Логово со стенками из ласкутушки! Да я бы спала на полу из железных плиток, как на ринге, и выходила бы на бой голодная и даже без двойного боевого гребня на хвосте, лишь бы мне отдали детеныша.
Детеныши сильно мешают жить. Хотя бы потому, что их приходится прикреплять к себе, пока они маленькие и беззащитные. Но я держу в памяти картинки: вот мы с детенышем купаемся, вот я учу его перекручивать силовой луч внутри правой или левой ноги, чтобы сбрасывать затупившиеся когти, вот я кормлю его. И все эти картинки вместе, если смотреть их одну за другой, делают меня мягкой, словно только что снесенное яйцо в голубоватой кожистой оболочке. Я понимаю, что ради этого счастья можно пройти сквозь пять или даже шесть десятков поединков.
То, что детенышей временно забирают, — правильно. Мы сражаемся за право быть с ними — мы, самки. Мы вкладываем в каждый бой свою любовь к ним, и зрители получают прекрасные поединки. Зато, когда нам возвращают детенышей, мы можем растить их в прекрасных поселках на берегах больших и теплых озер. Самое лучшее время в жизни любой самки — пока она растит своего детеныша.
А за что сражаются самцы — даже думать противно. Некоторые даже за генопыль. Таких на ринге видно сразу — и их ненадолго хватает. Тренер по идеологии может помочь им отрастить и закрепить тело, но когда в бою нужно срочно что-то в этом теле менять — их вялая мыслеплоть часами не твердеет!
Поэтому самцы нас боятся и не любят.
— Пойдем? — спросила Кристина.
— Пойдем, — согласилась я.
Кристина очень милая. Ей не приходится напоминать, что широкая дорожка от дверей зала к трону — только моя. Она всегда идет рядом со мной по правой или левой дорожке, которые гораздо ниже. И неудивительно — она тоже женщина.
Мы пришли в помещение, где можно работать со всеми удобствами. Там темно, сыро, однако мыслеплоть выходит не округлыми комками, а продолговатыми, и ее легче перегонять от мембраны к нужному месту. Там я легла на мягконовое ложе, оно немного прогнулось подо мной, я закрыла обе пары глаз и раскрыла память. Кристина запела.
— Свет — потоком, луч — клубком, сила — светом по спирали, сила будит искру плоти, искра плоти расцветает…
Во мне напротив мембраны зародилось ядро будущего комка мыслеплоти. Сперва это немного болезненно — как будто в тебя тычут очень тонким и острым клыком. Потом искра обволакивается, мыслеплоть нарастает. Главное — чтобы она не стала крепнуть в тебе, иначе очень больно выталкивать ее наружу. Я боли не боюсь, я ведь снесла яйцо. Ни одна самка, которая сделала это, боли уже не боится.
— Сила обретает плоть, сила обретает плоть… — повторяла Кристина. — Ничего сильнее в мире не бывает и не будет…
Я напряглась, выгнулась и выпустила довольно большой ярко-красный ком. Перевела дух и погнала его к правому бедру — лепить шипастую пластину доспехов. Теперь в песне-настройке временно не было нужды.
— Еще правее, — подсказала Кристина, когда из пластины полез ряд шипов. — Еще. Вот тут. Умница, Дизи. Проверь длину и оставь заготовки.
Это мы с ней здорово придумали — в ряду шипов отращивать и закреплять их через один и оставлять не-доросшие мягкие шипы. Когда в бою мне обломают основные, из этих заготовок я прямо на ринге могу сделать новые, а закрепить их несложно, там не так уж велика поверхность.
Кристина — замечательный тренер по мясу. Когда мы с детенышем уедем к озерам, я заплачу ей, чтобы она жила с нами.
— Я хочу, чтобы ты была моей подругой вечно, — сказала я.
— И я этого тоже хочу, — ответила Кристина. — А еще я иногда слишком боюсь за тебя. Когда кончится контракт, мы уедем вместе. Ты получишь своего детеныша, и мы будем жить у озера…
— Ага…
5
— Значит, ты согласен?
В голосе главного тренера не чувствовалось удивления. Он просто уточнял факт. Шарить в его голове, пытаясь определить причину этого спокойствия, не хватало времени. У меня сейчас были заботы поважнее.
— Да, — подтвердил я. — Принимаю вызов.
— Вызов Дизи из «Шоу победоносных»?
— На условиях, предложенных мне три дня назад.
— За это время они несколько изменились, — сказал главный тренер.
— Условия стали?…
— Боюсь, они стали для тебя менее выгодными.
Ну, эти штучки мне знакомы.
— В таком случае, — сказал я, — бой теряет для меня всякий смысл. Вынужден снова от него отказаться.
Присутствовавший при нашем разговоре Додик издал звук, здорово напоминающий кряканье болотного жабеныша.
Я ждал.
— Хорошо, пусть условия будут такими, как тебе хочется, — сказал главный тренер.
Я с шумом пропустил воздух через ноздри.
Все, теперь пути назад нет. В лучшем случае я уйду с арены навсегда, в худшем меня с нее вынесут мертвым. Выигрыша быть не может.
Я подумал, что, как ни странно, не боюсь смерти. Вечно прожить не удалось еще никому. Все на свете имеет начало. Все на свете рано или поздно заканчивается. И вот он, последний бой, до него уже рукой подать…
Хотя… Хотя… А что, если есть возможность несмотря ни на что его выиграть? Выиграть заранее проигранный бой?
Хм… Почему бы и нет?
Тренеры ушли, а я, даже не проводив их взглядом, отправился принять ароматическую ванну.
