотка захочет у меня списать.

Тодд задумался.

— Возможно, — произнес он после слишком долгой, на мой взгляд, паузы. — Но по английскому лучший ученик я, а по математике — Тамсин.

— Вообще-то я по всем предметам лучшая ученица, — уточнила Тамсин.

— Может, она намерена списать у того, кто периодически ошибается, — возразила я.

— Ты не вернешься, — вздохнула Тамсин. — Помнишь, как получилось с Амелией Рейли?

Конечно помню. Все мои одноклассницы помнят историю Амелии Рейли. Она была самой обычной девочкой. Немного ума, капелька обаяния. И вдруг — бац! — Грегори Боуэн пригласил ее на свой школьный выпускной. Внезапно Амелия Рейли, или Амели, как она стала себя называть, оказалась за столом Эмбер Гросс. Кроме имени, в ней ничего не изменилось. Ни новой прически, ни новой одежды. Внимание Грегори Боуэна — вот волшебная пыльца, которая позволила ей взлететь и стать популярной. Кстати, а Амели прислала мне печенье?

— Я не Амелия Рейли, — произнесла я, когда мы вошли в столовую. Я выпрямилась и поправила лямки рюкзака. — Поэтому вернусь.

Сначала я прошла мимо стола неудачников. Мне тоже доводилось за ним обедать, когда Тамсин и Тодда не было рядом. Здесь сидит Джек Корен, усыпанный перхотью. И толстая Салли Каллин. И Элис Бланкеншип, в прошлом году она неделю провела дома, когда выяснилось, что ее проект по английскому — куча стихотворений на тему самоубийства.

За следующим столом находятся спортсмены, игроки в футбол и лакросс. Затем — спортсменки, они привязывают разноцветные резиновые каппы к шнуркам и носят их на шее.

Дальше — артистические натуры в гетрах и трико. Они ведут себя как в «Классном мюзикле»[24] и пританцовывают в очереди за едой. Мы с Тоддом и Тамсин обычно сидим в конце этого стола. Тодд официально признан артистической натурой, а мы с Тамсин составляем ему компанию.

Я затаила дыхание и прошла мимо артистического стола, затем мимо стола хиппи, которые пахнут ладаном, играют в футбэг[25] и носят дреды вне зависимости от цвета кожи, мимо зубрил, которые после восьмого класса перейдут в более престижную школу, а со временем поступят в «Лигу плюща»[26].

В самом центре зала сидят популярные девочки, это и спортсменки, и артистки, и хиппи, и умницы. Но в первую очередь, как мне кажется, они известны… легким отношением к жизни. Не в смысле доступности. Просто им все дается легко. Они прекрасно знают, что надеть, что ответить и что сделать. Эмбер Гросс — их королева. Она даже поддразнивает мистера Шаупа насчет одежды. «Классный галстук, — заявила она как-то раз. — Это ваш ребенок связал?» По-моему, хамство, но мистер Шауп засмеялся. Я тоже как-то раз сказала ему: «Классный галстук», — но учитель только озадаченно на меня посмотрел.

Я отнесла обед к столу, за которым находились девочки в пастельных блузках и брюках с заниженной талией и парни в регбийках и джинсах, и снова затаила дыхание. Вдруг Эмбер засмеется и выдаст что-нибудь типа: «Неужели ты подумала, что я серьезно?»

Но вместо этого Эмбер улыбнулась.

— Мы заняли тебе место! — сообщила она и потеснилась.

Я поставила на стол пластиковый пакет с едой, бросила рюкзак на пол и опустилась на скамейку. Слева сидела Эмбер, справа — Дункан Бродки. Я покраснела, когда наши плечи соприкоснулись. Вот уж не думала, что когда-нибудь окажусь с ним так близко. От Дункана пахло шампунем. Рукава его футболки были закатаны, золотистые волоски на руках блестели на свету.

Я вытащила сэндвич, поглядывая на соседа: на его растрепанные каштановые волосы, светло-серые глаза и чем-то привлекательные уши. Однажды на физкультуре Дункан отказался надевать шорты. «По идейным соображениям», — объяснил он мистеру Хаффу. Я еще тогда подумала, что в жизни ничего забавнее не слышала, хотя до сих пор не понимаю, что именно меня рассмешило.

— Как дела? — обратилась ко мне Эмбер.

