— Как только вы пересчитаете деньги, — ответил Оллер. — Можете начинать.

Я дошел до двадцать первой тысячи, когда Дил сказал:

— Бедный юноша не сомкнул глаз из-за этих денег.

— Какой юноша? — спросил я, чуть не сбившись со счета.

— Патрульный Франн. Вы помните Франна? Он надел на вас наручники.

Я кивнул.

— Он всю ночь переписывал номера банкнот, — продолжал Дил. — Пока нам не сказали, чем вы зарабатываете на жизнь. У вас в этом городе солидная репутация. Надеюсь, вам об этом известно?

— Нет, — я закончил двадцать третью тысячу и перешел к двадцать четвертой.

— Мы с Дилом работаем в отделе убийств и поэтому никогда не слышали о вас, — добавил Оллер. — Пока еще никто не требовал выкупа за труп.

— Это точно, — протянул Дил.

В молчании я пересчитал оставшиеся деньги и застегнул сумку на молнию.

— Ровно девяносто тысяч, — я подписал другой бланк, поданный мне Оллером.

— Если деньги все-таки будут переданы, вы скажете, что мы переписали номера банкнот? — спросил Дил. — В протоколе вашего ответа не будет. Я задаю этот вопрос из чистого любопытства.

— Нет, — ответил я. — Я ничего не скажу, но передам совсем другие банкноты.

— То есть станете сообщником воров?

— Не-а, — сказал неподатливый Кацуба и поплевал на окурок. — Имел я в виду это ваше небо. — Он посмотрел прямо перед собой, что-то представил себе и улыбнулся: — То ли дело... Едешь в танке — девчонки тебе молочко, цветочки подносят... А там, — Кацуба несколько раз ткнул большим пальцем вверх, в яркую майскую синеву, — тоска...

— В некотором смысле, да.

Никольский так и застыл с открытым ртом.

Дил кивнул.

Менджеридзе беспомощно развел руками.

— Вы не будете возражать, если мы с Оллером как-нибудь заглянем к вам и зададим несколько вопросов? Естественно, как свидетелю, а не подозреваемому в убийстве.

Курсанты онемели.

— В любое время, — я попытался улыбнуться.

— Убил!.. — завопил Никольский и повалился на землю. — Убил!

— Мы можем заехать не один раз, — заметил Оллер.

Он тут же вскочил, бухнулся перед Кацубой на колени и стал отбивать ему земные поклоны:

— А может, вы захотите повидаться с нами? Например, завтра в десять утра?

— Кормилец наш и поилец!.. Простите вы, Христа ради, нас, дурачков неученых!.. Простите, батюшка, все наши прегрешения, самоволки и невыходы на зарядки!..

— Вам нужны мои письменные показания?

— Совершенно верно.

— Прощаю, — сказал Кацуба.

— Где вас найти?

— Не держите злобы против верных рабов своих!

— Не держу.

— Вы знаете, где находится отдел убийств южного сектора?

— Пожалейте, отец родной, своих овечек заблудших!

— Да.

— Еще чего!.. — сказал Кацуба и встал.

— Приезжайте туда и спросите кого-нибудь из нас.

Вокруг стоял такой хохот, что с КП обратили внимание.

— Оллера или Дила?

— Кончай ночевать! — крикнул капитан Хижняк. — Первое звено — по машинам!..

— Карла Оллера или Френка Дила, — поправил меня Дил.

* * *

— Теперь я могу идти?

Над аэродромом стоял слитный гул.

— Несомненно.

Динамики на командном пункте искажали голоса находящихся в воздухе. Что-то бубнил в микрофон руководитель полетов.

Майрон Грин ждал меня у дверей Десятого участка.

Собрался уезжать «газик» с кухонным нарядом. Кацуба уже влезал в кабину.

— Кому тебе пришлось звонить? — спросил я, когда мы сели в машину и отъехали от тротуара.

— Кацуба! — крикнул ему генерал.

— Помощнику окружного прокурора и одному парню из муниципалитета, с которым я учился в школе.

— Слушаю вас, товарищ генерал!

Иногда мне казалось, что Майрон Грин сидел за партой с половиной американских чиновников. С другой половиной он общался в Йельском университете.

— Кому-нибудь еще?

— Не уезжайте. Разговор есть.