Надо было хорошенько обдумать вдруг пришедшую мне в голову мысль. Я должен был, что называется, обсосать ее со всех сторон. И торопиться не стоило. Тише едешь — дальше будешь.
Ванна уже была готова. Я опустился в теплую, приятно пахнущую фиоловой солью воду, сложил передние лапы на груди и взглянул на свое отражение в укрепленном на потолке зеркале.
М-да… Видели бы меня сейчас все эти многочисленные фанаты, привыкшие к чудовищу, которым я становлюсь, обрастая мыслеплотью. Скорее всего, сейчас они почувствовали бы разочарование. А то и презрение.
Голова не больше, чем у человеческого младенца, слабая, длинная шея, тонкие, почти без мускулов, конечности, округлое, вялое тело. Как может такое создание внушать страх, приводить в трепет рыком, быть пугалом маленьких детей и ничуть от них не отличающихся разумом зрителей боев мнемозавров?
Может. Если умеет правильно обрастать мыслеплотью, если умеет заставить ее жить, сделает частью тела, заставит на себя работать.
Я подумал, что если по-серьезному, то с мыслеплотью не все чисто.
Временами, особенно во время боя, возникало у меня ощущение, что она, эта броня, надежно предохраняющая от повреждений мое слабое тело, словно бы начинает жить своей жизнью, совершает какие-то действия, так, словно способна мыслить.
Если прикинуть последствия, то это страшная мысль. Мыслеплоть, способная совершать осмысленные действия. Пусть пока только для сохранения своего хозяина. А что дальше?
Вода была теплая, но я машинально поежился.
И ведь посоветоваться не с кем. Тренер сказал, что это не более чем небольшой бзик, ложное ощущение, продукт подсознания. А что, если не так? Вдруг что-то подобное ощущает каждый мнемозавр, выживший в определенном количестве боев?
Я вздохнул.
Потом говорили о том о сем, о разных обазинских делах. Мари услышала, как церковный колокол прозвонил одиннадцать раз. Она не заметила, как пролетело время! Она хотела было подкинуть в печь еще одно полено, но, окинув взглядом собравшихся, передумала. Нанетт клевала носом над своим вязанием, Жан-Батист выглядел усталым, Мелина терла глаза. Амели и Леон молчали с задумчивым видом и держались за руки, как и в начале вечера.
Не о том мне сейчас надо было думать. Совсем не о том. Лучше еще раз попытаться найти выход из безвыходной ситуации. Безвыходной? Честно говоря, один выход из нее есть. Он просматривается сразу. Моя смерть. И я, согласившись на поединок с самкой, его только что выбрал. Как и положено настоящему самураю.
— Думаю, нам пора прощаться! — мягко сказала Мари. — Камилла и Мелина обычно в это время уже спят. Огромное спасибо вам всем, что пришли! И мне очень жаль, что Нанетт вдруг стало плохо. Она нас так напугала, правда?
Вот только я не самурай. Я гастарбайтер-боец, и наш кодекс несколько отличается от самурайского. Нам не обязательно в любой ситуации выбирать дорогу к смерти. Нам позволительно пытаться выжить, даже в ситуации, в которой это вроде бы невозможно.
Гости закивали, причем некоторые из них — с улыбкой. Потом, выразив хозяйке дома благодарность за прекрасный вечер, стали прощаться.
Итак, начнем сначала.
— Нам было очень весело, мадам Мари! — заверила ее Жаннетт. — Хотите, я помогу вам помыть посуду?
Вызов на поединок.
— Не беспокойся об этом! Посуда подождет до утра. Я успею здесь прибрать до мессы.
Я его принял. А принял, поскольку получил сообщение от правителей… от своих хозяев. К чему лукавить? Я их собственность, я их раб, я принадлежу им с потрохами, и незачем наводить тень на плетень. Так вот, хозяева сообщили, что их война может закончиться. Осталось только одно, последнее, генеральное сражение. Оно все и решит. А для того чтобы его выиграть, конечно же, нужны деньги. Много денег, гораздо больше, чем я зарабатываю обычно. Кстати, некие доброхоты поставили их в известность о том, что возможность заработать эти деньги у меня есть. Надо лишь принять участие в некоей схватке. Просто за участие в ней, независимо от исхода, будет заплачена огромная сумма.
Нанетт и девочки ушли спать, как только закрылась дверь за последним гостем. Вскоре дом погрузился в тишину. Мари погасила керосиновую лампу и, напоследок еще раз осмотрев кухню, в которой прошел этот неспокойный вечер, вышла.
Как обычно по вечерам, Мари поочередно зашла в комнаты дочерей, чтобы поцеловать их перед сном. Уже стало обычаем, что сначала она заходила к Камилле. Девочка ждала ее, лежа в постели и натянув простыню до подбородка.
Так вот, они, мои хозяева, приказывают мне принять вызов, чем бы это мне ни грозило. Даже проиграв эту схватку, я заработаю столько денег, что это даст им возможность закупить вооружение, гарантирующее победу. Причем в том случае, если я сумею, заработав так необходимые им деньги, каким-то чудом еще и выжить, они обещают дать мне полную свободу. Отпустить на все четыре стороны.
— Доброй ночи, дорогая! — сказала Мари ласково. — Тебе понравились наши посиделки? По-моему, все прошло хорошо. А ты как думаешь?
В общем, добрые дяденьки, нечего сказать.
— Я тоже так думаю, мам! — отозвалась девочка. — Больше всего мне понравилось, как мы пели все вместе. Но когда бабушка стала задыхаться, я испугалась. И я еще что-то хочу тебе сказать…
Что печально, не выполнить их приказ я не мог. А выполнив его, я почти наверняка умру. Или?…
Мари внимательнее посмотрела на дочь. На освещенном розовым светом прикроватной лампы личике Камиллы отразилось беспокойство.