На левом запястье у нее был тонкий серебряный браслет, на шее — серебряный кулон-сердечко, одета она была в розовую блузку и джинсы. В темных волосах блестели более светлые пряди. Я догадалась, что это мелирование. Интересно, мама разрешит мне его сделать? Ага, как же!

— Дату назначили? — поинтересовалась Эмбер.

Я сразу поняла, что имеется в виду бат-мицва.

— В октябре. А тебе?

— В июне, — сказала она. — Ты уже выбрала тему?

Я поерзала на узком сиденье.

— Наверное, у меня не будет темы.

На самом деле я абсолютно не сомневалась, что не будет. Однажды я заикнулась об этом при матери, мать выгнула брови и грозно переспросила: «Что-что?»

— Не будет темы? — Эмбер явно очень удивилась.

Я покачала головой.

— Хм. Странно. А я выбрала «Голливуд». Хочешь прийти?

Хочу ли я прийти на голливудскую бат-мицву Эмбер Гросс? Хотят ли мыши сыра?

— Конечно! — воскликнула я.

— Круто, — отозвалась она.

Я заметила, что Амели Рейли протирает ладони дезинфицирующим средством. Обычно я им не пользуюсь, хотя мама кладет его в пакет, но в этот раз достала и тоже протерла ладони. Я тихо ела и наблюдала за руками и лицами. Вокруг текла беседа. Высокие, щебечущие девичьи голоса обсуждали домашнее задание, футбольные турниры, подработку нянями, свитер из «Банана репаблик», на который скоро сделают скидку. Более низкие голоса мальчишек рокотали в ответ. Протирая яблоко рукавом, я заливалась краской каждый раз, когда Дункан шевелился или откусывал пиццу. Мой голос очень отличается от остальных девичьих голосов. Может, проблема именно в этом? Как бы я ни одевалась, как бы старательно ни выпрямляла волосы, я никогда не смогу общаться, как они. Стоит мне открыть рот, и разоблачение неминуемо.

— Эй! — Эмбер похлопала меня по плечу.

Интересно, она давно со мной говорит? Сколько времени ей понадобилось, чтобы сообразить: мне нужно видеть ее лицо? Я смотрела, как искрящиеся розовые губы произносят:

— Макси Райдер придет на твою бат-мицву?

Я на миг задержала дыхание и шумно выдохнула. Так вот в чем дело! Загадка разгадана.

— Не знаю, — откликнулась я. — Она сейчас занята. У нее летом съемки многосерийного телефильма, так что, возможно, она выехала на натуру.

— Понятно. — Эмбер взяла у меня оливку с голубым сыром.

У Эмбер французский маникюр. Надо бы выяснить, как такой делают.

— Но она ведь друг вашей семьи?

Видимо, я смутилась, потому что Эмбер добавила:

— О ней упоминает в книге твоя мама. В разделе «Благодарности». — Эмбер замолчала и уставилась на меня. — Ты ведь ее читала?

Я не успела ничего ответить. Дункан Бродки отложил пиццу.

— Твоя мама написала книгу?

Его тело было так близко, его губы почти касались моего уха… Я скорее чувствовала его слова, чем слышала.

Я кивнула и опустила взгляд на яблоко. Голоса за столом смолкли. Все головы повернулись ко мне. Если честно, мать написала целую кучу книг. Фантастические приключения из серии «Звездная девушка» под псевдонимом. Но по-видимому, речь шла о единственной книге, выпущенной под настоящим именем матери. Роман опубликовали, когда мне было три года.

— Это было давным-давно.

Все глаза устремились на Сашу Свердлоу.

— Книга называется «Большие девочки не плачут», — сообщила Саша. — Вы наверняка ее видели. На обложке нарисованы огромные сиськи.

Она растопырила пальцы перед собственной немаленькой грудью.

— А еще там мороженое с горячей карамелью, и вишенка из него скользит по бюсту. Книга о девушке, она любит парня, но он ее бросает, еще они трахаются, еще у нее кошмарный отец, который очень гадко с ней обращается, а потом выясняется, что ее мать — лесбиянка…

Дункан явно был впечатлен.

— Весьма пикантно.

Женщина с огромной грудью и мать-лесбиянка — звучит знакомо. Я поморщилась и отвернулась. Но Саша говорила так громко, что я все равно слышала каждое слово.

— А потом, — продолжала она, — героиня едет в Лос-Анджелес и встречает в казино герцогиню, и оказывается, что она беременна…