— Да, — кивнул Грин. — Прокейну.

— Слушаюсь!

— И что он сказал?

Кацуба захлопнул дверцу и не торопясь направился на КП. Но генерал сам пошел ему навстречу.

— Он озабочен случившимся.

«Газик» рыкнул и покатил в расположение школы.

— Я тоже.

— Чего там курсанты ржали? — спросил генерал.

— Он хочет тебя видеть.

— Да так, товарищ генерал... Пацаны. Что с них взять?

— Когда?

Генерал открыл перед Кацубой пачку «Казбека». Закурили.

— Немедленно, если это возможно.

— Скоро пополнение придет, — сказал Лежнев.

— Вообще-то, я чертовски устал.

Кацуба молчал.

— Он считает, что это очень важно, и я с ним полностью согласен.

— На сверхсрочную не надумал остаться?

— Почему?

— Никак нет, товарищ генерал.

— Потому что сегодня утром ему звонил человек, который хочет продать его дневники.

— В Крым поедешь? В Феодосию?

* * *

— Так точно.

Впервые с Абнером Прокейном я встретился днем раньше, в субботу, тринадцатого октября, в десять утра.

— Море... Дамочки, пижоны, командировочные, отдыхающие... — улыбнулся генерал. — И все такие морские волки? И все хотят плавать за волнорез?

— Так точно, — ухмыльнулся Кацуба.

— Вы моложе, чем я ожидал, — сказал он, крепко пожав мне руку. Зеленоватые глаза, широко посаженные по обе стороны крупного носа и с интересом разглядывающие меня, хорошо гармонировали с рыжеватыми, чуть тронутыми сединой, начавшими редеть волосами, узкой полоской усов над подвижным ртом и круглым подбородком.

— А ты их спасать будешь?

Он провел меня в просторный холл и открыл одну из дверей.

— Обязательно.

— Я думаю, нам тут будет удобно.

— И целый день в лодочке?

Мы прошли в небольшую комнату, то ли кабинет, то ли библиотеку. Два окна выходили на Семьдесят Четвертую улицу. Одну из стен занимали полки с книгами. На других висели картины, изображающие сельские пейзажи. У камина, в котором потрескивали горящие поленья, стояли два кожаных кресла. Обстановку дополняли письменный стол, заваленный книгами и бумагами, и большой глобус, стоящий на полу у окна, Прокейн подошел к электрической кофеварке и наполнил две чашечки.

— Так точно.

— Сливки и сахар? — спросил он.

— Только сахар.

— Мечта!.. — сказал генерал. — Черт с тобой... Насильно мил не будешь.

— Пожалуйста, присядьте.

Я выбрал одно из кресел у камина, он передал мне чашку и сел напротив.

— Не в этом дело, товарищ генерал, — уже серьезно сказал Кацуба. — Я тут уже одному человеку обещал...

— Я полагаю, мистер Грин ввел вас в курс дела.

— Он рассказал мне то, что знал, — ответил я. — Но не упомянул об одном важном обстоятельстве.

И в это мгновение со стороны расположения послышались истошные крики:

— Каком именно?

— Он не сказал о том, что вы по всей видимости лучший вор этого города.

— Товарищи! Товарищи!..

Прокейн холодно улыбнулся.

— Шесть или семь лет назад, работая в газете, вы интересовались моей особой, не так ли?

К аэродрому бежало несколько человек. Это были и курсанты, и офицеры, и техники.

— Да.

— Товарищи! Товарищи!

— Но, к удивлению, не написали обо мне ни строчки.

Мимо них, обгоняя и поднимая клубы пыли, мчался «виллис». В нем стоял дежурный по школе — молоденький лейтенант с повязкой на рукаве.

— Потому что я не нашел ничего, кроме слухов.

— Товарищи! — кричал он. — Товарищ генерал! Товарищ генерал!.. Товарищ генерал-майор!..

— А теперь вы хотели бы узнать некоторые конкретные факты?

«Виллис» затормозил в метре от генерала и Кацубы. Лейтенант выпрыгнул на землю и упал. Вскочил, хотел взять под козырек, но вместо этого схватил себя руками за голову и прошептал:

— Да.

— Товарищ генерал...

Прокейн повернулся к огню и задумался.