Как провести этот бой и выжить? Как свести его хотя бы к ничьей?…
— Что-то случилось, дорогая?
Я слегка прикрыл глаза.
— Будет лучше, если я расскажу тебе не откладывая! Это касается Мелины. Когда я поднялась наверх, чтобы позвать их с Мадлен, я услышала чей-то громкий голос. Когда я вошла в комнату, то увидела, что Мадлен готова расплакаться, а у Мелины… У нее был такой странный вид, словно я застала ее за чем-то нехорошим… Но она ничего не захотела мне рассказать.
Мечты о свободе… Зачем мучить себя мыслями о невозможном? Не лучше ли попытаться прикинуть, остались ли у меня в этом мире незавершенные дела? А все прочее отнести лишь к разделу беспочвенных мечтаний, на которые просто не имеет права мнемозавр моего возраста и с моим опытом. Не стоит верить в древнюю сказочку о самце и самке, которых все-таки заставили драться, а у них хватило самообладания в самый разгар схватки скинуть с себя мыслеплоть. Поскольку продолжать сражение без нее они не могли, а наращивание новой потребовало бы слишком много времени, судьям якобы ничего не осталось, как признать ничью.
Первой реакцией Мари было удивление, потом она на несколько секунд задумалась. В памяти всплыли слова матери-настоятельницы. Наверняка пожилая монахиня знала, о чем говорила, обращая внимание Мари на сложный характер девочки.
Мари вздохнула, взяла Камиллу за руку и сказала серьезно:
Как же… Нет, на подобные чудеса рассчитывать нечего. Особенно если учесть, кто у меня в противницах. Молоденькая самочка, по сути дела, еще толком не представляющая, чем на самом деле является ремесло гастарбайтера-бойца. Ее свели в нескольких боях со слабыми противниками, и она, легко их выиграв, поверила в свою исключительность. Вот нарвется на опытную и сильную самку, и та из нее легко сделает винегрет. А тренеры, получив премию, возьмутся за очередную дуру. Причем, возможно, это случится уже очень скоро. Но сейчас…
— У Мелины нелегкий характер, дорогая. Мать Мари-де-Гонзаг меня предупреждала. Ты не знаешь, как это больно — расти, не имея семьи. Лишения по-разному сказываются на характере. Удочеряя Мелину, я понимала, что мне придется учить ее терпению, доброте… Только времени под силу залечить тайные раны! Ты хорошо сделала, что рассказала мне об этом, Камилла! И не вздумай ни в чем себя упрекать. А теперь спи спокойно…
Опять я не о том думаю. Я выполнил приказание своих хозяев и принял бой. Теперь настало время подумать о себе, о том, как спасти свою шкуру. И нечего забивать голову мыслями об этой глупой соплюшке…
Камилла закуталась в одеяло, поправила под головой подушку. Мари нежно ее поцеловала и вышла.
Хотя… хотя… а почему и не подумать?
Перед дверью комнаты Мелины она остановилась, но через пару секунд решилась и вошла. В комнате царил мягкий полумрак, который едва рассеивал свет ночника. Мари купила его в скобяной лавке два дня назад, потому что Мелина с трудом засыпала в темноте. На кровати угадывалась детская фигурка.
Что бы сделал на моем месте настоящий политик из прошлого Земли? Кто-нибудь вроде Черчилля? Он бы учел все факторы.
— Ты спишь? — спросила она.
Какие?
— Нет! — раздался голос из-под атласного одеяла.
Ну, например, те, из-за которых этот бой для меня невыгоден. Мою противницу хорошенько психологически обработали, и она ненавидит всех самцов. Тут я ничего поделать не могу. За оставшееся время доказать ей, что она ошибается, нет никакой возможности.
— Я пришла пожелать тебе доброй ночи, моя крошка! — сказала Мари, подходя к кровати.
Что остается?
Она присела на кровать и отвернула край одеяла, чтобы поцеловать девочку. Она очень удивилась, обнаружив, что лицо у Мелины мокрое от слез.
Второй фактор. Ребенок.
— Мелина, что с тобой? Дорогая, почему ты плачешь?
И вот тут я кое-что могу сделать, поскольку с ним не все чисто. Как к месту пригодился мне некий факт, обнаруженный в памяти тренера…
— Мне страшно, мама Мари! Скажи, это правда, что волк-оборотень может войти в дом?
Я поднял морду, взглянул в висевшее на потолке зеркало и сам себе подмигнул. Да, вот он, единственный шанс свести драку к ничьей. Он самый.
Мари погладила девочку по щеке. Ей следовало бы догадаться, что россказни Нанетт напугают девочку, которая и так боялась темноты. Мелина казалась как никогда маленькой. Ей с трудом можно было дать девять лет, не то что двенадцать.
Мораль? А думали ли о морали мои хозяева, спокойно отправляя меня на возможную смерть? Им, видите ли, надо было во что бы то ни стало выиграть войну. Как будто какую-нибудь войну можно и в самом деле выиграть раз и навсегда…
— Конечно нет, мое сердечко! Нанетт пугает нас своими историями, но ты ей не верь! Здесь ты в полной безопасности. И потом, ты взрослая девочка, тебе ведь уже двенадцать. Ты должна научиться держать себя в руках!
Самка?
Мелина схватила руку приемной матери и крепко ее сжала. Задыхаясь, вздрагивая от нервного плача, она призналась жалким голоском:
Что ж, у меня нет выбора. Я спасаю свою жизнь и, если выживу, получу не только ее, но и свободу. Самке же смерть не грозит в любом случае. Более того, сразившись со мной вничью, она останется на арене, а вот мне все равно придется уйти.
— Я еще хочу сказать тебе, мама Мари… Я сегодня была не очень послушной… И мне стыдно!
Да, я впервые опущусь до махинаций. Но и случай уникальный. Слишком многое стоит на кону. Кстати… Если я все-таки выживу, если получу свободу… то почему бы мне не получить вместе с ней еще и некую сумму наличными, чтобы не просить подаяние на улице? Особенно если учесть, что, согласно кодексу гастарбайтеров-бойцов, все заработанные мной деньги принадлежат моим хозяевам.
— Это правда так важно, Мелина?
Что останется мне?
— Да! Может, ты не захочешь, чтобы я была твоей дочкой…
Я мрачно улыбнулся.
При виде такого отчаяния сердце у Мари сжалось. Девочка не разыгрывала перед ней комедию. Она обняла Мелину и прошептала ей на ухо:
Все верно. Если не позаботишься о себе сам, никто о тебе не позаботится. Простой, не нуждающийся в доказательстве жизненный закон.
— Тебе станет легче, если ты все мне расскажешь! А потом мы об этом поговорим.
Еще мне нужна помощь, существенная помощь, хотя бы по части информации. Один я со всем не справлюсь.
— Сначала я не послушалась тебя, когда бегала в скобяную лавку утром. Я не надела ни пальто, ни шарфик.
— А потом?
И значит, немного погодя мне придется вылезти из ванны и связаться по гиперговорилке с неким типом по имени Телланус. О нем ходит слава, что он может безошибочно угадать исход любого поединка. Чудес на свете не бывает, и, значит, подобное невероятное везение можно объяснить только одним образом. Каким именно, догадаться нетрудно.
— Я побежала к фонтану и перед окнами приюта показала им всем язык. Я знаю, что это плохо, но я была так рада, что больше там не живу… Мне хотелось отомстить!
6
Мари покачала головой. Буйный темперамент Мелины совсем не соответствовал ее внешности. Неужели за ангельским личиком скрывается дьяволенок?
Это было самое обычное интервью. Ритуал перед боем, с традиционными вопросами и ответами.
— Отомстить? Но за что, дорогая? Если бы не монахини и приют, кто знает, что бы с тобой стало? Ты права, это плохие поступки. И я тобой недовольна.
— Что вы можете сказать о режиме ваших тренировок?
Мелина снова заплакала, прижавшись к Мари, которая продолжала ее гладить, вопреки своим строгим словам.
— Он наилучший из всех возможных. Благодаря ему я сейчас в превосходной форме.
— А потом я была злой с Мадлен! — продолжала, рыдая, девочка. — Я говорила ей разные плохие вещи… Что у нее нет папы, что мама Тере не по-настоящему ее удочерила…
— Откуда тебе это известно? — спросила озадаченная Мари.
— Намерены ли вы удивить своих фанатов новыми, оригинальными приемами?
— Я слышала, как ты говорила об этом с доктором вчера… Я слушала под дверью…
— О да! У меня есть кое-что в запасе, и я надеюсь удивить не только зрителей, но и еще кое-кого. Сильно удивить, мощно удивить, костедробильно удивить.
Мари легонько отстранила девочку и заглянула ей в лицо. Мелина умоляюще смотрела на нее, глаза ее расширились от ужаса.
— Что вы можете сказать о своем противнике?
— Мама Мари, прошу, прости меня, я не знаю, почему я такая плохая! Я не могу себя сдержать! Мадлен — она очень хорошая! И ты, и Камилла… А у меня так не получается. Скажи, ты ведь меня не отдашь обратно?
— Он жалок. Выживший из ума старик, которому осталась только одна дорога: с недолгим посещением богадельни прямиком на кладбище. Там его уже ждет могильная плита с надписью «Ничтожество».
— Успокойся, — тихо сказала Мари. — Я не сержусь и не собираюсь выставлять тебя за дверь. Не забывай, ты теперь моя дочь! Мелина, удочерение ребенка — это не игра и не каприз. Отныне ты никогда не будешь одна, и я буду о тебе заботиться, пока ты не станешь взрослой. Ты страдаешь от своей злости, завидуешь Камилле и Мадлен, но ведь их воспитывали по-другому, чем тебя! Я помогу тебе, дорогая! Я не хочу, чтобы ты боялась. Подожди, я через минуту вернусь!
— Каков ваш выигрыш от этого боя? Вам было обещано что-то виде награды, если вы победите, кроме денег?
Мари вышла, прошла в свою спальню и порылась в ящике комода. Ей нужно было найти то, что помогло бы успокоить девочку. Идея пришла к ней внезапно, простая и великолепная. Она вернулась в комнату Мелины с улыбкой на лице. Девочка ждала ее, дрожа от волнения.
А этот вопрос откуда взялся? Не было его в списке, и тот, кто его задал, самым злостным образом нарушил ритуал.
Мгновение, превратившееся в, казалось, бесконечную паузу, в течение которого я наблюдала, как два распорядителя со стеклянными глазами надвигаются на нарушителя, наверняка для того, чтобы его увести с конференции.
— Посмотри, я принесла тебе то, что всегда будет тебя оберегать, — и от волка-оборотня, и от печали! — сказала она. — Первый подарок — фотография, которую мне самой подарила мать-настоятельница Мари-Ансельм, она управляла приютом до матери Мари-де-Гонзаг. Мне тогда было тринадцать. Ты наверняка узнаёшь эту Мадонну! Это статуя Богородицы с Младенцем, та самая, что стоит в приемной. Теперь эта фотография твоя. Ее место будет на столике у твоего изголовья. Когда почувствуешь, что тебе хочется быть злой, скорее попроси Мадонну прийти тебе на помощь. И вот увидишь — ты не осмелишься ослушаться или насмехаться над подружками… Эта фотография много для меня значит. Надеюсь, она станет дорога и тебе…
Кто он? Может, его подослали конкуренты? Если так, то его нужно примерно наказать. Вот только толку-то с этого? Вопрос уже задан, и на него нужно отвечать.