— Все!!! — крикнул генерал Кацубе.

— Ну что ж, мистер Сент-Айвес, — он широко улыбнулся, — будем откровенны. Я — вор.

Он метнулся на командный пункт, выхватил микрофон у руководителя полетов и закричал, шаря глазами по небу:

— Всем экипажам, находящимся в воздухе! На связи генерал Лежнев. На связи генерал Лежнев!.. Война окончена!.. Война окончена! Прием!

Глава 5

В ту же секунду из динамиков понеслось:

— Я — «третий»! Я — «третий»! Война окончилась! Нет войны! Вас понял!..

Первый раз Абнер Прокейн преступил закон в двадцать пять лет. Он служил в армии и украл грузовик с американскими сигаретами, чтобы продать их на черном рынке Марселя. Сигареты он продал некоему Кожемесу и, если бы не Кожемес, сейчас сидел бы в тюремной камере, а не в мягком кресле у камина. Так, во всяком случае, думал сам Прокейн, Кожемес научил Прокейна красть только деньги, причем у тех, кто не мог сообщить об этом в полицию. Каждой краже предшествовала тщательная подготовка. Информация о будущей жертве стоила недешево, но Прокейн никогда не скупился, так как выручка с лихвой окупала вложенный капитал.

— Я — «седьмой»! Война окончена! Война окончена!..

— Воровство ассоциируется у меня с живописью, — говорил он, глядя на один из пейзажей: обветшалый амбар, окруженный раскидистыми деревьями. — Оно вызывает у меня ощущение… завершенности.

— Это ваши картины? — спросил я.

— Я — «пятый»! Я — «пятый», войну закончил!!! Я закончил войну!.. «Жил на свете Джонни-подшкипер, плавал семнадцать лет!..» Война окончена!!!

Он кивнул. Я более внимательно всмотрелся в пейзаж. Прокейн рисовал летом, и ему очень точно удалось передать игру света и тени.

— Должно быть, эти дневники вам очень дороги, — сказал я.

— Всем на посадку! — закричал генерал в микрофон. — Всем на посадку!.. Садиться в очередности взлета! На посадку, мальчики! На посадку, пацаны мои!.. Ура-а-а!

— Скорее, это журнал, а не дневник, — заметил Прокейн. — Дневники ведут лишь девочки-подростки, и то до тех пор, пока реальность жизни не разрушит их розовые мечты.

И весь аэродром закричал «ура!». В воздух летели шлемофоны, пилотки, фуражки. Рты у всех были раскрыты в истошно-счастливом крике.

— И как выглядит ваш журнал?

Но в это время динамик радиостанции на КП закричал голосом Чеботаря:

— Это пять тетрадей по сто страниц каждая в черных коленкоровых переплетах. Такие можно купить в любом писчебумажном магазине.

— Я — «девятый»! Я не хочу! Я не кончил войну! Я — «девятый» — войну не закончил! Я еще должен... за отца, за всех!..

— Как это произошло?

— «Девятый», «девятый»!.. Спокойно!.. Война окончена!. — крикнул в микрофон генерал Лежнев.

По лицу Прокейна пробежала легкая улыбка.

На КП все замерли.

— Вероятно, я оказался в положении сапожника, дети которого бегают без сапог. У меня есть маленькая ферма в Коннектикуте, — он указал на картины. — Эти пейзажи я рисовал там. Прошлый уик-энд я провел на ферме, а вернувшись, обнаружил, что меня обокрали.

— Война окончена, — повторил Лежнев. — Кто «девятка»? Кто «девятка»? — закрутил головой Лежнев.

— Где вы держали тетради?

— Это Чеботарь! — крикнул капитан Хижняк.

— В старом сейфе. Его установил еще прежний владелец дома. Я уже давно собирался заменить его, но… — он пожал плечами.

Лежнев нажал кнопку микрофона и, сдерживая волнение, заговорил:

— Сейф взломали или открыли замок?

— «Девятый», «девятый»... Чеботарь, сынок... успокойся. Садись. Аккуратненько садись, Чеботарь. Ты же летчик, Чеботарь...

— Они открыли замок и через дверь вошли в дом без всяких трудностей.

— Разве у вас нет системы сигнализации?

Все на КП смотрели прямо в динамик.