— А второй подарок? — спросила Мелина, грызя край простыни.
Что именно? Что можно именно мне ответить на такой вопрос? И, кажется, он связан с какими-то воспоминаниями…
— Это — портрет твоей мамы. Помнишь, я рассказывала тебе о ней в тот день, когда привела тебя домой? Она была моей подругой, названной сестрой. Думаю, если мы поставим ее фотографию возле твоей кровати, с тобой никогда не случится ничего плохого!
Я вспомнила. Это было несколько недель назад. Тогда мы разговаривали с Кристиной.
Фотография матери! Мелина приподнялась, опираясь на локоть, и, нахмурившись, стала рассматривать лицо своей настоящей матери. Мари видела, что девочка задрожала, что ее губы приоткрылись, когда она впилась глазами в лицо Леони.
О чем именно?
— На этой фотографии ей двадцать лет. Мы тогда еще жили в «Бори», в Шаранте. Скоро мы с тобой там побываем. Это фото сделал один фотограф из Шабанэ. По такому случаю Леони распустила волосы и надела новое платье.
— Чуть не забыла, — сказала Кристина. — По условию контракта, тебе раз в полгода нужно проводить полное обследование. Мы и так опоздали.
— Какая она была красивая! — пробормотала Мелина. — Значит, это — моя мама… Настоящая…
После этого мы поехали в медицинский центр, причем уже в четвертый раз.
Своим маленьким пальчиком девочка обвела лицо на фотографии. Это был трогательный и в то же время очень печальный жест. На лице Мелины играла задумчивая улыбка.
Там все были готовы к моему появлению — лишних людей я в коридорах не встретила. Только я и моя охрана. Она была нужна для того, чтобы оберегать меня от фанатов, и не только от них. Кто-то из помощников конкурентов мог выкрасть куски моего боевого тела и скопировать.
— Да, твоя настоящая мама! — сказала Мари, которая едва сдерживала слезы. — Мелина, я уверена, Леони хотелось бы, чтобы ты была славным ребенком, послушным и неленивым. Были времена, когда она помогала мне с моими детьми, по-моему, даже кормила Камиллу из бутылочки.
Да, да, уже появились соперницы, пытающиеся перенять мои приемы. А идею заготовок мы не для того разрабатывали с Кристиной, чтобы она растеклась по всем шоу! Своими бы когтями разодрала всех воровок!
Мелина попробовала представить эту красивую молодую женщину с фотографии живой и разговаривающей с Мари. И с ребенком на руках…
Я сбросила плоть, убедилась, что она уничтожена, и позволила пристегнуть себя к медицинскому креслу…
Улыбка ее мгновенно исчезла, с искривившихся губ сорвался горестный вздох. Вот если бы она была тем ребенком, которого сейчас представила! Девочке страстно захотелось войти в фотографию, чтобы встретиться с матерью прежде, чем она исчезнет. Все могло бы быть по-другому: ей бы не пришлось расти в приюте и никогда бы она не мечтала о другой матери! Это было так несправедливо…
Потом Кристина сказала, что мой мобиль подан, нужно только быстро проскочить по коридору к заднему входу. Мы и поспешили, но задний вход был в непривычном месте — к центру пристроили еще крыло, и нам пришлось через него проскочить почти бегом.
— Почему она умерла? — спросила она.
И тут случилось что-то странное.
Девочке не стоило знать эту часть истории. Мари поцеловала ее в мягкую, слегка влажную щеку и ответила ласково:
В стене, открывшейся за поворотом, была дверь. Оттуда шло ко мне маленькое и жалкое существо. Оно было втрое ниже меня и вдвое тоньше. Совершенно беззащитное существо детского светло-зеленого цвета. Такого цвета бывают только малыши сразу после того, как вылупятся из яйца. Потом они довольно быстро начинают выпускать коричневую мыслеплоть, чтобы слиться с землей и камнями. А потом уже учатся делать мыслеплоть разных цветов, осваивают боевые приспособления.
— Она была очень больна. Леони больше не с нами, но я уверена, она оберегает тебя, будучи на небесах, потому что ты — ее ребенок. А теперь спи! И пообещай мне одно: если когда-нибудь тебе захочется сделать глупость или стать злой, беги скорее ко мне и скажи об этом. Договорились?
— Дизи, Дизи, стой! — закричала Кристина.
— Обещаю, мама Мари! Ты такая добрая! Я очень тебя люблю.
Я обернулась и увидела, как она бежит ко мне, размахивая руками.
Мелина вздохнула, и ее маленькое тело, до этого момента свернувшееся калачиком, выпрямилось и расслабилось. Она повернулась на бок, положила руки на колени Мари и, зевая, улыбнулась. У нее закрывались глаза. Мари некоторое время сидела с ней рядом, растроганная и задумчивая. Ей придется нелегко, в этом мать Мари-де-Гонзаг оказалась права. Этой девочке понадобится помощь, чтобы обуздать неосознанное желание мстить. Но супруга доктора Меснье была убеждена, что в глубине души дочери Леони прячутся сокровища доброты.
— Стой, не оборачивайся! Стой, как стоишь! — вопила она.
Время поможет ей превозмочь свои слабости, но жизнь в семье между Мелиной, наделенной таким сложным характером, Нанетт с ее «настроениями», Камиллой, растущей и задающейся все большим количеством вопросов, и Адрианом, который все еще сохранял дистанцию по отношению к новому ребенку в доме, обещала быть непростой. Когда дыхание девочки стало ровным, Мари на цыпочках вышла из комнаты.
— Но там детеныш! — Вдруг я поняла важную вещь. — Может быть, это мой детеныш? Я заберу его и узнаю!
Наконец и она ляжет… Уставшая, она все же нашла в себе силы прошептать: «Моя Леони, я обещаю тебе оберегать твою дочь и любить ее, как люблю своих собственных детей, до конца моих дней…»
— Нет, нет, стой, не оборачивайся, это не твой детеныш! Ф-фух! — Она подбежала. — Пойдем, машина ждет, а потом я отвезу тебя туда, где ты получишь замечательную трапезу. Мне прислали классные стимуляторы массы! После этой трапезы твои бедра станут вдвое толще!
— Но я хочу обнюхать детеныша.
— Это не твой детеныш. Он сюда случайно забрел.
— А где же тогда мой?… — Тут я стала вспоминать: — Одиннадцать или двенадцать трапез назад ты сказала, что его привезут сразу после боя с Донни Бей. Он тогда мне мешал тренироваться, и его забрали. Я одолела Донни, но потом было что-то… что-то было… я не помню! Я перестала думать о детеныше! Кристина, ты, наверно, не знала, что его привезли!
Глава 16 Выбор Поля
Я резко повернулась и увидела маленького, светло-зеленого, совсем без мыслеплоти детеныша.
— Иди сюда! — позвала я. — Иди ко мне!
4 августа 1948 года
Мари под руку с Адрианом вошла во внутренний дворик аббатства. В синем атласном платье и кокетливо сдвинутой набок соломенной шляпке, она по привычке двигалась довольно быстро. Супруг согласился пойти с ней вместе на благотворительную ярмарку, устроенную монахинями. Этот ежегодный праздник стал событием регионального масштаба, а аббатство славилось высоким качеством своих товаров.
И побежала к нему.
Исключительный случай — все семейство Меснье было в полном сборе. Лучившаяся радостью Мари обернулась, чтобы удостовериться, что все ее дорогие и любимые рядом. Стояла прекрасная погода, которая гармонировала с радостной атмосферой ярмарки, развернувшейся на открытом четырехугольном участке, ограниченном со всех сторон аллеями. В центре возвышался фонтан. Его прозрачная прохладная вода стекала в монолитный бассейн диаметром около трех метров. Питаемый небольшим источником, в давние времена этот бассейн служил монахам умывальней. Иссушающее августовское солнце серебрило шиферные крыши зданий аббатства, окружавших, подобно защитным крепостным стенам, место, где расположились продавщицы.
— Стой, дурочка, стой! — крикнула Кристина, но я и сама поняла: что-то не так. От детеныша не шла струя запаха.
Свои столики под полотняными навесами сироты и ученицы аббатской школы расставили на лужайке. Все девочки улыбались, и все же за их улыбками угадывалось напряжение — все они осознавали важность события. Сегодня им предстояло пережить свой «момент славы», которого они ждали несколько долгих месяцев.
Струю запаха выпускают матери и дети, чтобы найти друг друга, или самцы и самки в брачный сезон. Наверно, детеныш не понимал, что я его мать. Но он же бежал ко мне!
Монахини тоже радовались происходящему. Благотворительная ярмарка была для них не только возможностью продемонстрировать работу своих подопечных, но и своего рода развлечением. К тому же удачная ярмарка означала дополнительные поступления в бюджет их благотворительного заведения.
Я остановилась. Тут же остановился детеныш.
Жители городка встречались перед прилавками, здоровались, обменивались новостями. Отовсюду звучал детский смех, то здесь то там образовывались группки «по интересам».
— Это такая игрушка, — догнав меня, объяснила Кристина. — Это картинка на стене. Это для детенышей! Живая картинка, понимаешь? Они же любят игрушки!
Мари наслаждалась этим прекрасным днем и ощущением полноты жизни, которое не оставляло ее вот уже несколько месяцев. За это время она поняла, что Мелина — не настолько «трудный ребенок», как она боялась, — все их конфликты быстро исчерпывались. Сейчас девочка в нетерпении перескакивала с ноги на ногу. Она искала подходящие слова, которые помогут убедить Мари отпустить ее погулять по ярмарке одну. Пара минут — и благовидный предлог был найден.
— Нет, это не игрушка! — закричала я и затопала.
— Мама Мари, можно я пойду поздороваюсь с Денизой и Одетт?
— Дизи, Дизи! Сбегутся люди, увидят тебя!.. Бежим скорее!
— Конечно, дорогая! Только не отвлекай их, если девочки заняты!
Кристина с неожиданной силой потащила меня за собой.
— Погоди, — остановил ее Адриан. — Вот несколько су, можешь что-нибудь себе купить.
Что-то случилось со мной — я не могла сопротивляться! Я рыдала и брыкалась, но сила не возвращалась. Пришлось подчиниться.
— Спасибо, папа Адриан! — пробормотала Мелина и затерялась между посетителями ярмарки.
Когда мы оказались в автомобиле, она села против меня.
С зимы она практически не подросла, оставалась все такой же миниатюрной, и ей все так же нельзя было дать больше девяти лет. Адриан прописал ей общеукрепляющие средства, но результат заставлял себя ждать.