— Есть, но вор сумел отключить ее. Или воры.

— Когда они позвонили вам? Почему-то мне кажется, что вор был не один.

— Не могу... — сказал динамик голосом Чеботаря. — Не могу.

— Мне тоже, — кивнул Прокейн. — В среду утром мужской голос известил меня о том, что я могу получить мой журнал в обмен на сто тысяч долларов. В качестве посредника он предложил вас и особо указал, что ваши услуги будут оплачены из этих ста тысяч и составят десять процентов от общей суммы. И добавил, что с вами я могу связаться через Майрона Грина. Меня это насторожило, так как я только что стал его клиентом, Дело в том, что я с большим недоверием отношусь к подобным совпадениям.

— Можешь, — твердо сказал Лежнев. — Уйди подальше, в сторону Майского... И заходи на посадку. Как понял?

— Полностью с вами согласен. А что он обещал сделать с тетрадями в случае вашего отказа?

И пауза.

— Он сказал, что передаст их в полицию.

— Вас понял... — упавшим голосом сказал динамик.

— Вы бы этого не хотели?

— Жду тебя, Чеботарь, — сказал Лежнев и положил микрофон.

— Нет, мистер Сент-Айвес, я этого не хочу, — он встал, взял мою пустую чашку и вновь наполнил ее ароматным напитком, не забыв положить кусочек сахара. — Я первый раз вижу профессионального посредника, — сказал он, передавая мне полную чашку.

Аэродром наполнился ревом садящихся машин. Все потонуло в этом страшном и победном звучании. Не было слышно ничего...

Не было слышно и как плакал старшина Кацуба, сидя на пыльной среднеазиатской земле, привалившись к пыльному старому «виллису»...

— Возможно, и в последний, — ответил я. — Мне еще не приходилось дважды встречаться с одним и тем же клиентом.

* * *

Эскадрилья чистила сапоги.

— Я хотел бы знать, существует ли в вашей профессии определенный моральный кодекс?

Эскадрилья подшивала белоснежные подворотнички.

Эскадрилья гладила гимнастерки и галифе...

— Так же, как и в вашей. Правила я устанавливаю сам и не требую их неукоснительного выполнения. В противном случае никто не стал бы прибегать к моим услугам. Но, если бы эти правила не охраняли интересы человека, который нанял меня, я бы тоже остался без работы. Пока на меня никто не жаловался.

Драила пуговицы и пряжки ремней смесью нашатыря с мелом...

— Я плачу сто тысяч долларов, чтобы уберечь от посторонних глаз подробности моей личной жизни.

Металась в поисках ниток. Клянчила иголки...

Я покачал головой.

Прикрепляла «птички» к погонам...

— Вы платите эти сто тысяч, чтобы не попасть в тюрьму. О том, что вы — вор, знают многие, но не могут этого доказать. А вот тетради это докажут. Я не могу дать вам обещание не заглядывать в них после того, как они окажутся у меня. Для этого я слишком любопытен. Но уверяю вас, что никому не расскажу о том, что я их прочту. Не знаю, удастся ли мне убедить вас поверить мне на слово, но другого выхода нет.

Сновала в диком возбуждении мимо дневального — то на улицу, то в казарму...

Из громкоговорителей, висевших на столбах у каждого барака, безостановочно лился вальс «Амурские волны».

— Я понимаю, — вздохнул Прокейн и взглянул на часы. — Уже десять сорок пять. Он сказал, что позвонит в одиннадцать, чтобы передать вам инструкции, — он помолчал. — Вы всегда работаете один?

Все двери были открыты. Офицеры в парадных кителях входили и выходили... Дневальный совсем запарился отдавать честь каждому. Зазуммерил телефон на его тумбочке. Дневальный схватил трубку:

— Теперь, да, — ответил я. — Дважды я пытался работать с напарниками, и оба раза неудачно.

— Первая эскадрилья... Дневальный курсант Тараскин! Вас понял. — И, отведя трубку в сторону, закричал: — Старшина Кацуба! Товарищ старшина, вас на КПП ожидают!