— Прости меня, Дизи, — тихо сказала Кристина. — Я правда тебя очень люблю. Но ты же подписала контракт…
Если забыть о мелких повседневных заботах, Мари была счастлива и постоянно благодарила Провидение за все хорошее, что было у нее в жизни. С мужем отношения у них были прекрасными, дети дарили столько радости! Она украдкой посмотрела на Камиллу, очень симпатичную в белом платье с рисунком из розовых цветочков. В свои пятнадцать она уже расцвела и обещала стать красавицей. Поль и Лора немного отстали. Молодая женщина толкала перед собой коляску со своим первенцем — маленькой трехмесячной Люси. За ними следовали Лизон и Венсан, тоже с детской коляской. Их сын Пьер, родившийся в марте, что-то радостно лепетал, глядя на разноцветные, трепещущие на ветру полотняные навесы над прилавками. Чуть дальше шла Матильда, держа за руку Бертий и Жана, которые были рады поездке в Обазин.
— Ничего я не подписывала!
— Когда мне предложили быть твоим тренером, я попросила все документы. Ты подписалась, Дизи. Сперва — весь совет ваших старейшин, а внизу — ты.
Мать Мари-де-Гонзаг, заметив Мари, поспешила ей навстречу:
— Это контракт между советом старейшин и вашими хозяевами шоу, так всегда делается, — объяснила я. — Они отвечают за меня и получают деньги. Моя подпись ничего не значит!
— Дорогая Мари! Вы пришли со всем семейством, ну, почти со всем…
— Так ты его не читала? — догадалась она.
— Здравствуйте, матушка! Увы! Нанетт не захотела идти с нами! Она все время на что-нибудь жалуется. Сегодня — на сердце, как в тот достопамятный зимний вечер посиделок… завтра — на боль в колене. Но Адриан, когда осматривает ее, не находит ничего серьезного. Бедная, она не сможет насладиться праздником… Я устроила ее в саду под зонтиком.
— Я его просмотрела…
— Не сомневаюсь, что вы заботитесь о ее удобстве! С вашим-то добрым сердцем! А что касается нашей славной Нан, скажу вам, характер у нее не сахар!
— Дизи, ты расписалась в том, что для пользы шоу позволяешь воздействовать на свою психику. Я думала, ты знаешь…
Монахиня поочередно склонилась над колясками, чтобы полюбоваться личиками младенцев.
— Зачем нужно воздействовать на мою психику?
— А вот и наши Люси и Пьер! — тихо проговорила она. — Они — двоюродные сестра и брат, верно? Думаю, через несколько лет им будет весело играть вместе. Да благословит их Господь…
Она ответила не сразу.
Мари задумчиво улыбнулась. Как быстро летит время! Незаметно выросли ее дети, и вот они уже, в свой черед, стали родителями… Подумать только, она — бабушка четверых малышей! Однако она совсем не чувствовала себя старой, наоборот! Во втором браке она, казалось, помолодела. Любовь способна творить чудеса… Легкий ветерок подхватил прядь ее волос, и она ее машинально пригладила.
— Чтобы ты была самым сильным и непобедимым бойцом, Дизи, только для этого. То, что ты видела там, в центре, заложено тебе в память… это оно и есть — воздействие… Это все очень сложно! Не спрашивай, прошу тебя! Потом, после боя с Заком, ты все узнаешь.
— Я не вижу Мелины! — удивилась мать-настоятельница.
— Это будет мой последний бой? — тупо спросила я.
— Она захотела поздороваться с подружками, — пояснила Мари. — Ей всегда трудно усидеть на месте. И с самого утра она радовалась, что мы идем на ярмарку!
— Я думаю, да.
— Надеюсь, она не доставляет вам слишком много хлопот? — обеспокоенно спросила мать Мари-де-Гонзаг. — Она такая непоседа!
— И тогда мне вернут детеныша? Он больше не будет мне мешать одерживать победы?
Она отвернулась.
— Никаких хлопот, не беспокойтесь, матушка! Правда, я была бы рада, если бы она лучше училась. По вечерам я занимаюсь с ней, но она плохо усваивает материал.
— Не вернут?! Но для чего же я тогда дерусь?
С лукавым видом Камилла вставила свое слово:
— Ох, Дизи, если б я знала, для чего мы все деремся…
— Ну что ты, мам! У Мелины прекрасная память, особенно если надо запомнить слова песенки, которая звучит по радио! Она знает назубок тексты большинства модных песен этого года!
— Ответь.
Мать Мари-де-Гонзаг улыбнулась, но ничуть не удивилась. Она сказала Мари:
— Да вернут! После этого боя все будет просто замечательно, а поскольку ты его гарантированно выиграешь, то тебе осталось лишь немного потерпеть. Самую капельку. Вот будет бой, потом еще одно обследование, а потом тебе отдадут детеныша… Ты мне верь, главное — верь…
— Девочка совсем не изменилась! Если нужно было разучить текст роли для пьесы или скетча, она показывала себя прилежной и схватывала все на лету. А вот уроки истории и грамматики казались ей ужасно скучными, и услышанное совершенно не задерживалось в ее красивой головке. Ну а теперь я вас оставлю. Вы наверняка хотите прогуляться вдоль прилавков. Маму Тере вы увидите не раньше чем через час, она показывает аббатство группе туристов. По-моему, парижанам…
Мать-настоятельница удалилась, величественная в своих просторных черных одеждах. Семья Меснье продолжила прогулку и через несколько метров столкнулась со своими добрыми друзьями Ирэн и Мари-Эллен Дрюлиоль: обе в праздничных нарядах гуляли в компании Жаннетт Канар.
Вопрос. При чем тут воспоминания об этом посещении? Надо ответить на каверзный вопрос. А меня отвечать на такие вопросы не учили.
— Здравствуйте, мадам Мари! Вся ваша прекрасная семья в сборе! — воскликнула Ирэн, спеша полюбоваться малышами в колясках.