— Кожемес, француз, о котором я вам рассказывал, учил меня действовать в одиночку. Но предупреждал, что возникнут некоторые заманчивые проекты, от которых придется отказываться потому, что они непосильны для одного. Я помню, как он говорил: «Найди кого-нибудь и подготовь его к делу, как я нашел и подготовил тебя». Два года назад я последовал его совету. Теперь у меня есть помощники, мужчина и женщина. Они прекрасно знают свое дело. При необходимости вы можете рассчитывать на них.

— Иду! — крикнул Кацуба из каптерки.

— Буду иметь это в виду.

— Идет! — крикнул дневальный в трубку и положил ее на рычаг.

В молчании мы дождались телефонного звонка. Прокейн снял трубку, сказал: «Слушаю», — и тут же передал ее мне. Неизвестный на другом конце провода первым делом поинтересовался, есть ли у меня требуемая сумма.

Открылась дверь каптерки, и вышел Кацуба.

— Я ее достану, — ответил я.

... Из каптерки вышел Кацуба, какого никто никогда не видел! Он был в офицерском кителе с черными танкистскими погонами, на которых посверкивали маленькие золотые танки. На голове Кацубы сидела приплюснутая танкистская фуражка с черным бархатным околышем. И брюки у него были с красным, а не с голубым кантом!

Но что творилось на груди у Кацубы, потрясло всех, кто увидел его в эту секунду!

— Тогда слушай внимательно, а еще лучше запиши, что я тебе скажу.

Левая сторона начиналась с ордена Боевого Красного Знамени. Потом шли три ордена Славы — полный кавалерский набор! Медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». И еще какие-то медали...

Правая сторона кителя сверкала двумя орденами Отечественной войны и орденом Красной Звезды. Внизу, справа, гвардейский знак...

— Говорите.

Дневальному Тараскину даже дурно стало.

— На Девятой авеню, между Двадцатой и Двадцать Первой улицами есть прачечная-автомат, работающая круглосуточно. Ясно?

Бегущие останавливались, как подстреленные. Идущие замирали на месте.

— Да.

— Ты возьмешь одну из дорожных сумок с эмблемами авиакомпании и положишь в нее деньги.

Стоящие — вжимались в стены...

— Девяносто тысяч.

— Да, девяносто тысяч. Я даю тебе десять процентов от всей суммы. Это значит, что ты работаешь и на меня. Так?

По эскадрилье расползалась тишина. Только вальс «Амурские волны» из репродукторов...

Никольский вбежал в одних трусах с утюгрм в руке в казарму, увидел Кацубу и ахнул:

— Так.

— Мамочка!.. С ума сойти...

— Ты положишь деньги в сумку.

— Дежурный! — рявкнул Кацуба.

— В каких банкнотах? По пятьдесят, двадцать или десять долларов?

Дежурный по эскадрилье вытянулся перед Кацубой.

— По сто и пятьдесят, — ответил незнакомец. — Главное, чтобы они не были новыми. Ровно в три часа ты войдешь в прачечную. В пять минут четвертого положишь сумку в барабан одной из сушилок. Все равно, в какую. Там их шесть. Понятно?

— Слушаю вас, товарищ старшина, — ошалело доложил он, не отрывая глаз от груди Кацубы.

— Да.

— Чтобы порядок был в эскадрилье. Вернусь — проверю.

— В шесть минут четвертого ты бросишь в нее десятицентовик. Она будет крутиться двенадцать минут. Еще через минуту остановится единственная работающая сушилка. В ней ты найдешь пять тетрадей, завернутых в одеяло. Ты успеваешь за мной?

И Кацуба вышел из казармы под вальс из репродукторов.

— Конечно.

Он шел по территории авиашколы, и «Амурские волны» сопровождали его на всем пути.

— Тебе даются четыре минуты, чтобы убедиться, что тетради подлинные. Еще через минуту ты должен уйти. Тебя это устраивает?

Казалось, что его, Кацубу, было видно отовсюду: в этом авиационном царстве голубых погон и голубых околышей черная форма танкиста намертво приковывала к себе внимание.

— Вполне.

Ему козыряли и курсанты, и офицеры, провожая его потрясенными взглядами.

— И не вздумай класть в сумку нарезанную бумагу или ждать, пока остановится сушилка с деньгами.

Кацуба козырял в ответ и сосредоточенно приближался к КПП...

— Я не пользуюсь такими методами.

Проходная контрольно-пропускного пункта авиашколы — это будка с дежурным и телефоном, это большие голубые ворота с огромной железной «птичкой» и красной звездой — эмблемой военной авиации.

— Да, я знаю. Поэтому я и выбрал тебя. Но хочу предупредить, что я снял ксерокопии, они читаются ничуть не хуже оригиналов.

У ворот стояла и ждала Кацубу Наталья. Приодетая во все самое лучшее.

— И что вы собираетесь делать с копиями?

Рядом с будкой на деревянной скамеечке сидел выбритый Иван Никанорович — в пиджачке с двумя медалями, широченных галифе и ярко начищенных сапогах. На согнутой в локте руке Ивана Никаноровича висела хозяйственная сумка. Оттуда торчали горлышко бутылки, пакеты.

— Если получу деньги, то сожгу, если же нет — перешлю в полицию.

Иван Никанорович удерживался на скамеечке с большим трудом и мужественностью. Время от времени его начинало клонить в одну сторону, и тогда Наталья подходила к нему и сажала его прямо.

— А где гарантия, что копии не окажутся в полиции, даже если вы и получите деньги.

Иван Никанорович сразу приходил в себя и изумленно смотрел вверх, на репродуктор, из которого гремели «Амурские волны».

— Тебе придется поверить мне на слово, Сент-Айвес, — ответил незнакомец, и в трубке раздались короткие гудки. Я пересказал Прокейну полученные инструкции.

Через проходную вышел к ним Кацуба.

— А как насчет денег? Сегодня же суббота.

— Господи! — сказала Наталья. — Слава Богу!..

— Да, — кивнул Прокейн, — тут могут возникнуть некоторые сложности, но я все улажу.

Иван Никанорович обалдело уставился на Кацубу, наконец признал его и, превозмогая себя, встал со скамейки.

Я не спросил, как он собирается это сделать. Вероятно люди имеющие на своем счету несколько миллионов, могут достать сто тысяч в любое удобное для них время. Лично мне в эти дни, субботу и воскресенье, с большим трудом удавалось превратить в наличные чек в двадцать долларов. Возможно, Прокейн собирался их украсть.

— Ну, ты даешь, старшина!.. — сказал он и обнял Кацубу.

Кацуба притянул к себе Наталью и поцеловал ее как жену.

Глава 6

Неизвестно, сколько бы они так стояли, обнявшись все втроем, если бы не услышали мягкий нестройный топот сотен ног.

По дороге, ведущей к контрольно-пропускному пункту военно-авиационной школы, шел неровный строй бритоголовых военкоматовских мальчиков. Весенний призыв.

— Я передумал, — сказал я, когда мы пересекли Сорок Пятую улицу. — Я не могу ехать к Прокейну. От меня пахнет тюрьмой.

Их было человек полтораста. Одеты они были все скудно: ватники, майки, старенькие пиджачки, стираные отцовские гимнастерки, солдатские чиненые ботинки, тапочки, калоши. За плечами — самодельные сидора с остатками домашней провизии.

Грин недовольно хмыкнул.

Впереди строя, с портфелем в руке, гордо шел младший лейтенант авиации.

— Но ты же не был в тюрьме.

Открылись ворота КПП, и строй безостановочно стал вливаться на территорию авиашколы.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

Кацуба, Наталья и Иван Никанорович молча провожали новобранцев глазами. И когда за последним рядом этого строя ворота закрылись, все трое переглянулись и пошли в город.

— Но он ждет.

Только Кацуба один раз задержался и оглянулся.

— Майрон, не будем спорить.

* * *

Грин надулся, но остановил машину у «Аделфи».

... И увидел Кацуба свой танк, плывущий по зеленой российской траве, а из башенного люка по пояс торчал его стрелок — живой и очень веселый парнишка лет семнадцати. Он размахивал черным танкистским шлемофоном и кричал звонким и счастливым голосом: «Старшина-а-а!..»

— Спасибо за помощь, — я открыл дверцу и вылез из кабины.

* * *

— Не забудь позвонить Прокейну, — напомнил Грин.

Кацуба прикрыл глаза, а потом снова открыл... Но ничего больше интересного не увидел — ворота авиашколы были уже закрыты, и перед ним была только одна огромная железная «птичка», выкрашенная желтой масляной краской, да небольшая красная звездочка наверху...