— Корону царя всех гастарбайтеров, гору золота, холм рубинов и крупный астероид лучшего в мире сыра!
Мари-Эллен поцеловала Камиллу. Девушки стали перешептываться, а потом обе схватили под руки Жаннетт и отошли в сторону.
Это сказала Кристина. Она пришла мне на помощь, дав нужный ответ.
— Мы немного пройдемся! — крикнула Мари-Эллен. — Не бойтесь, мадам Мари, за Камиллой мы присмотрим! До скорой встречи!
Кажется, в том, что она сказала, была шутка. Людям эти шутки нравятся. Они от них приходят в хорошее настроение.
Адриан отошел, чтобы поприветствовать Жана-Батиста Канара и Марка Лажуани, отца Амели. Трое мужчин, которых мало интересовали вышитые носовые платочки, кухонные полотенца и связанные крючком салфетки, пустились в оживленное обсуждение региональной велогонки «Боль д’Ор». Разумеется, они были страстными болельщиками своей команды.
Так и получилось.
Мари же переходила от прилавка к прилавку в сопровождении Лоры, которая была все так же немногословна. На многочисленные попытки свекрови завязать разговор она отвечала кратко и вежливо. Мари никак не удавалось пробить панцирь отчуждения, в который, казалось, спряталась молодая женщина.
Все журналисты дружно показали зубы, оживились, загомонили. Никто даже не посмотрел в сторону провокатора, которого охранники тащили к выходу. Быстро тащили.
— Сколько здесь прекрасных вещей, правда, Лора? — обратилась к невестке Мари. — Это — результат целого года работы! Девочки шьют и вышивают в рукодельне, под присмотром сестры Юлианны или сестры Мари-Этьен. И вот что я тебе скажу: мне никогда не забыть этих уроков шитья! Не забудет их и Коко Шанель!
Я понадеялась, что они ему там, где этого никто не будет видеть, что-нибудь оторвут, и поделом. Нечего вмешиваться в ритуал.
— Коко Шанель? — повторила Лора едва слышно. — Это имя мне незнакомо.
— Вы уверены в исходе поединка?
— Тебе наверняка приходилось читать о ней в журналах. У нее крупный Дом моды в Париже. В моде она произвела настоящую революцию! И, представь себе, я ее знала! Она была воспитанницей нашего приюта, когда мне было восемь. Ее вкус к шитью и к моде, возможно, родился здесь, в Обазине!
А вот это был уже вопрос по сценарию. Кажется, теперь можно было расслабиться.
Лора смущенно улыбнулась. И снова ей стало стыдно из-за своей неосведомленности. Она так остро ощущала себя неполноценной в присутствии свекрови, что практически не могла говорить. Она не находила слов и боялась показаться смешной. Все ее родственники со стороны мужа были к ней очень добры, и все же этого было недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Поль сообщал ей последние новости, советовал, какие книги читать… Однако же миром, где Лора расцветала, был мир партитур и нот. Музыка была ее стихией…
— Совершенно, — с готовностью ответила я. — Я могу дать любые гарантии.
— Мама! — вдруг раздался голос Матильды. — Посмотри на эти платочки! Они из натурального шелка, и такая великолепная тонкая вышивка!
— А что, если…
— Они и правда очень красивые! — сказала подошедшая к прилавку Лизон.
— Никаких «если». Он у меня узнает, что такое небо с овчинку. Я ему глаза выдавлю, я ему оторву хвост, я ему переломаю все кости до единой. В общем, я его порву… как это? А, вот… Я его порву, словно тузик грелку.
Жозетт затаила дыхание, надеясь, что ее изделия купят. Юная сирота так старалась, украшая эти платочки вышивкой в деревенском стиле!
7
Матильда вынула из своей кожаной сумочки кошелек, купила комплект платочков и протянула их Бертий.
Храм гастарбайтеров — это островок тишины и покоя. По крайней мере сейчас. А были времена… Впрочем, они прошли, эти славные времена, сотни лет назад. И конечно, все тогда было совсем не так и даже гастарбайтеры были совсем другими.
— Это тебе, дорогая! Я видела, что тебе они понравились, да и твоей маме тоже!
Стоп, вот только не нужно о прошлом. Мне нельзя отвлекаться. Сейчас я не имею права забывать о причине своего здесь появления, я обязан контролировать каждое свое движение. Главное — пути назад нет. На карту поставлена моя жизнь. Ни много ни мало. При таких ставках беспечность является излишней роскошью. Она оплачивается по самому высшему разряду.
— Спасибо, Матильда! — вздохнула Лизон. — Но Бертий еще слишком маленькая. Я их спрячу пока и дам ей через год или два, когда она подрастет и сможет их по достоинству оценить.
Ладно, не будем о грустном. У меня еще есть шанс выйти из этой заварушки сухим, и я окажусь форменным ослом, если им не воспользуюсь.
А покупателей на лужайке все прибывало. Помимо местных жителей любопытство и возможность совершить удачную покупку привлекло в аббатство обитателей соседних местечек — Бейна и Вергонзака. Мари увидела две семьи иммигрантов, о которых ей рассказывал муж, — Ковачей, приехавших из Венгрии, и Вандюренов из Бельгии. Оба мужчины работали в гранитном карьере Обазина. Они уже могли изъясняться на французском, чего нельзя было сказать об их супругах, молчаливых и очень сдержанных женщин. Дети же их быстро привыкли к жизни в Коррезе. Некоторые из них ходили в класс Мари. Она пояснила Лоре доверительным тоном:
Я остановился и осторожно понюхал воздух.
— Не перестаю удивляться успехам сына Мило Ковача! По диктантам у него оценки лучше, чем у многих здешних детей!